К биографии А. С. Грибоедова (Смирнов) — ДО

КЪ БІОГРАФІИ А. С. ГРИБОѢДОВА.

(Изъ неизданныхъ матеріаловъ Д. А. Смирнова).

Дмитрій Александровичъ Смирновъ (1819—1866) родился въ селѣ Сущевѣ, подъ Владимиромъ, въ имѣніи, купленномъ въ 1802 г. его бабкой по матери, Натальей Ѳедоровной Лачиновой (рожденной Грибоѣдовой), у отца автора «Горе отъ ума», дворянина Владимирской губерніи секундъ-майора Сергѣя Ивановича Грибоѣдова. Еще задолго до окончанія перваго отдѣленія философскаго факультета московскаго университета, въ 1841 г., заинтересовался онъ жизнью и дѣятельностью знаменитаго дяди своего Александра Сергѣевича Грибоѣдова (1795 4.I/30.I 1829). Мать Смирнова, Варвара Семеновна, приходилась по матери своей родной (помянутой Натальѣ Ѳедоровнѣ) въ родствѣ съ отцомъ и матерью писателя, принадлежавшими, какъ извѣстно, къ одному и тому же роду Грибоѣдовыхъ, но къ различнымъ его колѣнамъ (отецъ писателя приходился троюроднымъ дядей своей женѣ Настасьѣ Ѳедоровнѣ). Варвара Семеновна подходила по лѣтамъ къ юному поэту и, по выраженію Д. А. Смирнова, «почти что воспитывалась вмѣстѣ съ нимъ». Поэтому самыя интимныя свѣдѣнія о жизни, личности и дѣятельности Грибоѣдова Смирновъ имѣлъ возможность знать еще съ дѣтства. «Любовь къ этой высокой, свѣтлой, такъ рано и такъ мученически погибшей личности запала въ душу мою еще ребенкомъ и не оставляла никогда, напротивъ», признавался за нѣсколько лѣтъ до своей смерти Д. А. Смирновъ: «она становилась чѣмъ старѣй, тѣмъ сильнѣй». Онъ зналъ лично Настасью Ѳедоровну, мать писателя, жившую почти безвыѣздно въ Москвѣ и извѣстную тамъ по своему уму и рѣзкости тона (ум. 1833); въ 1840 г. познакомился съ испытаннымъ, вѣрнымъ другомъ его Степаномъ Никитичемъ Бѣгичевымъ (1785—1858), а у него въ домѣ съ докторомъ правъ Богданомъ Ивановичемъ Іономъ, или, какъ его коротко называли, докторомъ Джономъ, прожившимъ съ Грибоѣдовымъ 11 лѣтъ. Эти два старика до конца дней оставались вѣрны памяти А. С. Грибоѣдова и часто, сходясь вмѣстѣ, предавались самымъ задушевнымъ и оживленнымъ воспоминаніямъ о великомъ человѣкѣ.. Молодой студентъ, хорошо понимавшій цѣнность ихъ разсказовъ, записывалъ все, что слышалъ. Такимъ образомъ набралась у него «хотя небольшая, но такая тетрадь біографическихъ о Грибоѣдовѣ матеріаловъ, какой, конечно, нигдѣ нѣтъ». Затѣмъ онъ познакомился и разспросилъ о Грибоѣдовѣ такихъ авторитетныхъ свидѣтелей жизни автора «Горе отъ ума», какъ родную его сестру Марію Сергѣевну (по мужу Дурново), Андрея Андреевича Жандра (въ 1858—59 гг.), преданнаго друга и сотрудника въ раннихъ его литературныхъ опытахъ, знаменитыхъ артистовъ, М. С. Щепкина и И. И. Сосницкаго, знавшихъ лично страстнаго театрала, какимъ былъ геніальный драматургъ, князя В. Ф. Одоевскаго, двоюроднаго брата Грибоѣдова, С. П. Жихарева, переписывался съ вдовой писателя Ниной Александровной (рожденной княжной Чавчавадзе) и т. п. Весь этотъ болѣе чѣмъ 25-лѣтній трудъ Д. А. Смирнова, лелѣявшаго мысль «издать полную книгу о Грибоѣдовѣ, въ которую входила бы возможно полная его біографія, все, что было написано самимъ Грибоѣдовымъ, и все, что было писано о немъ (послѣднее, какъ особое къ книгѣ приложеніе)», — почти не увидѣлъ свѣта. Смирновъ страшно медлилъ съ печатаніемъ собраннаго имъ «богатства», отчасти благодаря службѣ, которая отняла у него въ первыя десять лѣтъ его жизни по окончаніи университета время и силы. (Онъ служилъ сначала въ канцеляріи орловскаго губернатора и былъ откомандированъ въ распоряженіе сенатора, ревизовавшаго Орловскую и Калужскую губерніи, а затѣмъ былъ выбранъ дворянствомъ въ должность засѣдателя владимирской палаты гражданскаго суда. Въ началѣ шестидесятыхъ годовъ былъ однимъ изъ самыхъ ревностныхъ мировыхъ посредниковъ). Отчасти ему хотѣлось, какъ и всякому біографу, работающему по первоисточникамъ, собрать все въ большемъ и большемъ количествѣ неизвѣстный матеріалъ о жизни своего знаменитаго дяди, и ему все казалось мало. Отчасти — и едва ли это было не главной причиной — онъ былъ, по собственному признанію, «связанъ» личными отношеніями къ тѣмъ близкимъ Грибоѣдову людямъ, которые пріучили его чтить память поэта и подѣлились съ нимъ всѣмъ, что знали о его жизни и что сберегли отъ его писательской дѣятельности. Даже единственную, напечатанную при жизни статью въ «Русскомъ Словѣ» (1859 г., NoN5 4—6) Д. А. Смирновъ опубликовалъ только послѣ смерти Бѣгичева. Статья эта называется «Черновая тетрадь Грибоѣдова», и ея цѣнность тѣмъ болѣе значительна теперь для біографовъ и издателей сочиненій Грибоѣдова, что подлинникъ, автографъ этой черновой, подаренный Бѣгичевымъ Д. А. Смирнову, сгорѣлъ. Смирновъ чуть не до конца жизни руководился соображеніемъ, что «вполнѣ говорить о Грибоѣдовѣ еще дѣйствительно рано, а говорить о немъ никогда не будетъ поздно» — и потому медлилъ. Тѣмъ временемъ его мысль объ изданіи полной книги о Грибоѣдовѣ осуществилъ, и довольно по тѣмъ временамъ удачно, Евграфъ Серчевскій (А. С. Грибоѣдовъ и его сочиненія. Сиб. 1868. Стр. 404). Послѣ выхода этой книги Смирновъ и помѣстилъ въ «Гусскомъ Словѣ» вышеназванную «Черновую тетрадь Грибоѣдова», задумавъ и подготовивъ еще двѣ новыя статьи по богатымъ матеріаламъ, хранившимся исключительно въ однѣхъ его рукахъ. Это были «Грибоѣдовъ и его критики», или — какъ называетъ онъ ее въ письмѣ къ князю В. Ф. Одоевскому — "Матеріалы для исторіи «Горе отъ ума», гдѣ сообщались во всѣхъ подробностяхъ: исторія изданія великой комедіи, текстъ ея съ варіантами по рѣдкостному автографу «Горе отъ ума», хранившемуся у С. Н. Бѣгичева, и всѣ появлявшіяся въ печати критическія о ней статьи. Габота эта «не вчернѣ, а только въ маломъ объемѣ» была написана въ 1858 г. Наконецъ, послѣдней статьей должны были появиться «Матеріалы для біографіи А. С. Грибоѣдова», гдѣ было что сказать Д. А. Смирнову. Статья эта могла устранить много сомнѣній изъ біографіи писателя и сообщить факты изъ поры его дѣтства и юности, остающіеся и донынѣ неизвѣстными біографамъ, благодаря утратѣ всего семейнаго архива Грибоѣдовыхъ. Статьи эти, однако, не были напечатаны вовсе. Изъ первой осталось въ рукописи лишь предисловіе къ «Горе отъ ума», написанное авторомъ въ 1851 г., вмѣстѣ съ текстомъ комедіи и варіантами, а изъ второй лишь полемическая статья въ защиту Грибоѣдова противъ обвиненій Д. В. Давыдова въ статьѣ М. Погодина — «А. П. Ермоловъ. Матеріалы для его біографіи» («Русск. Вѣсти.» 1863, XII). Она напечатана послѣ смерти автора въ «Бесѣдахъ Общества Любителей Россійской Словесности» (1868 г., выпускъ 2). Повидимому, автору пришлось считаться и съ интересами времени: въ концѣ 50-хъ и началѣ 60-хъ годовъ общественные и политическіе вопросы такъ овладѣли читающей публикой, что журналамъ было не до историческихъ матеріаловъ, какъ бы драгоцѣнны они ни были, да и спеціальныхъ историческихъ органовъ у насъ въ то время вовсе не существовало. Самъ Д. А. Смирновъ, поддавшись общему теченію, вступилъ вновь на службу въ почетную и интересную должность мирового посредника. Съ читающей публикой онъ подѣлился въ «Эпохѣ» 1864—65 годовъ своими «Отрывками изъ записокъ мирового посредника», напечатанными подъ псевдонимомъ «Владимиръ Нарпенскій». Въ томъ же журналѣ подъ своей фамиліей ему удалось помѣстить и разсказы историческаго характера подъ заглавіемъ «Изъ старинной бывальщины»: 1) Майданы. 2) Полотенце. 3) Меркулычъ. Еще ранѣе печатался онъ въ «Русской Бесѣдѣ» (1842 г., т. III. Разсказъ «Жизнь и смерть Ѳомы Ѳедоровича») и въ «Репертуарѣ русскихъ и Пантеонѣ европейскихъ театровъ» (1842 г., кн. XIII, «Проѣздъ черезъ Орелъ М. С. Щепкина»). Всю жизнь Смирновъ былъ страстный театралъ и съ большимъ вниманіемъ слѣдилъ за успѣхами нашей сцены и особенно драматическаго театра. Но матеріалы о Грибоѣдовѣ даже въ 1865 г. Д. А. Смирновъ считалъ невозможнымъ напечатать всѣ цѣликомъ, а печатать ихъ отрывками, по частямъ онъ не хотѣлъ, такъ какъ думалъ, что они могутъ получить истинный свой смыслъ и значеніе только во взаимной связи, въ общей сложности картины. Ранняя смерть на 47-мъ году жизни пресѣкла литературную дѣятельность Смирнова. Вдова его Софья Андреевна (рожденная Лихачева — 1828—1900), принимавшая всегда самое близкое участіе въ литературныхъ трудахъ мужа, передала послѣ его смерти матеріалы о Грибоѣдовѣ обществу любителей россійской словесности, состоящему при московскомъ университетѣ. Общество, напечатавъ одну указанную выше статью Д. А Смирнова въ своихъ «Бесѣдахъ» (1868 г., вып. 2), обѣщало напечатать въ слѣдующемъ же выпускѣ "Матеріалы къ исторіи «Горе отъ ума», но почему-то этого не исполнило. Въ 1874 г. рукописнымъ сборникомъ матеріаловъ Смирнова о Грибоѣдовѣ, хранившимся въ обществѣ, пользовался членъ общества, бывшій впослѣдствіи его предсѣдателемъ, нынѣ почетный академикъ Алексѣй Веселовскій для статьи "Очеркъ первоначальной исторіи «Горя отъ ума» («Р. Архивъ» 1874 г., кн. 6). Къ сожалѣнію, г. Веселовскій не перечислилъ, изъ какихъ именно бумагъ состоялъ тотъ сборникъ матеріаловъ, которыми онъ воспользовался, и далеко не обстоятельно выдѣлилъ при изложеніи тѣ заимствованія, которыя имъ были сдѣланы изъ этого источника. Правда, названная статья составилась изъ рѣчи, которую произнесъ авторъ, но и въ 1875 г., когда А. Веселовскій написалъ для «Русской Библіотеки» (изд. М. М. Стасюлевича, томъ V) біографію Грибоѣдова, онъ опять не сдѣлалъ (за исключеніемъ двухъ мѣстъ на стр. 118 и 191) точныхъ указаній на смирновскіе источники. Не было сдѣлано сносокъ и разъясненій въ этомъ смыслѣ и во второмъ изданіи тома V «Русской Библіотеки» въ 1878 г. Послѣ 1878 года общество и его члены долго не возвращались къ Грибоѣдову, а сборникъ рукописныхъ матеріаловъ тѣмъ временемъ исчезъ изъ библіотеки общества неизвѣстно куда, оставшись научно не использованнымъ. Случилось это, вѣроятно, въ промежутокъ между 1878 и 1888 г., такъ какъ въ 1889 г., когда этими матеріалами хотѣлъ воспользоваться И. А. Шляпкинъ для редактированнаго имъ изданія «Полнаго собранія сочиненій А. С. Грибоѣдова», — смирновскихъ рукописей, «несмотря на тщательныя поиски А. Веселовскаго въ библіотекѣ общества», уже не оказалось. (Шляпкинъ. Полное собраніе сочиненій А. Грибоѣдова. T. I, стр. 362). Ихъ нѣтъ въ обществѣ и понынѣ. Еще болѣе злая судьба постигла ту часть матеріаловъ о Грибоѣдовѣ, которая осталась по смерти Д. А. Смирнова въ его имѣніи. Здѣсь, кромѣ различныхъ матеріаловъ о Грибоѣдовѣ, принадлежащихъ рукѣ Смирнова, находились подлинники-автографы А. С. Грибоѣдова: «Дмитрій Дрянской» — первое юношеское произведеніе поэта, нигдѣ ненапечатанное (содержаніе его разсказано С. Н. Бѣгичевымъ въ его біографической запискѣ въ «Русскомъ Вѣстникѣ» 1892, августъ, стр. 307 и сл.), и помянутая выше «Черновая тетрадь Грибоѣдова», подробно описанная въ «Русскомъ Словѣ» (1859, № 4—6), но, повидимому, — если судить по отрывку изъ нея, какими-то путями попавшему въ рукописное отдѣленіе Публичной библіотеки (стихотвореніе «Прости, отечество»), — не съ достаточной полнотой использованная для печати. Бумаги эти хранились въ двухъ большихъ портфеляхъ и погибли безвозвратно: онѣ сгорѣли вмѣстѣ съ обширной библіотекой Д. А. Смирнова во время пожара имѣнія, случившагося около 1877 г. Уцѣлѣло изъ рукописей какимъ-то чудомъ очень немногое: 1) фамильные документы, относящіеся до родословной Грибоѣдовыхъ и родственныхъ имъ фамилій, 2) нѣсколько черновыхъ бумагъ Смирнова и копій съ подготовительныхъ матеріаловъ, собранныхъ для біографіи Грибоѣдова, и 3) обширная работа «Объ университетахъ въ Россіи и о 100-лѣтнемъ юбилеѣ московскаго университета». Изъ этихъ матеріаловъ, принадлежащихъ перу Д. А. Смирнова, помѣщены ниже: разсказы С. Н. Бѣгичева, Б. И. Іона, А. А. Жандра и И. И. Сосницкаго. Печатается этотъ матеріалъ съ благосклоннаго разрѣшенія, даннаго намъ сыномъ автора Ю. Д. Смирновымъ.

С.-Петербургъ. Январь 1909.

Н. В. Шаломытовъ.

I.

Разсказы С. Н. Бѣгичева и Б. Н. Іона. — Арестъ Грибоѣдова по дѣду 14 декабря. — Дорога съ фельдъегеремъ Уклонскимъ до Петербурга черезъ Москву а Тверь. — Четверостишіе Грибоѣдова о своемъ заключеніи. — Искусство Грибоѣдова очаровывать окружающихъ. — Прогулки Грибоѣдова къ Жандру изъ-подъ ареста по ночамъ. — Случай съ надсмотрщикомъ. — Оправданіе. — Слова императора Николая, сказанныя Грибоѣдову при аудіенціи. — Возвращеніе на Кавказъ. — Паскевичъ ждетъ Грибоѣдова въ Воронежѣ. — Предположенія Грибоѣдова о женитьбѣ на дочери частнаго пристава. — Дѣятельное участіе Грибоѣдова въ персидской кампаніи 1827—28 г.г. — Отношенія къ Аббасу-Мирзѣ. — Личная храбрость на войнѣ.

Любятъ старики Грибоѣдова! Очень любятъ! Цѣлые часы проходятъ иногда въ толкахъ о немъ, въ припоминаніяхъ, самыхъ наивныхъ, самыхъ добродушныхъ, согрѣтыхъ искреннею любовью къ предмету рѣчи — къ Грибоѣдову. И проходятъ незамѣтно. Одинъ — вѣроятно, въ сотый разъ — разсказываетъ другому какой-нибудь случай изъ жизни покойнаго Грибоѣдова, а другой — тоже въ сотый разъ — слушаетъ съ полнымъ вниманіемъ, съ любопытствомъ… И вдругъ что-нибудь покажется слушателю не такъ, и онъ перебиваетъ разсказчика: «Нѣтъ, нѣтъ, постойте! Вы перепутали». И разсказчикъ останавливается. И вотъ начинается споръ: «Это было тогда-то» или «это было такъ-то»… А я, питомецъ новыхъ идей, гражданинъ новыхъ поколѣній, слушаю эти разсказы и споры съ голоднымъ вниманіемъ, но — сохрани Боже — не съ голоднымъ вниманіемъ какого-нибудь беллетриста или фельетоннаго нравоописателя, нѣтъ. Я сознаю самъ въ себѣ искреннее глубокое чувство любви къ Грибоѣдову, да, во мнѣ это чувство сознательное, могу сказать, искушенное. И, слушая то, что черезъ… написать страшно. Неужели перо мое осмѣлится опредѣлить ту мѣру дней, которая отпущена на землѣ этимъ двумъ благороднымъ созданіямъ, этимъ двумъ старикамъ. Нѣтъ, дай Богъ имъ еще счастливыхъ много дней, какъ сказалъ нашъ Пушкинъ. Да, дай Богъ.

У Бѣгичева семейство: только 13 лѣтъ старшему сыну, а тамъ все малъ-мала меньше, какъ говоритъ русская поговорка. И надо видѣть, какой отецъ, какой умный, добрый и попечительный отецъ этотъ почтенный старикъ Бѣгичевъ. А старикъ Іонъ, докторъ правъ, воспитатель Грибоѣдова. Этотъ старикъ, ученый докторъ, нѣмецъ {Это указаніе на нѣмецкое происхожденіе Іоны свидѣтельствуетъ, что нѣмцы не переводились въ домѣ Грибоѣдова: 1) Сначала Петровиліусъ, «учительскій халатъ, перстъ указательный, сіяніе гуменца» котораго долго потомъ не могъ забыть поэтъ. 2) Th. Buhle, оказавшій сильное вліяніе въ университетѣ на автора «Горе отъ ума». 3) В. В. Шнейдеръ, товарищъ университетскій Грибоѣдова, впослѣдствіи профессоръ спб. университета. 4) Б. И. Іонъ, ученый педагогъ, любитель театра, былъ даже помощникомъ управляющаго нѣмецкимъ театромъ въ С.-Петербургѣ въ 1819 году. 5) Даже въ 1823 году при Марьѣ Сергѣевнѣ, сестрѣ писателя, была какая-то нѣмка въ московскомъ домѣ Грибоѣдовыхъ, что явствуетъ изъ приписки М. С., сдѣланной на запискѣ А. С. Грибоѣдова къ кн. В. О. Одоевскому: «Mon allemande étant sortie et le livre se trouvant, dans sa chambre…» (см. въ рукописномъ отдѣленіи Публичной библіотеки автографы Грибоѣдова)… Немудрено, что поэтъ воскликнулъ:

«Какъ съ раннихъ лѣтъ привыкли вѣрить мы,

«Что намъ безъ нѣмцевъ нѣтъ спасенья!»

или

«Что ничего нѣтъ выше нѣмца»,

какъ стояло въ первоначальной, московской редакціи «Горе отъ ума». Н. III.}, теплая и сама въ себѣ замкнутая душа, оплакалъ какъ-то, съ годъ, что ли, тому назадъ, смерть своего попугая. Въ этой почти дѣтской привязанности не видна ли самая гуманическая природа. И старикъ Іонъ написалъ стихи на смерть своего попугая. Надо видѣть ихъ, особенно слышать ихъ говорящими о Грибоѣдовѣ, чтобы ихъ полюбить. Ихъ позы и фигуры стоятъ иногда кисти Ванъ-Дейка.

1842 года, февраля 27, часовъ въ 10 вечера отправился я къ Бѣгичеву. Я засталъ его и старика Іона бесѣдующими въ кабинетѣ. Приняли меня, какъ и всегда, ласково. Слово за слово рѣчь зашла о Грибоѣдовѣ, и я услышалъ слѣдующее. 14 декабря 1825 года надѣлало, какъ извѣстно, много суматохи въ Россіи. На Грибоѣдова, между прочимъ, тоже пало подозрѣніе правительства. Въ февралѣ 1826 года прискакалъ въ Грузію къ А. Н. Ермолову курьеръ съ повелѣніемъ арестовать Грибоѣдова и отправить немедленно въ Петербургъ. Ермоловъ и Грибоѣдовъ, несмотря на различіе лѣтъ и поста, были связаны тѣсными отношеніями: съ глазу на глазъ они говорили другъ другу «ты». Прискакавшій курьеръ нашелъ за ужиномъ Ермолова съ гостями, въ числѣ которыхъ былъ и Грибоѣдовъ. Они ужинали запросто, весело и безпечно. Когда доложили Ермолову о пріѣздѣ курьера, онъ вышелъ изъ-за стола и, прочитавши депешу въ другой комнатѣ, возвратился блѣдный и встревоженный и вызвалъ къ себѣ Грибоѣдова. Грибоѣдовъ принялъ полученную Ермоловымъ вѣсть очень равнодушно. «Ступай домой, — сказалъ ему Ермоловъ: — я могу дать тебѣ только 2 часа свободнаго времени, сожги все, что можешь». Грибоѣдовъ отказался упрямо и рѣшительно, онъ не сдѣлалъ ни шагу изъ квартиры Ермолова и велѣлъ принести себѣ туда изъ своей квартиры нужныя вещи, платье, бѣлье, деньги и прямо изъ квартиры Ермолова поскакалъ съ курьеромъ въ Петербургъ. Видно, совѣсть была чиста. И въ самомъ дѣлѣ совѣсть его была чиста въ этомъ дѣлѣ. «Я говорилъ имъ, что они дураки» — вотъ слова Грибоѣдова, которыя всегда повторялъ Степанъ Никитичъ, говоря объ отношеніяхъ его къ заговорщикамъ. Грибоѣдовъ имѣлъ удивительную способность влюблять въ себя все его окружающее. Можно сказать смѣло, что все, что только было около него, любило его. И немудрено: это былъ такой высокій, чистый, человѣчественный характеръ. Еще прежде слыхалъ я отъ Бѣгичева, что товарищи Грибоѣдова по службѣ или, можетъ быть, просто люди знакомые, находившіеся такъ же, какъ и онъ, при особѣ Ермолова, отпуская Грибоѣдова въ Петербургъ съ прискакавшимъ за нимъ курьеромъ, крѣпко-накрѣпко наказывали этому курьеру довезти Грибоѣдова цѣла и сохранна, или никогда уже къ нимъ не показываться: этотъ курьеръ имѣлъ частыя порученія въ Грузію. Грибоѣдовъ, какъ видно, не очень безпокоился о томъ, что его ждетъ въ Петербургѣ, и хотѣлъ ѣхать не иначе, какъ a son aise. А можно ли было такъ ѣхать съ курьеромъ, присланнымъ взять его и доставить въ Петербургъ по подозрѣнію правительства? Однако такъ было, и Грибоѣдовъ ѣхалъ а son aise. Онъ ночевалъ въ Новочеркасскѣ, а какую штуку отшилъ въ Москвѣ, такъ это дѣйствительно можно только съ Грибоѣдовскимъ характеромъ. Вотъ она, по разсказу Бѣгичева. Пріѣхавши въ Москву, Грибоѣдовъ проѣхалъ прямо въ домъ Дмитрія Никитича въ Старой Конюшенной, въ приходѣ Потницы Божедомской. Онъ не въѣхалъ къ Степану Никитичу, вѣроятно, для того, чтобы не испугать его. Дѣльно! "Въ этотъ самый день, — разсказывалъ Бѣгичевъ, — какъ Грибоѣдовъ пріѣхалъ въ Москву, у меня былъ обѣдъ: съѣхались родные. Братъ Дмитрій Никитичъ долженъ былъ, разумѣется, обѣдать у меня же въ обществѣ родныхъ. Ждали мы его, ждали — нѣтъ! Сѣли за столъ. Во время самаго обѣда мнѣ вдругъ подаютъ отъ брата записку слѣдующаго содержанія: «Если хочешь видѣть Грибоѣдова, пріѣзжай, онъ у меня». На радостяхъ, ничего не подозрѣвая, я бухнулъ эту вѣсть за столомъ во всеуслышаніе. Зная мои отношенія къ Грибоѣдову, родные сами стали посылать меня на это, такъ неожиданно приспѣвшее свиданіе. Я отправился. Вхожу въ кабинетъ къ брату. Накрытъ столъ, сидитъ и обѣдаетъ Грибоѣдовъ, братъ и еще безволосая фигурка въ курьерскомъ мундирѣ. Увидалъ я эту фигурку и меня обдало холоднымъ потомъ. Грибоѣдовъ смекнулъ дѣломъ и сей же часъ нашелся. «Что ты смотришь на него?» сказалъ мнѣ Грибоѣдовъ, указывая на курьера. «Или ты думаешь, что это такъ просто курьеръ? Нѣтъ, братецъ, ты не смотри, что онъ курьеръ, онъ знатнаго происхожденія: испанскій грандъ Донъ-Лыско-Плѣшивосъ-ди-Париченца». Этотъ фарсъ разсмѣшилъ меня своею неожиданностью и показалъ, въ какихъ отношеніяхъ находится Грибоѣдовъ къ своему тѣлохранителю. Мнѣ стало легче. Отобѣдали, говорили. Грибоѣдовъ былъ веселъ и покоенъ какъ нельзя больше. «Ну, что, братецъ, — сказалъ онъ наконецъ своему тѣлохранителю: — вѣдь у тебя здѣсь есть родные, ты бы съѣздилъ повидаться съ ними». Тѣлохранитель былъ очень радъ, что Грибоѣдовъ его отпускаетъ, и сейчасъ же уѣхалъ. Мы остались одни. Первымъ моимъ вопросомъ Грибоѣдову было удивленіе, какими судьбами и по какому праву распоряжается онъ такъ своевольно и временемъ, которое уже не принадлежало ему, и особою своего тѣлохранителя. «Да, что, — отвѣчалъ мнѣ Грибоѣдовъ: — я сказалъ этому господину, что если онъ хочетъ довезти меня живого, такъ пусть дѣлаетъ то, что мнѣ угодно. Не радость же мнѣ въ тюрьму ѣхать». Грибоѣдовъ пріѣхалъ въ Москву въ 4 часа, около обѣда, а выѣхалъ въ 2 часа ночи. "На третій день, — прибавляетъ Бѣгичевъ, — послѣ проѣзда Грибоѣдова черезъ Москву я былъ у его матери Настасьи Ѳедоровны, и она съ обычной своей заносчивостью ругала Грибоѣдова: «карбонарій» и то, и се, и десятое. Проѣздомъ черезъ Тверь, какъ я отъ него узналъ послѣ, онъ опять остановился: у тѣлохранителя была въ Твери сестра, и они въѣхали къ ней. Къ счастью и несчастью Грибоѣдова, онъ, войдя въ комнату, увидѣлъ фортепіано и, глубокій музыкантъ въ душѣ, ученый теоретикъ, онъ не могъ вытерпѣть и сѣлъ за фортепіано. Девять битыхъ часовъ его не могли оторвать отъ инструмента. Въ Петербургѣ Грибоѣдова засадили въ главный штабъ. Скучно стало тамъ сидѣть Грибоѣдову. Можетъ быть, сознаніе правоты своего дѣла еще усилило эту томительную однообразную скуку и придало тотъ рѣзкій и желчный характеръ, которымъ такъ обличается всякое выраженіе Грибоѣдова. Вотъ четверостишіе, сказанное имъ въ этомъ грустномъ заключеніи:

По духу времени и вкусу

Я ненавидѣлъ слово рабъ:

Меня позвали въ главный штабъ

И потянули къ Іисусу 1).

1) Любопытно отмѣтить, что даже въ 1866 г. Д. А. Смирновъ, несмотря на то, что считалъ это четверостишіе общеизвѣстнымъ, находилъ, что его «неудобно» печатать, и не привелъ его. (См. Б. О. Л. Р. С. 1868, стр. 20).

Но и тутъ очарованіе личнаго характера Грибоѣдова не исчезло. Можетъ быть, тутъ-то оно и проявилось въ высшей степени. Правъ или нѣтъ былъ Грибоѣдовъ, но онъ все-таки содержался по подозрѣнію, все-таки былъ арестантомъ, и, Боже мой, какое было дѣло надсмотрщику, этой ходячей машинѣ, едва-едва разумѣющей приказанія начальства и только разумѣющей одно исполненіе, — какое ему было дѣло до личныхъ интересовъ арестанта. Какъ могъ онъ почувствовать какое-нибудь участіе къ одному изъ многаго множества своихъ кліентовъ? Вотъ что объ этомъ времени жизни Грибоѣдова разсказывалъ Бѣгичевъ: «Я сказалъ уже, что Грибоѣдовъ былъ глубокій музыкантъ и, сидя въ главномъ штабѣ, онъ такъ очаровалъ своего надсмотрщика, что тотъ выпускалъ его всякую ночь подышать сѣвернымъ воздухомъ, и Грибоѣдовъ всякую ночь ходилъ въ домъ Жандра ужинать и играть на фортепіано». Бѣгичевъ черезъ Жандра послалъ Грибоѣдову 1000 рублей. Да, вотъ до какой степени простиралась привязанность этого надсмотрщика къ Грибоѣдову и до чего доводила Грибоѣдова томительная скука заключенія. Вотъ еще фактъ и пресмѣшной. Я слышалъ это отъ Степана Ник. Бѣгичева. Грибоѣдовъ сидѣлъ въ одной и той же комнатѣ вмѣстѣ съ тремя, кажется, другими лицами не изъ сильно заподозрѣнныхъ. Разъ Грибоѣдовъ такъ сильно озлобился на свое положеніе, что громко разругалъ все и всѣхъ, кого только было можно, и выгналъ своего надсмотрщика, пустивъ въ него чубукомъ съ трубкой. Товарищи заключеннаго такъ и думали, что Грибоѣдовъ послѣ этой отчаянной вспышки погибъ. И ничего не было вѣроятнѣе. Однако, что же вышло? До какой степени привязался къ нему надсмотрщикъ? Черезъ полчаса или менѣе послѣ того, какъ Грибоѣдовъ пустилъ въ него чубукомъ, дверь полурастворилась, и надсмотрщикъ спрашиваетъ: «Александръ Сергѣевичъ, что вы еще сердиты, или нѣтъ?» Это разсмѣшило Грибоѣдова.

— Нѣтъ, братецъ, нѣтъ, — закричалъ онъ ему.

— Къ вамъ можно войти?

— Можно.

— И чубукомъ пускаться не будете?

— Нѣтъ, не буду.

Вотъ что дѣлалъ и что дѣлалось съ Грибоѣдовымъ во время его невольнаго затворничества. Оно продолжалось довольно долго. Грибоѣдовъ высидѣлъ 4 мѣсяца, пока тянулось слѣдствіе. Онъ былъ оправданъ, и государь призвалъ его къ себѣ и сказалъ ему: «Я былъ увѣренъ, Грибоѣдовъ, что ты не замѣшанъ въ этомъ дѣлѣ. Но если тебя взяли наравнѣ съ другими, это была необходимая мѣра. Отправляйся къ мѣсту своей службы. Жалую тебя надворнымъ совѣтникомъ и даю для проѣзда двойные прогоны». Милость государя была чувствительна для Грибоѣдова. Онъ попросилъ у царя листъ о пожалованіи его чиномъ и выдачѣ двойныхъ прогоновъ. Государь не отказалъ въ этой просьбѣ. Гдѣ этотъ листъ, куда онъ дѣвался, неизвѣстно. Грибоѣдовъ отправился къ своему посту вмѣстѣ съ Паскевичемъ, который былъ посланъ наблюдать, а впослѣдствіи и смѣнить знаменитаго Ермолова. Обстоятельства случайно поставили Грибоѣдова между ними. Связанный съ Паскевичемъ узами родства, онъ былъ связанъ съ Ермоловымъ узами дружбы. Зная скрытую цѣль поѣздки Паскевича, Грибоѣдовъ по врожденному чувству деликатности не желалъ, по крайней мѣрѣ, пріѣхать къ Ермолову вмѣстѣ съ Паскевичемъ. Для этого онъ отправился въ деревню къ Бѣгичеву, предварительно сказавши Паскевичу, что догонитъ его въ Воронежѣ. Грибоѣдовъ былъ твердо увѣренъ, что Паскевичъ не дождется его, однако тотъ дождался.

Не знаю, именно сколько времени пробылъ Грибоѣдовъ въ этотъ проѣздъ у Бѣгичева. Но, кажется, сюда слѣдуетъ отнести слѣдующій фактъ. «Я было чуть-чуть не женился въ Москвѣ», сказалъ Грибоѣдовъ Бѣгичеву. Это немножко удивило Бѣгичева. И вотъ Грибоѣдовъ разсказываетъ ему, что встрѣтилъ въ Москвѣ дочь какого-то частнаго пристава, которая похожа лицомъ на жену его Анну Ивановну, и даже задумалъ было жениться. Грибоѣдовъ очень уважалъ Анну Ивановну.

Какъ велико было участіе Грибоѣдова въ послѣдней персидской войнѣ (1826—28 гг.), объ этомъ мы говорить не станемъ. Жаль, а такъ всегда дѣлается, что слава принадлежитъ не главному, а старшему. Впрочемъ, такъ и быть должно. Превосходно знавшій персидскій бытъ и самый духъ народа и даже самую мѣстность, другъ Аббаса-Мирзы, Грибоѣдовъ былъ правою рукою Паскевича: и не будь этой руки, мы, можетъ быть, увидали бы, что Паскевичъ не… Всѣ движенія къ Аббасъ-Абаду, Эчміадвину и даже къ самой Эривани были подвигнуты рѣшительностью Грибоѣдова, который безпрестанно, такъ сказать, толкалъ впередъ Паскевича, не знавшаго ни персіянъ, ни мѣстности. Вотъ примѣръ. Когда Аббасъ-Мирза затворился въ Эривани, Паскевичъ, зная личныя отношенія Грибоѣдова къ персидскому наслѣднику, послалъ Грибоѣдова къ Аббасъ-Мирзѣ съ такого рода мирными предложеніями, на которыя послѣдній не согласился. Что же вышло? Грибоѣдовъ увидѣлъ, въ какомъ положеніи находилась Эривань; возвратясь, настоялъ на томъ, чтобы двинуться къ ней, обѣщая успѣхъ вѣрный. Эривань была взята, и Паскевичъ получилъ титло Эриванскаго.

Объ отношеніяхъ Грибоѣдова къ Аббасу-Мирзѣ должно сказать, что наслѣдникъ до такой степени привязался къ Грибоѣдову, что мѣшалъ даже ему заниматься дѣлами, или безпрестанно требуя его къ себѣ, или самъ приходя къ нему. «Мнѣ нѣтъ другого средства, какъ сказаться больнымъ, чтобы заниматься», говорилъ Грибоѣдовъ Іону.

Многіе ли также знаютъ о хладнокровной храбрости Грибоѣдова. Докторъ Іонъ мнѣ сказывалъ, что Паскевичъ въ письмахъ своихъ въ Москву жаловался, что «слѣпой (Грибоѣдовъ былъ очень близорукъ), не внимая никакимъ убѣжденіямъ, разъѣзжаетъ себѣ въ первыхъ рядахъ подъ пулями».

II.

Свиданіе съ докторомъ правъ Б. И. Іономъ 2 марта 1842 г., — Дуэль изъ-за танцовщицы Истоминой Шереметева съ гр. Завадовскимъ. — Причина дуэли. — Ночной визитъ Истоминой къ Завадовскому и Грибоѣдову при содѣйствіи послѣдняго. — Вмѣшательство Якубовича. — Описаніе дуэли на Волновомъ полѣ. — Смертельная рана Шереметева. — Слова Каверина. — Угроза Якубовича. — Встрѣча Грибоѣдова съ Якубовичемъ въ Тифлисѣ. — Дуэль. — Грибоѣдовъ и Якубовичъ ранены, — Причины катастрофы 30 января 1829 г. — Укрывательство въ посольскомъ домѣ русской подданной. — Лакеи Грибоѣдова и персидскія женщины. — Самозащита Грибоѣдова передъ смертью, — Встрѣча съ Булгаринымъ.

Это было въ 1817 г. Истомина была извѣстная танцовщица на петербургской сценѣ. Какъ всѣ театральныя героини, а тѣмъ болѣе балетныя божества, Истомина имѣла поклонниковъ и обожателей. Счастливѣйшимъ изъ нихъ былъ Вася Шереметевъ (не графъ). Этому Басѣ, traditur, досталась она intacta: пусть такъ, но дѣло вотъ въ чемъ. Грибоѣдовъ и Іонъ жили вмѣстѣ. Іонъ въ это время сдѣлался директоромъ нѣмецкаго театра въ Петербургѣ и переселился куда-то поближе къ театру. Грибоѣдовъ переѣхалъ къ Завадовскому. Истомина бывала часто въ квартирѣ Грибоѣдова вмѣстѣ со своимъ обожателемъ, и всѣ трое обходились en ami. Грибоѣдовъ и не думалъ ухаживать за Истоминой и мѣтить на ея благосклонность, а обходился съ нею запросто по-пріятельски и короткому знакомству. Переѣхавши къ Завадовскому, Грибоѣдовъ послѣ представленія взялъ по старой памяти Истомину въ свою карету и увезъ къ себѣ въ домъ Завадовскаго. Какъ въ этотъ же самый вечеръ пронюхалъ нѣкто Якубовичъ, храброе и буйное животное, этого не знаютъ. Только Якубовичъ толкнулся сейчасъ же къ Васѣ Шереметеву и донесъ ему о случившемся, прибавляя, что Грибоѣдовъ привезъ Истомину къ Завадовскому и, стало быть, для него хлопочетъ. Пьяные прикатили въ домъ къ Завадовскому Якубовичъ съ Шереметевымъ, завязалась ссора, и дѣло дошло до картели. Завадовскій и Шереметевъ должны были стрѣляться. На мѣсто дуэли вмѣстѣ съ Завадовскимъ поѣхали Грибоѣдовъ, Іонъ и еще кое-кто. Барьеръ былъ на 12 шагахъ. Первый стрѣлялъ Шереметевъ и слегка оцарапалъ Завадовскаго: пуля пробила бортъ сюртука около мышки. По вѣчнымъ правиламъ дуэли Шереметеву должно было приблизиться къ дулу противника еще на 5 шаговъ. Онъ подошелъ. Тогда многіе стали довольно громко просить Завадовскаго, чтобы онъ пощадилъ жизнь Шереметеву. «Я буду стрѣлять въ ногу», сказалъ Завадовскій. «Ты долженъ убить меня, или я рано или поздно убью тебя», сказалъ ему Шереметевъ, услышавшій эти переговоры. «Chargez mes pistolets», прибавилъ онъ, обращаясь къ своему секунданту. Завадовскому оставалось только честно стрѣлять по Шереметеву. Онъ выстрѣлилъ, пуля пробила бокъ и прошла черезъ животъ, только не навылетъ, а остановилась въ другомъ боку. Шереметевъ навзничь упалъ на снѣгъ и сталъ нырять по снѣгу, какъ рыба. Видѣть его было жалко. Но къ этой печальной сценѣ примѣшалась черта самая комическая. Изъ числа присутствовавшихъ при дуэли былъ Каверинъ, красавецъ, пьяница, шалунъ и такой сорвиголова и бреттеръ, какихъ мало. Онъ служилъ когда-то адъютантомъ у Бенигсена и проказилъ въ Гамбургѣ до того, что былъ цѣлому городу и околотку извѣстенъ подъ именемъ «краснаго гусара». Бенигсенъ долженъ былъ послѣ спровадить эту удалую голову, потому что отъ нея никому житья не было. Когда Шереметевъ упалъ и сталъ въ конвульсіяхъ нырять по снѣгу, Каверинъ подошелъ и сказалъ ему прехладнокровно: «Вотъ те, Васька, и рѣдька!» Пуля легко была вынута тутъ же припасеннымъ медикомъ. Якубовичъ взялъ эту пулю и, положивъ ее въ карманъ, сказалъ Завадовскому: «Это тебѣ». Шереметевъ прожилъ послѣ дуэли немного болѣе сутокъ. Онъ непремѣнно хотѣлъ видѣть Грибоѣдова и когда тотъ пріѣхалъ къ нему, то Шереметевъ просилъ у него прощенія и помирился съ нимъ. Отецъ Шереметева, зная распутную жизнь сына, объяснилъ государю, что ожидалъ своему сыну подобнаго конца, и просилъ простить всѣхъ участвовавшихъ въ этомъ дѣлѣ. Государь простилъ всѣхъ, но поджога Якубовичъ былъ сосланъ на Кавказъ. Еще до отъѣзда онъ въ разговорахъ съ другими грозилъ, что Грибоѣдову эта шутка не пройдетъ даромъ. Судьба велѣла Грибоѣдову встрѣтиться съ Якубовичемъ на самомъ, такъ сказать, первомъ шагу въ Тифлисѣ, потому что очень скоро послѣ этого дѣла Грибоѣдовъ былъ тамъ, отправясь на службу. Только что онъ пріѣхалъ въ Тифлисъ и вошелъ въ какую-то ресторацію, какъ чуть ли не на лѣстницѣ встрѣтился съ Якубовичемъ. Грибоѣдовъ сказалъ ему, что слышалъ объ его угрозахъ, и просилъ раздѣлки. Они стрѣлялись. Якубовичъ былъ легко раненъ. Грибоѣдову пуля прошибла ладонь лѣвой руки близъ мизинца. Послѣ, чтобы играть на фортепіано, онъ долженъ былъ заказать себѣ особую аппликатуру.

Причина ужасной, мученической смерти Грибоѣдова все еще остается непроницаемой тайной. Убили русскаго посланника — и пусть его убила азіатская чернь, все-таки это фактъ небывалый. Между условіями мира, заключеннаго Россіей съ Персіей, было слѣдующее: всѣмъ русскимъ, желающимъ возвратиться въ отечество, персидское правительство долл: но было давать свободный пропускъ безъ малѣйшей задержки и насилія. Въ числѣ женъ одного персіянина была русская, которая пожелала возвратиться на родину. Персіянинъ не пускалъ ее. Она ушла отъ него, и Грибоѣдовъ принялъ ее въ посольскій домъ. Въ народѣ дикомъ это возбудило негодованіе, которое, однако, держалось скрытно, въ состояніи глухого возмущенія, до слѣдующаго случая. Разъ въ базарный день лакеи Грибоѣдова затронули что-то персидскихъ женщинъ. Искра попала въ порохъ. Пошла рѣзня. Приступили къ дому Грибоѣдова. Онъ, _ видя опасность, кинулся навстрѣчу бунтующей черни съ пистолетами и ятаганомъ, но, увидѣвши превосходство цѣлой массы, скрылся и заперся въ какой-то бесѣдкѣ вмѣстѣ съ нѣсколькими русскими. Бесѣдку подожгли. Разломали ли у этой бесѣдки двери, растворилъ ли ихъ самъ Грибоѣдовъ, неизвѣстно. Извѣстно только, что когда приспѣлъ отрядъ шаховой гвардіи подъ начальствомъ капитана для усмиренія черни, Грибоѣдовъ и всѣ русскіе, въ томъ числѣ 150 человѣкъ казаковъ, составлявшихъ почетный караулъ Грибоѣдова, погибли. Шахъ наложилъ на дворъ трехдневный трауръ. Хозревъ-Мирза, какъ извѣстно, былъ въ Россіи для личнаго объясненія съ государемъ, но Грибоѣдова уже не стало…

Черезъ годъ послѣ пріѣзда въ Петербургъ я встрѣтился (19 ноября 1842 г.) съ Булгаринымъ у Межевича, къ которому пріѣхалъ обѣдать. Булгаринъ тутъ но обѣдалъ, онъ пробылъ какой-нибудь часъ и уѣхалъ. Но въ продолженіе этого часа мы говорили о Грибоѣдовѣ. Мы сидѣли въ кабинетѣ Межевича. Свѣча стояла недалеко отъ стѣны, гдѣ висѣлъ портретъ Грибоѣдова. Булгаринъ, ходя по комнатѣ, взялъ свѣчу и поднесъ ее къ портрету. «Вамъ это лицо должно быть хорошо знакомо», сказалъ я ему. Онъ, разумѣется, отвѣчалъ утвердительно. Цѣльнаго не было нечего. Обращу вниманіе на главное въ разговорѣ моемъ съ Булгаринымъ, который вскорѣ послѣ смерти Грибоѣдова назвалъ себя его другомъ. Доселѣ я думалъ, что существуетъ только одинъ автографъ «Горе отъ ума» у Бѣгичева. Теперь нашелся еще другой — у Булгарина. Межевичъ, передавая мнѣ это извѣстіе, сказалъ, что на этомъ автографѣ рукою Грибоѣдова написано: «Тебѣ, мой Ѳаддей, отдаю мое Горе». Существованіе этого автографа у Булгарина подтверждено мнѣ имъ самимъ при этой нашей встрѣчѣ. Кромѣ автографа «Горе отъ ума», по словамъ Булгарина, у него находится множество разныхъ бумагъ, собственноручныхъ Грибоѣдова, бумагъ, которыя напечатать невозможно. Булгаринъ очень вѣрно выразился, сказавъ, что Грибоѣдовъ родился съ характеромъ Мирабо. Разсмотрите глубже эти слова и въ основаніи ихъ вы откроете истину. Булгаринъ не читалъ, какъ мнѣ сказывалъ, біографіи Полевого. Онъ презираетъ Полевыхъ, какъ это можно видѣть изъ словъ его, и отрицаетъ ихъ знакомство съ Грибоѣдовымъ. «Человѣкъ прошелся какъ-то съ нимъ (Кс. Полевымъ) по саду… а они ужъ и пишутъ», сказалъ онъ насмѣшливо. Портретъ, приложенный при изданіи Полевого, списанъ, по словамъ Булгарина, съ портрета, находящагося у Маріи Сергѣевны Дурново, а этотъ послѣдній съ портрета, находящагося у Булгарина.