Старое старится, молодое растет (Потанин) — ДО

Старое старится, молодое ростетъ.

Томъ первый.

ГЛАВА I.

Все начинается съ начала, — начну же и я съ него. Мой мальчикъ родился. Ничто не предшествовало его обыкновенному рожденію: не приготовлялись за полгода, не толковали объ этомъ за цѣлый мѣсяцъ, не приглашали ни акушеровъ, ни ученыхъ по книгамъ повивальныхъ бабокъ, не шушукали въ дѣвичьей барыньки съ дѣвками, не ходили даже слуги на ципочкахъ и не орали во все горло: «тише ты, лѣшій! что ломишься? барыня-то тово».... Словомъ, не было этого ничего. Мать попросту, безъ затѣи, родила его въ банѣ; бабушка-повитушка, поймавши на руку новаго живаго человѣчька, съ любовью перевернула его вверхъ брюшкомъ; посмотрѣла на краснаго шевелящагося рака; перекрестила его большимъ крестомъ «во имя Отца и Сына и Святаго Духа» и не утерпѣла — напророчила, что онъ будетъ счастливецъ, потому что родился въ сорочкѣ. Мало того, она въ то же время успѣла и пошутить съ новенькимъ внучкомъ своимъ, лежащимъ въ корытѣ и, пересыпая все это молитвами, назвала его даже кряхтѣлкой и самодовольно надъ нимъ проворчала: — «о, штобъ те, Христосъ съ тобой! какой крикунъ-то вышелъ».

Эта девяносто-девяти-лѣтняя бабушка-пророчица называлась Сампсониха, и самъ полиціймейстеръ не быль столько извѣстенъ дворникамъ и купцамъ, какъ Сампсониха всему городу по женской линіи. Все будущее-второе поколѣніе выкладывалось на руки Сампсонихѣ, какъ будто всѣ родители хотѣли сказать ей: «на, бери и коверкай нашихъ ребятишекъ, какъ ты тамъ знаешь, по своему».

Впрочемъ надобно отдать и справедливость Сампсонихѣ. Никто такъ ловко не умѣлъ швырять подъ церковь пупочикъ дѣтскій, затѣмъ чтобъ новорожденный внучекъ ея былъ преклоненъ къ церкви; никто такъ важно и пользительно не умѣлъ спрыскивать ребятишекъ отъ глазу или притки; никто такъ наставительно не поучалъ молодыхъ супруговъ и матерей обходиться съ новорожденными, какъ бабушка Сампсониха. Всѣ эти дѣтскіе крики, притки, грыжи, младенческія собачьи старости и всякія лихія болѣсти Сампсониха звала рѣшительно какъ пять свои пальцевъ: а что касается до леченія этихъ дѣтскихъ недуговъ, такъ даже сама полиціймейстерша, и та присылала за Сампсонихой въ ту рѣшительную минуту, когда молодой ея докторъ, прописавши всѣ рецепты, разводилъ наконецъ надъ ребенкомъ руками да только ахалъ. Ну, да намъ нечего высчитывать великія достоинства многолѣтней опытности бабушки-повитушки, — вамъ достаточно сказать одно: къ Сампсонихѣ обращались за совѣтомъ и въ ту несчастную минуту, когда молодымъ супругамъ не давалъ Господь Богъ дѣтей. И въ ту несчастную минуту Сампсониха отдѣлывалась какъ будто смѣшками, да все какъ-то шутя приговаривала: «ну, ужъ на этотъ счетъ будьте у меня безъ сумленія; я вамъ докладываю, что мной останетесь оба предовольны; у меня есть спрыгъ-трава, такъ нетолько что иное — замки желѣзные и тѣ безъ ключа раскидываются на двое; а это? — тьфу! прости Господи! — вотъ что мнѣ это ваше дѣло; — стоитъ только вонъ мой корешекъ волшебный подпустить, такъ сію минуточку, все такъ само собой и yдалится»....

Вотъ какова была Сампсониха.

Что же касается до того, чтобъ, напримѣръ, приворожить добраго молодца, или заставить полюбить красную дѣвицу! такъ на этотъ счетъ у Сампсонихи была тоже приворотъ-трава, которая просто за пятакъ, такъ приковывала на всю жизнь одного человѣка къ другому, какъ собаченку на цѣпь. Какъ же за все за это не чтить было Сампсониху? Не дивитесь же послѣ того, что Сампсониха обходилась съ новорожденными своими внучатами вовсе не церемонясь. Вотъ и теперь: растопыривъ пеленочку, она принялась укладывать въ нее маленькую каракулю, а чтобы внучекъ ея не барахтался, она сперва вытянула его за ноги, по-солдатски, потомъ такъ подсунула ему въ брюхо, что тотъ, бѣдный, крикнулъ и наконецъ, свернувъ его въ трубку, прибавила въ знакъ любезности: «наткось, пострѣленышъ, ишь, какой, не дается еще, — корючится туда же!» — Затѣмъ Сампсониха принялась затягивать внучка своего покромкой и наконецъ такъ его закрутила, какъ закручиваютъ у васъ однихъ только буяновъ на масляницѣ, такія навертѣла на него вериги мученическія и такіе подворотила подъ него рубчатые подгузки, на случай всякій, что у маленькаго вытаращились даже глазенки и такъ разинулся ротишко, какъ будто онъ усиливался выговорить Сампсонихѣ: — «что ты, старуха? изъ ума, что ли, выживаешь, — вѣдь ты меня задушишь, наконецъ?» — За что Сампсониха, перекрестивши еще разочикъ внучка своего, прихватила его еще и за носъ, въ знакъ какой-то чертовщины, а потомъ, пошептавши еще молитвы и показавши его матери, чтобъ и та улыбнулась на свое произведеніе, засунула его наконецъ въ темный уголъ и, нахлобучивая шубенкой, шепнула ему на ухо: — «ну теперича спи, Христосъ съ тобой!»

Но въ томъ-то и дѣло, что маленькому живому человѣчку уже не спалось. Онъ вѣрно понялъ, что значитъ жить, и потому для начала опять крикнулъ, а затѣмъ закатился во все горло кричать. Изъ этого безтолковаго крику бабушка вывела разовъ два мудрыхъ заключенія: первое, слѣдуетъ дать ребенку жвачку, называемую сосочкой, — что Сампсониха тотчасъ устрояла сама изъ жованой моркови и хлѣба съ солью; второе, слѣдуетъ ребенка скорѣе «окстить», авось онъ тогда будетъ посмирнѣе. Со вторымъ Сампсониха обратилась къ отцу и даже настращала его, что внучекъ ея, пожалуй, этакъ до крещенія и съ крику зайдется.

— Окстить, говоритъ, надо, да и порѣшать все разомъ. «Вотъ это такъ дѣло», подумалъ отецъ и пошелъ искать куму да кума.

Какъ обыкновенно это всегда бываетъ, нашелъ онъ кума вмѣстѣ съ кумою, и въ тотъ же день за вечерню кумъ да кума, да бабушка-наставница потащили маленькаго нехристя въ церковь, тамъ окрестили его въ холодной водѣ и молодой попъ назвалъ его Васильемъ. Старая Сампсониха не любила молодыхъ безбородыхъ поповъ, и потому оказалась чѣмъ-то недовольна и сердита. — Старуха даже нахмурилась, когда подступила къ молодому попу съ запросовъ, чтобы тотъ растолковалъ ей: «простой ли внукъ ея Василій, или Василій Блаженный, или Василій Великій, который живетъ какъ-то о святкахъ, подъ новый или на новый годъ?» — На что попъ молодой ласково началъ толковать неотвязчивой старушонкѣ, что внукъ ея отнюдь не простой Василій, а именно Великій, тотъ самый, который живетъ на святкахъ и бываетъ имянинникъ на другой день Васильева вечера. Толкованіе Сампсониха вѣрно поняла ясно, потому что, уходя, поклонилась стриженому попу такъ низко, какъ только кланяются старыя маркизы своимъ бритымъ молодымъ аббатамъ.

Дорогою кумъ, перекрестясь на паперти, съ улыбкой замѣтилъ было кумѣ, что у нихъ теперь завелся новый сынокъ крестный — Вася; кума безъ улыбки отвѣтила куму: «слава Богу; жаль только, что дѣти-то все мрутъ у нихъ; шутка ли, вотъ ужь это, кажется, пятнадцатый!» — На что Сампсониха тотчасъ строго плюнула черезъ плечо, налѣво, важно прошептала надъ своимъ внучкомъ какую-то молитву и какъ будто про себя добавила: «не пятнадцатый, а семнадцатый, и все мои». — Тѣмъ и кончился весь разговоръ надъ новымъ христіаниномъ.

Крошку Васю изъ церкви опредѣлили въ избу. Тамъ за курникомъ пожелали отцу съ матерью выросталъ сына большимъ, а Сампсонихѣ, за бабушкиной кашей, пожелали внука женить да побывать у внучатъ его тоже на покоѣ. Тамъ же крошечный Вася началъ по-маленьку осматриваться да оглядываться, да знакомиться со всякой всячиной, какъ всякій изъ насъ на новомъ мѣстѣ, или въ новомъ городѣ. Къ счастію же Васи, тятя съ мамой были люди самые простые, они вовсе не думали о томъ, что такое сквозные вѣтры, да простуды, да скарлатины, да всякая весенняя и осенняя дрянь, безъ разбору нападающая на дѣтей боярскихъ, а потому и не такъ-то заботливо и мучительно укрывали сыночка отъ холоду и свѣту, что-то слишкомъ скоро выпустили его на свѣтъ божій — ко всей дворнѣ на руки. И пошелъ Вася въ ходъ, какъ новый мѣдный грошъ, которымъ всякій любуется сначала.

Вотъ какъ началось воспитаніе ребенка. Сперва заботливый отецъ выбралъ мѣсто и ввернулъ въ матицу кольцо, чтобъ Васю своего повѣсить. Въ кольцо это онъ продѣлъ веревку, повисѣлъ сперва на ней самъ, а потомъ увѣрилъ Сампсониху, что внучекъ ея не сорвется. Къ веревкѣ этой Сампсониха подцѣпила какую-то четырехъугольную штуку, похожую на маленькій чердачокъ на бесѣдкѣ, гдѣ, вмѣсто крыши, исправляла должность красная мамина юбка, а вмѣсто стропилъ — четыре бѣлые сыромятные ремни. Въ бесѣдкѣ этой Сампсониха съ молитвой устроила новому внучку своему постельку, да такую спокойную, что на ней можно было засыпать рѣшительно такъ нее беззаботно, какъ курочкѣ на шесточкѣ, и стоило только не вертѣться, то рѣшительно никогда не выпадешь и не бякнешься землянымъ комомъ объ-полъ. Въ новое жилище Васи первая залѣзла по поясъ Сампсониха сама и, несмотря на ея вѣчнымъ потокомъ журчащія молитвы, не вытерпѣла — выбранила-тамъ кума скупущимъ жидоморомъ, за то будто бы, что тотъ положилъ такой толстый посеребреный крестъ такому славному внуку, каковъ былъ у ней Вася. Впрочемъ крестъ этотъ, съ материнымъ образковъ Богородицы, Сампсониха прицѣпила къ сыромятному ремню, чтобы безтолковый Вася почаще посматривалъ на Бога; на шею же новому христіанину, вмѣсто креста, которыя будто бы все упирается въ бокъ, Сампсониха повѣсила на гайтанъ змѣиную головку, или куколку, затѣмъ, чтобъ у маленькаго легче рѣзались зубы. А въ куколку, какъ въ ухо, Сампсониха еще и пошептала.

За Сампсонихой тотчасъ полѣзли въ колыбельку къ Васѣ и прочія старухи; тѣ, посматривая безтолковому въ глаза, толковали ему все какіе-то «агунюшки» да «гулюшки», да попаивали его молочишкомъ изъ рожечка жестянаго, до того зеленаго внутри, какъ сама веницейская ярь. Потомъ принялись за Васю и молодыя бабенки; тѣ даже отрѣзывали и пальцы отъ старыхъ барыниныхъ перчатокъ, да устраивали изъ этихъ пальцевъ лайковыхъ подобіе какихъ-то сосцевъ, которые засыхали на рожкѣ и дѣлались тамъ жостки, какъ сапожишики, размоченные въ бугульминской грязи. Эти питательные сосцы зубастыя бабенки разгрызали, какъ орѣхи, и, такимъ образомъ уже размягчивши, смѣло засовывали ихъ въ ротъ Васѣ. Если же и это наконецъ было Васѣ не по вкусу и онъ начиналъ выталкивать угощеніе изо рта языкомъ; то бабенки принимались кормить его жеваной кашей съ пальца, тютюшкать да пришлепывать, чтобы она, родная, поплотнѣе укладывалась въ чемоданъ маленькаго человѣчка. Такимъ-то образомъ скоро наконецъ познакомилась съ Васей и вся дворня, и всѣ стали покармливать его соленымъ и горькимъ, кислымъ и прѣснымъ, и всѣмъ, чего только хотѣлъ маленькій забавникъ. Стали иногда даже тормошить мякинькаго Васю такъ, что онъ у нихъ крякалъ, стали иногда утѣшать его отъ плача, приговаривая уже, какъ, человѣку толковому: «а вонъ огонекъ-то какой красненькій, смотри-ко; а вонъ собачка-то, авъ, авъ, какъ полаиваетъ, слушай-ко!» — И Вася все смотрѣлъ и все слушалъ, а иногда и самъ задумывалъ выразить свое собственное мнѣніе — болталъ языкомъ непонятный вздоръ, что бабы и старухи находили не только очень толковымъ и забавнымъ, а даже увѣряли всѣхъ, что Вася начинаетъ намекать, — значитъ, скоро будетъ говорить. А одна голосистая бабенка даже взвизгнула, когда здоровый и развитый Вася въ первый разъ задумалъ оказать ей свой талантъ и двинулся по избѣ на своимъ запяткахъ, какъ на салазкахъ; она даже турманомъ полетѣла на погребъ, чтобъ разсказать матери, какъ Вася ея выкинулъ новую штуку — ползетъ.

За такіе таланты Вася, тятя и мама служили ему какъ вѣрные слуги. Чуть лишь проснется сыночикъ, все ужь готово: и титя, и рожокъ, и тюря, и горшокъ съ кашей, и кусочикъ сахарцу, и все, что только послаще; чуть заблажитъ и не хочетъ онъ сласти — тотчасъ готовы игрушки, карты, картинки, красная шапочка, сафьянные сапожки, а не то, такъ и отецъ съ прутомъ, и мать съ угрозами: «съѣсть бирюкъ, унесетъ солдатъ, идетъ попъ!» Захочетъ ли Вася поплакать — и тятя, и нами утѣшатъ его, приласкаютъ и въ-пухъ расцалуютъ; захочетъ ли онъ посмѣяться — ему улыбаются оба; захочетъ ли онъ и баиньки — сама родная убаюкаетъ его на груди своей, припѣвая родимую пѣсенку; даже когда заснетъ онъ — благословеніе ея и Божіе вѣетъ благодатнымъ сномъ надъ его колыбелью. А Боже сохрани, если Вася дѣлался боленъ! — отецъ со слезами несъ свѣчу за престолъ Божіей Матери, а мать тотчасъ давала обѣты идти въ Калухановку къ чудотворной иконѣ.

Хорошо было жить прошеному и молевому дитяткѣ Васинькѣ въ первые годы его младенческой жизни; посмотримъ, каково-то будетъ ему дальше.

Такъ прошло три года. Вася пересталъ ѣздить по избѣ на четвернѣ; старухи выучили его сперва стоять дыбки, а потомъ отъ нихъ же онъ выучился ходить на заднихъ лапкахъ и даже бѣгать, по-бабьи переваливаясь, да по-старушечьи спотыкаясь. Отъ нихъ-же Вася выучился и говорить, да такъ рѣчисто, что вся дворня прозвала его — «говорокъ». Мало того, онъ даже выучился разбирать хорошее и скверное: онъ, напримѣръ, пересталъ безъ разбору глодать и уголь и мѣлъ, онъ очень хорошо заскусилъ, что сальные огарки, которые онъ прежде ѣдалъ запросто, какъ колбасу, не такъ вкусны, какъ соусъ и пирожное, которые живутъ тамъ на кухнѣ, у Анхимыча. Вася повадился ходить за ними черезъ сѣни на кухню къ Анхимычу.

Анхимычъ былъ поваръ крайне добродѣтельный; онъ готовъ былъ весь барскій обѣдъ употчивать въ Васю и все-таки ему казалось, что онъ еще не угостилъ; а Іоновна, жена его, бездѣтная старушонка, до того была чадолюбивая баловница, что себя отдала бы на съѣденіе Васѣ, и все-таки ей казалось, что она его не употчивала. Часто вдвоемъ старики сходились надъ Васей, хватали его подъ руки, усаживали, какъ старосту на свадьбѣ, для угощенія, и въ это трудное для нихъ время, сокрушаясь сердцемъ, рѣшительно недоумѣвали, чѣмъ бы его наконецъ еще напичкать. Тамъ-то Вася и распозналъ окончательно, что такое эти соблазнительные миндальные закорюки и крючья, на которые съ такою любовью посматриваетъ въ окошко къ будочнику бѣдный петербургскій чиновникъ; тамъ-то Вася и пробовалъ все, что ему подставляли; ѣлъ, конечно, только то, что больше было ему во вкусу, и наконецъ, когда уже слишкомъ приступали къ нему съ гостепріимствомъ и угощеніемъ, онъ упорно начиналъ проситься къ мамѣ домой, и даже часто хныкалъ отъ французскаго обѣда. А Іоновна уже понимала, что «домой» значитъ — въ общую людскую избу, въ особый чуланъ, отгороженный тамъ для помѣщенія дворецкаго Павла Кузьмича и жены его, ключныцы Марѳы Семеновны, и тотчасъ отводила туда его, нѣжно приговаривая ему сверху въ голову: «ну, ну, золотой мой, пойдемъ, пойдемъ, что-ли, ужь къ мамѣ, — нечего съ тобой ужь больше дѣлать!»

Именно нечего было дѣлать. Вася и самъ зналъ хорошо, что стальные крючья, закорюки и загогулины канальски подманиваютъ къ себѣ человѣка; ну, а все-таки огурецъ съ медомъ, толокно съ молокомъ, орѣхи въ патокѣ и маковники медовые гораздо слаще, — это потому конечно, что они мамины.

Такъ прошло еще съ-полгода, и крутъ Васиныхъ познаній еще болѣе расширился. Кромѣ сѣней и кухни, Вася узналъ наконецъ, что на божьемъ свѣтѣ есть еще и дворъ, а на дворѣ этомъ — амбаръ и погребъ, куда часто побѣгиваютъ и тятя съ мамой; онъ даже зорко высмотрѣлъ, что въ тятиномъ амбарѣ стоитъ на полочкѣ образъ Николая-чудотворца, да тутъ-же лежатъ: долото, подкова, факелъ, бирка, да два ржавые гвоздя, а у мамы, въ темной ямѣ — въ погребѣ — растутъ и морковка, и рѣпка и все этакое, что можно и въ ротъ запустить. Мало того онъ даже скоро смѣкнулъ, что въ тятинькиномъ амбарѣ не такъ то сладко, какъ въ маменькиномъ погребѣ: изъ мамина погребѣ часто прилетали въ Васино брюхо и яблочко съ вареньцемъ, а изъ тятинькина амбара тащили все только мѣшками овесъ. Но и этого всего мало; самъ тятя еще далѣе развилъ познанія Васи. Онъ, напримѣръ, однажды сказалъ: «экой ты, братецъ, дурачокъ еще у меня! не все же вѣдь на свѣтѣ вольномъ только погреба да амбары: это вонъ конюшни называются, въ нихъ лошадки живутъ, а это вонъ барскій домъ называется, въ немъ живутъ сами господа». — О господахъ Вася имѣлъ уже понятіе; онъ видалъ часто, какъ тятя съ мамой бросали ложки за столомъ, давились недожеванымъ кусочкомъ и бѣжали куда-то, испуганные, спрашивая одинъ другаго: «никакъ баринъ кричитъ?» И признаться, сначала Вася думалъ, что баринъ — это тотъ самый бука-то и есть, которымъ стращала его бабушка по дядѣ Чудиха, да ужь послѣ какъ-то дѣло-то разъяснилось. Разъ отвели Васю въ барскія хоромы — поздравить господъ съ праздникомъ и поцаловать ручку у барина и барыни; Вася внялъ наставленіямъ родительскимъ, пошелъ собственными глазами посмотрѣть что за птицы эти господа; и хотя тупо и глупо, но все-таки понялъ, что на свѣтѣ въ самомъ дѣлѣ есть господа, и что имъ даже понравилось, какъ онъ ловко и громко чмокнулъ ихъ въ ручку. Кромѣ-того онъ увидалъ тамъ, что господа его и такъ живутъ, какъ тятя съ мамой и Іоновна съ Анхимычемъ, и что у нихъ гораздо свѣтлѣе и наряднѣе, нежели у него въ избѣ, даже и пахнетъ-то тамъ какъ будто не жаренымъ, а Вася рѣшилъ наконецъ, что ему не мѣшало-бы туда и почаще поживать.

И вотъ сперва изрѣдка да робко, а потомъ посмѣлѣе и каждодневно, Вася началъ пѣшешествовать мелкимъ шагомъ черезъ барское парадное крыльцо, черезъ залъ, черезъ гостиную наконецъ, отыскивалъ тамъ маму, и нисколько не стѣсняясь присутствіемъ барина съ барыней, ходилъ за мамой и, прицѣпляя себя карманомъ къ родительскому подолу, пищалъ ей вслѣдъ: «и мнѣ кафенку дай!»

Добродушные, старосвѣтскіе помѣщики Василіи Ивановичъ и Марья Александровна, любя свою экономку и ключницу Mapѳушу, почти всегда ласкали маленькаго Васю, гладили его иногда по головкѣ и даже часто говорили: «а, Василій Павлычъ пришелъ! здравствуй, Василій Павлычъ, здравствуй!» — и Василій Павлычъ, иногда дико, а иногда и важно раскланивался, мазалъ носомъ и губами барскія ручки и даже выучился шаркать ножкой, что господамъ очень нравилось и они часто смѣялись.

Нерѣдко Марья Александровна спрашивала Марѳушу: «чего проситъ твой Василій Павлычъ?»

И Марѳуша съ улыбкой должна была сознаться въ глупости своего любимца Василья Павлыча: «да что, сударыня, кофею проситъ, — туда же какъ люди.»

На что Марья Александровна почта всегда отвѣчала одинаково: «ну, что же, Марѳуша? а ты налей ему.»

— Да погодитъ, сударыня, не больно, чай, баринъ какой, отнѣкивалась довольная мама.

— Ну вотъ еще новости — погодитъ? — когда погодитъ: онъ маленькій, ему ждать нельзя долго, — подай-ко сюда чашку-то съ водой, я сама ему налью.

И дѣйствительно, добрая Марья Александровна часто и сама наливала въ воду сливокъ или молока, или отдавая матери кофейные остатки, съ достовѣрностію увѣряла, что гущу можно и подварнуть — она для Васи еще очень годится. При чемъ Васѣ въ подачку жаловалось кусочикъ сахарцу. Такимъ-то манеромъ Вася каждодневно, какъ въ кандитерской, выпивалъ порцію гущи и, свободно прохаживаясь по всѣмъ комнатамъ, посматривалъ да попѣвалъ, а иногда, какъ модный гость, валялся даже и по дивану, задирая кверху ноги. Въ эту свободную пору жизни маленькій Вася былъ еще такого мнѣнія, что общественныя приличія — это такіе пустяки, на которые рѣшительно не стоитъ обращать вниманіе. А потому, когда ему все надоѣдало, онъ, не церемонясь много, начиналъ просто хныкать и проситься съ мамой домой. Тогда ужь Марѳуша непремѣнно должна была его проводить. Если же, Боже сохрани, Марѳушѣ ни было времени заняться своимъ Васильемъ Павлычемъ, то онъ такъ начиналъ рявкать, что мама должна была непремѣнно на-скоро зажимать ему ротъ горстью или затыкать салфеткой, вытаскивая его иногда въ сѣни, и обыкновенно всегда заканчивая такимъ нравоученіемъ: "ты дуракъ, Васька, у меня: кто же плачетъ при господахъ, глупый ты этакой? да еще ревешь ты этакъ! я тебя высѣку за это въ другой разъ! пошелъ въ избу, не смѣй у меня и проситься сюда больше никогда, — слышишь! «

Но это были только мамины острастки. Завтра обыкновенно все забывалось; утромъ чесали Васѣ голову; скоблили и вычищали подъ носомъ и снова посылали къ господамъ съ наказомъ: „смотри же, голубчикъ сынокъ, не забудь, поцалуй ручку-то у барина съ барыней.“ И Вася опятъ шелъ, и опять выпивая порцію гущи, или милостиво былъ отжалованъ костяной карамелькой.

Скоро Вася выучился ходить и за ворота: ему, видите, весьма было нужно встрѣчать тятю, которые, возвращаясь съ базару, обыкновенно приносилъ гостинецъ. Для этого Вася всегда уткой выступалъ на встрѣчу и, любопытно заглядывая ему въ глаза, допрашивалъ: „остинцевъ-то принесъ?“

— Принесъ, мой другъ, принесъ; пойдемъ-ко домой, задавятъ тебя еще тутъ, господа поѣдутъ, говорилъ обыкновенно тятя съ улыбкой и при этомъ вручалъ ему ковригу, широкую и толстую, исписанную какъ скрижаль, которую Вася торжественно, и высоко, несъ къ мамѣ на показъ. — Скоро, очень скоро узналъ Вася все великое достоинство тятькиныхъ коврижекъ, и приладился ходить за ними еще и черезъ дорогу, ку сосѣду-барину — прокурору.

Почему это было такъ — я вамъ сейчасъ разскажу. Отецъ Васи быль, что называется, проныра и какъ-то особенно умѣлъ всегда обратить на себя вниманіе. Онъ, напримѣръ, кумѣ всегда кстати шилъ ботиночки на крѣпость, да такія, которыя и по имени называлъ трехгодовалыми; зато всегда былъ увѣренъ въ томъ, что кума не откажется крестить у него хоть въ двадцатый разъ; куму, напримѣръ, онъ подносилъ когда въ подарочекъ живенькаго подлещика своего собственнаго лову — за то былъ увѣренъ въ томъ, что и подлещикъ его сыграетъ ему какую нибудь штуку; барину часто, утромъ, подставлялъ къ постели раковъ въ рѣшетѣ, да такихъ молодцевъ, что Василій Иванычъ, отдергивая босыя ноги господскія съ изумленіемъ проговаривалъ: „откуда ты, братъ, Павелъ, откапываешь такихъ чертей, прости Господи?“ — а Павелъ только крякалъ, да подумывалъ про себя, что и раки вѣдь вывезутъ ему современемъ. — Положимъ, сосѣдъ раковъ не любилъ; ну за то любилъ онъ дичь, а жена его, прокурорша, такъ безъ дичи и жить не могла; а это Павлу Кузьмичу было тоже на руку. Павелъ Кузьмичъ самъ былъ стрѣлокъ и какъ-то ужъ повадился лучшую дичь свою относить въ подарокъ къ прокурору. Между нами будь сказано, эти подарки обходились сосѣду подороже покупки, — ну да это все ничего. Это все потому, что губернаторы, предсѣдатели и прокуроры вообще любятъ честь, — поэтому имъ все равно, хоть дичь неси, но лишь бы это было съ почтеніемъ; они и дичь вашу примутъ по уваженіе, они и за нее отблагодарятъ васъ при случаѣ по-министерски. Павелъ Кузьмичъ и это также смѣкнулъ, а потому не только самъ таскалъ свои подарки къ прокурору, даже часто для своей собственной потѣхи и Васю обвѣшивалъ бекасами да чирками, да посылалъ его впередъ, въ видѣ разнощика съ сапогами; а самъ, съ отеческой улыбкой слѣдуя за нимъ и растопырочкой забѣгая впередъ, отворялъ ему дверь и одобрительно вводилъ сынка за шею въ прокурорскую прихожую. Было же это всегда или подъ праздникъ царскій, когда у прокурора обѣдали чиновники, или подъ именины прокурора, или еще важнѣе — подъ именины самой прокурорши. Всякій конечно догадывается, что прокуроръ любилъ за это дворецкаго Павла и даже вскрикивалъ: „a! Павелъ Кузьмичъ, здравствуй! что, братецъ, съ дичью пришелъ? спасибо тебѣ, спасибо, родной мой!“ — При этомъ конечно, прокуроръ не забывалъ гладнуть по головкѣ и Васю, если тотъ, попадалъ ему подъ руку, и всегда при такой оказіи дарилъ ему двугривенный съ ковригой, или полтину серебромъ да почтенный вяземскій пряникъ, величиною съ вывѣску надъ лѣстницей, на которой написано: „фхотъ“.

До поводу этихъ заманчивыхъ сосѣдскихъ пряниковъ часто случались съ Васей анекдоты и приключенія, почерпнутыя изъ ручейка житейскаго, конечно такія же маленькія, какъ и онъ самъ, но все-таки необходимыя здѣсь для полной связи моего разсказа.

Разъ, напримѣръ, прокурорскій казачокъ, Прошка, попросилъ у Васи пряничка попробовать и однимъ хваткомъ такъ его отпробовалъ, такую, бестія, выхватилъ зубами круговину, что Вася не вытерпѣлъ, заплакалъ даже отъ досады, — такъ это было больно! Казалось, легче, если бы онъ типнулъ самаго Васю, нежели такой прекрасный прокурорскій подарокъ. А въ другой разъ такъ и еще было хуже. Вмѣсто Прошки вдругъ откуда-то появилась большая дворная собака: сперва было такъ вѣжливо подошла къ Васѣ, даже вильнула хвостовъ въ знакъ знакомства и истинной къ нему дружбы, а потомъ невѣжливо, по-собачьи, выхватила изъ рукъ прокурорскій подарокъ и, даже не благодаря, утащила его тотчасъ куда-то подъ амбаръ — полакомиться. Вася ужасно испугался такого разбойничьяго нападенія, а закричалъ: „со-ба-ка!“ — маминька съ тятинькой тотчасъ прибѣжали на звонкій его крикъ, бросились освидѣтельствовать и руки, и ноги, и прочія части тѣла: не откусила ли проклятая собака, не испортила ли — дьяволъ — ребенка? Когда же въ наличности оказалось, что Вася былъ совершенно цѣлъ, то страхъ прошелъ у тяти съ мамой, и они, узнавши истинную бѣду, скоро успокоили Васю родительскими ласками и другой запасной ковригой. Во всѣхъ такихъ случаяхъ обыкновенно являлась Іоновна, и она была для Васи какъ само утѣшеніе. Іоновна тотчасъ разсказывала ему сказки: „скрипи-скрипи нога, скрипи липовая“ и „дѣтушки-козлятушки“… И если не плясала передъ Васей въ утѣшеніе, такъ только собственно потому, что въ ея лѣта плясать ужъ было какъ-то грѣхъ, — а то и пѣла и говорила, и, несмотря на старость свою и дребезжащій разбитый голосъ, даже блеяла сама, какъ настоящая коза! — Чудо, какъ было весело Васинькѣ въ эту минуту; чудо, какъ весело слушать Іоновнины сказки. Такъ бы и жилъ все этакъ, да слушалъ, да вѣчно смѣялся!

Не все однакоже въ жизни Васиной были только сладости, пришло наконецъ въ свою очередь и горе. Чортъ знаетъ откуда, летучка какая-то въ родѣ наполеоновской козлиной породы прилетѣла и сѣла къ Васѣ на подбородокъ; летучку вздумали, по совѣту Сампсонихи, присѣкать огнивомъ, и изъ этого выходило что-то забавное до слезъ. При каждомъ ударѣ въ кремень, брызги огня такъ летѣли и въ носъ, и въ рогъ, и въ глаза, что Вася отдергивалъ назадъ голову, на подобіе лошади съ норовомъ, или морщился на манеръ того, какъ будто онъ нюхнулъ тертаго хрѣну. Вслѣдъ за летучкою — не знаю, откуда и зачѣмъ — въ родѣ бобовъ насѣли на руки бородавки. О бородавкахъ Іоновна отозвалась такъ, что на руки насадили ихъ лягушки, въ то время, какъ ея милый Вася купался въ оврагѣ въ Сибиркѣ, и что она теперь припомнила, что бородавки эти слѣдуетъ лѣчить выжиганіемъ зажженнаго березоваго прута. Эта дьявольская операція была гораздо позабористѣе первой. Леченіе Іоновны здѣсь заключалось вотъ въ чемъ: березовый прутъ, взятый непремѣнно изъ голика, обжигали до краснаго угля; уголь этотъ, какъ мѣхами, раздували въ два рта сама мама и Іоновна, и потомъ уже всовывали его въ бородавку такъ, чтобы она зашипѣла. Сами можете представить, какъ отдергивалъ Вася руку, когда его ужаливала такая штука. Я слыхалъ только одно, что при каждомъ втыканіи угля въ бородавку маленькій мальчуганъ такъ южалъ, какъ поросенокъ въ мѣшкѣ.

Послѣ такихъ операцій Вася уже, конечно, долго плакалъ, а по поводу новыхъ огорченій начинались опять новыя утѣшенія. Іоновна окончательно заманивала Васю въ свои помѣстья, на кухню, и такъ его безсовѣстно по-купечески окармливала, что бѣдный ребенокъ хлопалъ только глазенками, и ужь ничего не могъ выговорить, какъ только одно, что у него болитъ брюхо и голова. О болѣзняхъ брюха и головы Іоновна разсуждала такъ, что это все отъ чернаго глазу глазуна — лихаго человѣка, и что милаго Васю непремѣнно слѣдуетъ спрыснуть. А за этимъ начиналось тотчасъ шептанье у дверной скобы, да прысканье, да фырканье холодной водой прямо въ рожицу Васи, такъ что испуганный мальчуга, моргая глазенками, подумывалъ только: „что за чертовщину онѣ со мной дѣлаютъ?“ — Часто, какъ мученика, водили Васю даже подъ куриный насѣетъ, по вечернимъ и утреннимъ зарямъ, и тамъ мама съ Іоновной такія надъ нимъ строили штуки, которыя никакъ не могутъ придти въ голову даже и самоновейшему и самомоднѣйшему французскому врачу. Но и этого всего наконецъ мало: злодѣи-господа уговорили еще маму привить Васѣ оспу, и мама, какъ ни отнѣкивалась, однако вынуждена была согласиться. И вотъ еще новое горе.

Пришелъ старикъ въ очкахъ, нечесаный и небритый; наточилъ ножичекъ объ стеклышко; сердито посмотрѣлъ Васѣ въ глаза и еще сердитѣе вскрикнулъ: „пораньше бы надо!“ Потомъ засучилъ рукавъ и давай у Васи рѣзать руку. Вася испугался, закричалъ, задрягалъ даже ногами, бросился головой въ брюхо къ мамѣ, къ Іоновнѣ наконецъ; а мама съ Іоновной точно съ ума сошли — сцѣпили его обѣ за руки и такъ подъ ножикъ-то и подталкиваютъ. Еще, къ счастію Васи, старикъ-то попался вѣрно добрый: покололъ немножко руку-то, да какъ плюнетъ на ножикъ, обтеръ его объ полу, крякнулъ и захрипѣлъ опять: „ну, ничего, молодецъ, небось“, — теперь ужъ все....» И въ самомъ дѣлѣ завернулъ онъ лѣниво въ бумажку свое нападательное оружіе; засунулъ въ боковой карманъ жилета; почесалъ той же рукой за галстукомъ щетинный подбородокъ; протянулъ къ тятѣ руку за бѣленькимъ грошикомъ; сказалъ спасибо, мотнулъ годовой и ушелъ домой.

Вася съ удовольствіемъ посмотрѣлъ за нимъ въ окошко и даже подумалъ: «а вѣрно добрый былъ; попадись-ко я этакъ другому — ухъ! на-прочь бы отрѣзалъ руку-то!»

Долго слѣдилъ еще Вася глазами за старикомъ, задавая себѣ вопросъ: «а что, если воротится? — вѣдь убѣгу въ подпечекъ, право, такъ!» — Но видя, что тотъ и не думаетъ возвращаться, Вася пересталъ высматривать темные закоулки чулана и, какъ ребенокъ, скоро успокоился и скоро забылъ свое горе.

Между тѣмъ оспа созрѣла, руки разболѣлись, маленькій баловень плакалъ и бередилъ ихъ, и еще больше блажилъ оттого, что его не пускали даже и кувыркаться. Но какъ въ мірѣ все имѣетъ свои конецъ, то и это также окончилось. Васю наконецъ выпустили на свободу, и онъ тотчасъ отправился къ своимъ господамъ засвидѣтельствовать имъ свое нижайшее почтеніе и даже шаркнуть передъ ними ножкой.

Барыня, Марья Александровна, вѣрно обрадовалась приходу Васи, потому что пригласила его къ себѣ въ будуаръ, подвела къ красивому рѣзному столику, выдвинула ящикъ и предложила Васѣ взять изъ него на выборъ, что онъ захочетъ. Въ ящикѣ лежали конфекты, золотыя монеты и ея дорогіе брильянты. Вася на все посмотрѣлъ; казалось, обо всемъ подумалъ; даже что-то пофилософствовалъ и вытащилъ наконецъ за вихоръ самую красную и самую дрянную конфетку. Барыня расхохоталась; позвала ключницу Марѳушу и съ ней вмѣстѣ еще простодушно посмѣялись надъ безтолковостью Вася, — а Вася простодушно хотѣлъ конфетку. И сталъ Вася по прежнему похаживать къ господамъ своимъ, да утѣшать ихъ своими безтолковыми пѣснями, въ родѣ такой: "сватъ Данило — посконное рыло, " да безпорядочными ребячьими разсказами въ родѣ того, какъ «генералъ Лобковъ леталъ до облаковъ, да просилъ боговъ о заплатѣ долговъ, а боги отказали — ни слова ему не сказали.»

Часто случалось, Василій Иванычъ пальцемъ подзоветь Васю къ себѣ, заставитъ его повторять скоро вывороченное на изнанку слово: «ракъ-я-ду», а потомъ, вслушавшись въ рѣчь его, внезапно захохочетъ во все басистое гордо. Часто случалось, Марья Александровна пальчикомъ подзоветъ Васю къ себѣ и заставитъ выговорамъ трудныя для него три слова: «шитъ колпакъ не по колпаковски», и когда Вася, переконфуженный, замѣшавшись, понукаетъ свой непослушный язычишко выговорить: «непокал-кал-покаковски», — Марья Александровна засмѣется надъ нимъ и даже заставитъ его это забавное слово повторить. А за всѣ такія забавы Василій Иванычъ и Марья Александровна, въ знакъ ласки и привѣта своего, жаловали Васѣ къ великому празднику ситцу на рубашонку, а къ именинамъ, когда онъ приходилъ съ поклоннымъ кренделемъ, такъ и коленкорцу на штанишки.

И когда случалось также, что Марья Александровна зазоветъ Васю къ себѣ въ спальню для забавы. Тутъ она велитъ, напримѣръ, поймать ему за хвостъ муху. Вася подкрадется, хватитъ и окажется, что муха улетѣла; — онъ слѣдитъ за мухой глазами, а Марья Александровна слѣдитъ за его глазами. Въ другой разъ, она укажетъ на пустой потолокъ розовымъ своимъ пальчикомъ и скажетъ Васѣ ласково: «Вася, посмотри, какая тамъ летаетъ милая пестрая бабочка». — И Вася, какъ любитель пестрыхъ бабочекъ, смотритъ вверхъ, ищетъ глазами на пустомъ потолкѣ бабочку и дивится, что ея тамъ нѣтъ. А это было вовсе неудивительно, потому что Марью Александровну занимали въ это время не бабочки, а что-то другое: Марья Александровна всегда почти при этомъ обращалась къ сестрѣ своей, Софьѣ, съ вопросомъ такого рода: «не правда ли, Софи, какіе у него хорошенькіе глазенки? — Смотри еще туда, Вася». — И Вася еще смотритъ. А старая дѣва Софи всегда отдѣлывалась отъ сестры своей длиннымъ университетскимъ разсужденіемъ о глазахъ съ поволокой и о ихъ привлекательномъ выраженіи, а иногда даже заканчивала и тѣмъ, что на свѣтѣ, во всю свою жизнь, она видѣла одни только глаза — это глаза уланскаго корнета Шипстикова.

Часто также случалось, что Марья Александровна трепала Васю по щекѣ, гладила ему шею, поднимала пальчикомъ голову за подбородокъ и даже гладила его по головѣ, если голова не была намазана масломъ. Она даже рекомендовала Васю съ отличной стороны гостямъ своимъ. Но при гостяхъ всегда случались такія обстоятельства: или Вася не можетъ выговоритъ, какъ его зовутъ, и сколько ни допытываются, все какъ будто стыдно выговорить ему слово: «Вася», или, заупрямившись, на всѣ вопросы гостей не отвѣтитъ ни полслова, — какъ обыкновенно это всегда бываетъ со всѣми дикими дѣтьми простолюдиновъ, которыя конфузятся, — или наконецъ гости были такъ важны, что рѣшительно не хотѣли знакомиться съ Васей и даже не обращали на него никакого вниманія. Во всѣхъ такихъ случаяхъ Марья Александровна слегка брала Васю за рукавъ, отводила къ двери и, по своему всегдашнему мягкому обращенію спальни, говорила ему ласково: «Э, какой ты сталъ вдругъ глупый — ничего не говоришь, ступай туда....» Не знаю изъ любви, или страху, но только Вася всегда соглашался съ мнѣніемъ Марьи Александровны, никогда не упрямился, никогда не навязывался съ своимъ знакомствомъ къ гостямъ важнымъ и тотчасъ же уходилъ «туда». — А куда — онъ ужь зналъ, и не медля же отправлялся къ мамѣ въ дѣвичью. За что даже въ догонку часто слышалъ, какъ Марья Александровна говорила объ немъ гостямъ своимъ важнымъ: «а прекрасный будетъ мальчикъ».