Первые шаги (Станюкович) — ДО

I.

Онъ торопливо вышелъ изъ вагона третьяго класса, этотъ заспанный, смуглолицый, мѣшковатый молодой человѣкъ съ небольшой шелковистой бородкой, въ неказистомъ сѣромъ макферланѣ, и, щуря свои большіе, лучистые черные глаза, на секунду пріостановился, любопытно озираясь вокругъ, и затѣмъ рѣшительно двинулся въ толпу пассажировъ, прибывшихъ вмѣстѣ съ нимъ въ Петербургъ съ утреннимъ московскимъ поѣздомъ, въ августѣ 188* года.

И костюмъ, и манеры, и нѣсколько растерянный видъ — обличали провинціала. Онъ былъ средняго роста, плечистъ, плотенъ, очень недуренъ собой, и въ своей потертой «сомбреро», изъ-подъ которой выбивались славные черные кудри, сильно смахивалъ на итальянца, хотя ни одного итальянца въ числѣ его предковъ не считалъ и былъ коренного русскаго происхожденія.

Звали его Павломъ Стрепетовымъ.

Молодой человѣкъ медленно подвигался въ многолюдной толпѣ, и на его широкомъ румяномъ лицѣ, дышавшемъ здоровою свѣжестью ранней молодости, отражалось чувство радости и смущенія. Ему было и весело и жутко, что онъ, наконецъ, въ Петербургѣ, куда стремился, полный надеждъ, устроить свою судьбу. И пока глаза его машинально останавливались на спинахъ и затылкахъ тѣснившихся передъ нимъ людей, въ головѣ нашего молодого человѣка проносились все тѣ же мысли, которыя не оставляли его во все время длиннаго путешествія изъ Самары, откуда, ровно десять дней тому назадъ, старушка-мать и подростки-сестры провожали своего любимца Павлика со слезами и съ надеждами, что Павликъ скоро порадуетъ ихъ вѣстями о полученіи мѣста.

…«Разумѣется, онъ скоро получитъ мѣсто. Гдѣ же и хлопотать, какъ не въ Петербургѣ? Требованія вѣдь у него скромныя, мечты не заносчивыя. У него, слава Богу, дипломъ, въ прошломъ никакихъ «исторій» — и вдобавокъ, рекомендательныя письма!.."

И Стрепетовъ нащупалъ боковой карманъ, цѣлы ли эти сокровища,

…«Письма чего-нибудь да стоютъ! Сейчасъ видно, что не съ вѣтра человѣкъ. И, наконецъ, эта двоюродная тетушка Валентина Марковна!.. Въ случаѣ крайности, можно и къ ней обратиться, — пусть похлопочетъ…"

Вѣроятно, подъ вліяніемъ такихъ утѣшительныхъ мыслей, молодой человѣкъ даже ускорилъ шаги и отважно проталкивался впередъ, словно закипая нетерпѣніемъ поскорѣе предъявить Петербургу рекомендательныя письма вмѣстѣ со своей особой, преисполненной добрыми намѣреніями приложить куда-нибудь молодыя силы и завоевать себѣ кусокъ хлѣба.

Стрепетовъ былъ почти уже у дверей, гдѣ особенно тѣснилась публика, какъ вдругъ остановился съ видомъ человѣка, не то пораженнаго внезапной мыслью, не то обронившаго бумажникъ съ деньгами. Не особенно обращая вниманіе на толчки, онъ повернулъ голову и искалъ глазами кого-то въ толпѣ, напиравшей сзади.

— Нашли мѣсто для наблюденій, нечего сказать! Да проходите же куда-нибудь, милостивый государь! — проговорилъ надъ самымъ его ухомъ какой-то пожилой господинъ тѣмъ придирчивымъ, раздражительнымъ тономъ, какимъ умѣютъ говорить петербуржцы и особенно чиновники.

«Милостивый государь» стремительно бросился въ сторону и чуть-было не сшибъ съ ногъ маленькую, толстенькую старушку съ огромнымъ букетомъ цвѣтовъ въ одной рукѣ и кудрявой собаченкой въ красной попонѣ — на другой. Получивъ, несмотря на самыя добросовѣстныя извиненія, брюзгливое старушечье: «невѣжа!», Стрепетовъ выбрался, наконецъ, изъ толпы и, раскраснѣвшійся и сконфуженный, стараясь однако сохранить видъ полнѣйшаго равнодушія, вытянулъ впередъ голову, вглядываясь въ проходящихъ пассажировъ....

Вдругъ радостная улыбка разлилась широкой волной по его лицу, засвѣтилась чѣмъ-то дѣтскимъ въ глазахъ и добродушно растянула ротъ, открывая рядъ сверкающихъ бѣлизною зубовъ. И въ то же мгновеніе молодой человѣкъ громко, слишкомъ даже громко для чиннаго Петербурга, крикнулъ, махая въ толпу шляпой:

— Римма Михайловна! Римма Михайловна!

Проходившій мимо высокій, худой, франтоватый молодой человѣкъ, въ полосатомъ длиннополомъ пальто-халатѣ съ многочисленными пелеринками, даже вздрогнулъ отъ этого неожиданнаго окрика. Онъ смѣрилъ Стрепетова быстрымъ насмѣшливымъ взглядомъ черезъ монокль, усмѣхнулся и довольно громко проговорилъ, обращаясь къ своему спутнику:

— Голосиста святая провинція. Вѣрно, новый пѣвчій. Теноръ di forza!

«Провинція», не думавшая поступать въ «пѣвчіе», хотя и вспыхнула, но не обратила вниманія на насмѣшку, торопясь навстрѣчу къ стройной, небольшого роста молодой женщинѣ, которая плывущей, граціозной походкой, нѣсколько удивленная и сконфуженная, шла къ молодому человѣку.

«Волнуясь и спѣша», Стрепетовъ сталъ извиняться, что осмѣлился такъ безцеремонно окликнуть Римму Михайловну. Но онъ не видалъ другого исхода, чтобы не оказаться въ ея мнѣніи невѣжей. Въ самомъ дѣлѣ, вмѣстѣ ѣхали десять дней, она такъ дружески обходилась съ нимъ, познакомившись на пароходѣ, такъ обязательно отвѣчала на его безконечные разспросы о Петербургѣ, а онъ даже не поблагодарилъ ее, не простился. Что могла она о немъ подумать? Дѣло въ томъ, что онъ проспалъ Петербургъ, выскочилъ изъ вагона какъ полоумный и…

— Да вы не извиняйтесь. Право, я ничего не подумала! — остановила Стрепетова Римма Михаиловна, глядя съ невольной улыбкой на этого наивнаго степняка, вздумавшаго изливать чувства признательности на платформѣ.

Но, въ качествѣ «святой провинціи», Стрепетовъ не принялъ въ соображеніе, что его дорожная спутница торопится, и не сразу остановился въ своихъ изліяніяхъ. Ему впервые довелось познакомиться съ петербургской слушательницей медицинскихъ курсовъ, оканчивающей ученье. Восхищенный еэ простотой и скромностью, тронутый заботливостью, съ какою эта дѣвушка, сама утомленная, возилась на пароходѣ съ захворавшимъ ребенкомъ палубной пассажирки, Стрепетовъ проникся къ дѣвушкѣ почтительной восторженностью, стараясь оказывать ей всякія услуги, и потому считалъ теперь своимъ «святымъ долгомъ» еще разъ засвидѣтельствовать, что онъ не невѣжа, какъ должна была бы подумать Римма Михайловна, и затѣмъ уже воскликнулъ, нѣсколько умѣряя, въ виду публики, свой звучный теноръ di forza.

— Отъ всего сердца желаю вамъ сдѣлаться знаменитымъ докторомъ, быть счастливой, здоровой, веселой… Ну, однимъ словомъ, всего, всего хорошаго! — съ искреннимъ чувствомъ прибавилъ Стрепетовъ, не зная, чего еще пожелать, но очевидно готовый пожелать Риммѣ Михайловнѣ хоть корону, если бы она захотѣла ее.

Римма Михайловна даже нѣсколько сконфузилась отъ такой горячности пожеланій своего дорожнаго спутника.

— Спасибо, спасибо вамъ! — торопливо отвѣчала она тихимъ, необыкновенно мягкимъ голосомъ, съ контральтовыми нотами. — Желаю и вамъ успѣховъ въ Питерѣ! Здоровья вамъ, кажется, желать нечего? У васъ его довольно! — привѣтно улыбнулась она, протягивая маленькую руку въ темной шведской перчаткѣ. Однако, пойдемте!

Они пошли вмѣстѣ къ выходу. Дорогой Стрепетовъ спросилъ:

— А васъ такъ и не встрѣтили? Вы, кажется, ждали кого-то, Римма Михайловна?

При этомъ неожиданномъ вопросѣ Римма Михайловна встрепенулась, слегка покраснѣла, и губа ея, подернутая темнымъ пушкомъ, судорожно вздрогнула.

— Вѣрно моя телеграмма опоздала! — проронила она нѣсколько словъ, наклоняя свою маленькую, красиво посаженную голову.

— Да вѣдь вы ее вчера послали! — продолжалъ Стрепетовъ, не замѣтившій волненія Риммы Михайловны.

— Такъ что-жъ? Все равно, могла опоздать! — нетерпѣливо проговорила дѣвушка, прибавляя шагу.

Молодой человѣкъ догадался замолчать.

Они вошли въ большія сѣни у выхода съ дебаркадера и смѣшались съ толпой.

Тамъ, въ ожиданіи багажа, шла обычная шумливая суета.

Поминутно раздавались безпокойные окрики, торопливыя, отрывистыя восклицанія, то гнѣвныя, то испуганныя, всѣхъ этихъ волнующихся пассажировъ, въ особенности дамъ, безтолково метавшихся и спѣшившихъ словно на пожаръ.

Ловко лавируя въ толпѣ и прося поберечься, то-и-дѣло сновали коренастые носильщики съ большими чемоданами и сундуками на могучихъ плечахъ, а выстроившіеся въ рядъ отельные швейцары, галантно приподнимая свои фуражки, выкрикивали въ упоръ проходящимъ названія гостиницъ, выхваливая ихъ удобства.

Пассажировъ съ этимъ поѣздомъ пріѣхало множество. Особенно было много отцовъ и маменекъ съ подростками и молодыхъ людей и барышень, наѣзжающихъ въ столицу ко времени пріемныхъ экзаменовъ. Вся эта, нахлынувшая изъ разныхъ угловъ Россіи, молодая, шумливая публика, съ румяными, свѣжими щеками, рѣзко выдѣлявшимися среди истощенныхъ, блѣдно-зеленыхъ петербургскихъ лицъ, пріѣхавшая въ Петербургъ, полная надеждъ пробраться въ тѣсныя двери разныхъ храмовъ науки, глядѣла бодро и весело, не предвидя еще ни грядущихъ бѣдъ и разочарованій изъ-за какой-нибудь одной «тройки», ни скорой потери свѣжаго цвѣта лица, здоровья и часто самой надежды добиться высшаго образованія и куска хлѣба…

На этомъ небольшомъ пространствѣ случайнаго сборища жизнь проявлялась въ своихъ обычныхъ поразительныхъ контрастахъ, не обращая на себя ничьего особеннаго вниманія. Тутъ, сцена радостнаго свиданія счастливыхъ молодыхъ супруговъ, веселье, улыбки и смѣхъ, а рядомъ — печальныя лица, глубокій трауръ, молчаливая скорбь и тихо льющіяся слезы при встрѣчѣ. Неизбѣжная на вокзалѣ почтенная старушка, только-что потерявшая сакъ-вояжъ, гдѣ лежали деньги, и которая съ обезумѣвшимъ отъ ужаса лицомъ безпомощно мечется во всѣ стороны, удивляясь всеобщему равнодушію, конечно, была тутъ, дополняя обычную картину, такъ же какъ и вотъ этотъ, непомѣрно толстый и неуклюжій купчина съ обличьемъ захолустнаго «медвѣдя», неожиданно попавшаго въ толпу, который, смущенно озираясь вокругъ тупымъ взоромъ, еще разъ прощается съ подкрашенной, пестрой, вертлявой дамой подержаннаго вида, своей случайной знакомой между Петербургомъ и Москвой, развлекавшей богатаго «сибирскаго медвѣдя» въ уединеніи отдѣльнаго купэ.

Эта разнообразная толпа волнуется, шумитъ и суетится. У многихъ на лицахъ озабоченность, нетерпѣніе и то выраженіе безпричиннаго тупого испуга, которое обыкновенно бываетъ на физіономіяхъ русскихъ людей во всѣхъ публичныхъ мѣстахъ и на всякихъ сборищахъ.

Римма Михайловна послала носильщика за своимъ багажемъ, а сама отошла къ окну. Грустная стояла она среди этого шума, бросая по временамъ въ толпу безпокойные взгляды, словно поджидая кого-то.

Вся ея небольшая, стройная фигурка дышала изяществомъ и застѣнчивой простотой мало думающихъ о себѣ женщинъ. Ея худощавое, нѣсколько утомленное лицо съ густыми черными бровями, красивымъ носомъ и тонко очерченными линіями губъ и подбородка не бросалось сразу въ глаза, но чѣмъ болѣе вы въ него вглядывались, тѣмъ милѣе и привлекательнѣе становилась его красота. Что-то строго-цѣломудренное, самоотверженное и кроткое, напоминающее лица монахинь, какими писали ихъ старые мастера, было въ мягкихъ, красивыхъ чертахъ дѣвушки и особенно въ выраженіи ея большихъ бархатныхъ черныхъ глазъ, полуприкрытыхъ длинными густыми рѣсницами. Трудно было опредѣлить на видъ, сколько ей лѣтъ: могло быть и двадцать-пять, могло быть и значительно больше.

И въ костюмѣ ея было что-то монастырское, строгое, но въ то же время полное вкуса и изящной простоты. Темное, наглухо застегнутое пальто плотно обхватывало ея гибкій, нѣжный станъ; черная кашемировая юбка оставляла открытыми маленькія ноги въ ботинкахъ на двойной подошвѣ; бѣлоснѣжный фуляръ окутывалъ ея шею, а круглая шляпа изъ черной соломы, съ черной лентой вокругъ, покрывала роскошные черные волосы, судя по тяжелымъ густымъ косамъ, собраннымъ сзади.

— Что жъ вы не нанимаете комнаты? — сказала Римма Михайловна, замѣтивъ снова подлѣ себя Стрепетова, робко посматривавшаго на стоявшихъ невдалекѣ многочисленныхъ представителей меблированныхъ комнатъ, которые, словно собаки, бросались на пассажировъ, выхваляя свои удобные, превосходные и дешевые номера.

— Да не знаю, кому изъ этихъ разбойниковъ вручить свою судьбу!

— Все равно. Пока остановитесь гдѣ-нибудь, а потомъ пріищите комнату отъ жильцовъ, какъ я вамъ говорила. А вашъ багажъ?

— Я еще не взялъ.

— Такъ берите. Въ той залѣ выдаютъ. Вотъ и мой чемоданъ! — обрадовалась Римма Михайловна, замѣтивъ носильщика. — Еще разъ прощайте, Павелъ Сергѣевичъ!

— Неужто такъ и конецъ нашему знакомству, Римма Михайловна? — неожиданно воскликнулъ молодой человѣкъ.

И, не выждавъ отвѣта, прибавилъ:

— Простите мою назойливость, позвольте какъ-нибудь навѣстить васъ. Можно? У меня вѣдь здѣсь ни души знакомыхъ! — прибавилъ онъ, какъ бы въ оправданіе своей просьбы.

Римма Михайловна мгновеніе колебалась. Но взглянувъ на сконфуженное лицо Стрепетова, который, казалось, самъ испугался своей храбрости, торопливо проговорила:

— Заходите, заходите, пожалуйста. Но только я васъ должна предупредить, что зимой у меня экзамены, и я буду очень занята! — серьезно и внушительно прибавила дѣвушка.

— О, я вамъ не помѣшаю! — воскликнулъ молодой человѣкъ, видимо обрадованный. — Я какъ-нибудь забѣгу къ вамъ на четверть часа, всего на четверть часа, если позволите. А коли не во-время, вы только заикнитесь: «Стрепетовъ, исчезните!» — и я исчезну.

Римма Михайловна невольно улыбнулась, слушая эти слова и глядя на это жизнерадостное, красивое лицо, отъ котораго такъ и вѣяло свѣжестью непотраченныхъ силъ и какой-то наивной восторженностью довѣрчивой души, полной надеждъ и жаждущей счастья. Она сказала Стрепетову свой адресъ, прибавивъ, что по воскресеньямъ вечеромъ бываетъ свободна.

И Стрепетовъ порывисто благодарилъ, точно ему сдѣлали величайшую услугу.

II.

— А я-то васъ вездѣ ищу, Римма Михайловна! — совсѣмъ неожиданно раздались около нихъ звуки мягкаго, нѣжнаго баритона, и высокій, плотный, представительный господинъ лѣтъ за тридцать, гладкій, чистый и свѣжій, какъ и безукоризненный его лѣтній костюмъ, дружески протягивалъ дѣвушкѣ руку.

Онъ мелькомъ взглянулъ на отошедшаго молодого человѣка и продолжалъ:

— Чуть было, благодаря извозчику, не опоздалъ. Отвратительно везъ. Да какъ же вы поправились, Римма Михайловна! — Совсѣмъ расцвѣли, право! — Кумысъ оживилъ васъ! — говорилъ онъ тѣмъ же мягкимъ, ласковымъ тономъ, вглядываясь съ улыбкой въ лицо дѣвушки и тихо выпуская ея вздрагивавшую руку. — Давайте-ка ваши доспѣхи! — И онъ принялъ изъ рукъ Риммы Михайловны сакъ-вояжъ и зонтикъ. — Чемоданъ одинъ? А какой, братецъ, у тебя нумеръ? — обратился онъ къ носильщику. — Девятнадцатый? Отлично! Ну, какъ вы проводили время въ степи? Зубрили и тамъ? — продолжалъ онъ, ласково улыбаясь. — А Вѣнецкая не могла пріѣхать. Я показывалъ ей вчера вашу телеграмму. Сегодня у нихъ въ больницѣ операція, и она, разумѣется, не могла лишить себя такого удовольствія.

Первую минуту Римма Михайловна, казалось, не слыхала, что ей говорятъ, о чемъ спрашиваютъ. Смущенная, глядѣла она на этого господина долгимъ, неотрывающимся взглядомъ, и яркая краска тихо заливала ея щеки, а большіе глаза загорались блескомъ счастія.

Смущеніе длилось нѣсколько секундъ. Она вдругъ какъ-то вся ушла въ себя, отвела глаза и поспѣшила отвѣчать на вопросы.

«Она чувствуетъ себя отлично, кумысъ ее поправилъ; работала мало, больше читала», — говорила Римма Михайловна, повидимому, спокойно, но гдѣ-то далеко въ груди дрожала нотка, обличавшая душевное волненіе.

Стрепетовъ, стоявшій въ сторонѣ, былъ невольнымъ свидѣтелемъ перваго момента этой встрѣчи, и его поразила перемѣна, происшедшая съ Риммой Михайловной. Такою онъ ее не видалъ. Она точно преобразилась: помолодѣла, похорошѣла, оживилась. И только теперь, въ первый разъ, нашъ молодой человѣкъ замѣтилъ, что его дорожная спутница очень недурна собой и вовсе не старая дѣва, какъ она себя называла и какою сперва казалась Стрепетову.

«Она положительно красива!» — мысленно повторялъ молодой человѣкъ, любуясь Риммой Михайловной.

Ему даже стало обидно, что этотъ благоухающій, представительный блондинъ, съ свѣтло-русой выхоленной бородой и голубыми глазами, повидимому, не такъ былъ обрадованъ встрѣчей, какъ обрадована была Римма Михайловна. Ему казалось, что во взглядѣ блондина, мягкомъ и ласковомъ, совсѣмъ не было того трепета радостнаго счастья, который охватилъ все существо дѣвушки въ первый моментъ свиданія.

«И на извозчика жаловался. И нумеръ не забылъ спросить у носильщика! — Какой аккуратный!» — почему-то вспомнилъ Стрепетовъ и сдѣлалъ мысленную оцѣнку, далеко не благопріятную для блондина, стараясь надѣлить его всѣми отрицательными качествами.

«Такъ вотъ кому посылала она телеграмму и кого такъ ждала! А онъ чуть не опоздалъ!» — подумалъ молодой человѣкъ, обиженный за дѣвушку и положительно не взлюбившій красиваго блондина.

Онъ обернулся, чтобы еще разъ взглянуть на нихъ. Но ихъ уже не было.

«Чудная дѣвушка!» — восторженно прошепталъ молодой человѣкъ, чувствуя себя теперь еще болѣе одинокимъ среди шумной толпы, — и записалъ ея адресъ въ свою записную книжку.

III.

— Вамъ требуется комната, господинъ?

Съ этими словами, произнесенными почти шопотомъ, къ Стрепетову обратился низенькій, бѣлобрысый старичокъ въ лѣтней коломянковой парѣ, прикладывая два пальца къ козырьку фуражки, на околышѣ которой красовалась мѣдная бляха съ надписью: «Меблированныя комнаты».

Съ таинственнымъ видомъ, словно собираясь сообщить необыкновенно важный секретъ, этотъ старичокъ, напоминавшій гладко выбритымъ птичьимъ лицомъ и всей своей повадкой прежняго двороваго, выдресированнаго столицей, продолжалъ тѣмъ же конфиденціальнымъ тономъ:

— Могу отрекомендовать вамъ, господинъ, у себя преотличный номерокъ… Самъ хозяинъ… Прихожу самолично встрѣчать путешественниковъ… Ипатъ Никитичъ Лукачевъ! — отрекомендовался онъ, снова прикладываясь подъ козырекъ и оглядывая маленькими юркими глазками и самого Стрепетова, и ручной его багажъ, съ видомъ опытнаго цѣнителя и людей, и ихъ имущества.

И, не дожидаясь согласія, онъ уже протягивалъ руку за чемоданомъ.

— А гдѣ ваши нумера?

— Мои нумера? — переспросилъ онъ тономъ удивленія, что не знаютъ его номеровъ. — Рукой подать, на Лиговкѣ, близъ Невскаго… Не изволите знать-съ? Въ первый разъ посѣщаете нашу столицу?

— Въ первый.

Этотъ отвѣтъ произвелъ, повидимому, на господина Лукачева весьма пріятное впечатлѣніе, и онъ съ большимъ оживленіемъ продолжалъ:

— Такъ доложу вамъ, господинъ, мои нумера, чтобъ не соврать, эдакъ шагахъ во ста отъ вокзала, сейчасъ за мостомъ. Извозчикъ — и въ карманѣ-съ! А мѣсто хорошее, бойкое мѣсто… Невскій — плюнуть! Конки — куда угодно-съ!.. Пожалуйте чемоданчикъ?

— У васъ, быть можетъ, дорогіе нумера, а мнѣ бы недорогую комнатку! — все еще не рѣшался Стрепетовъ, напуганный разсказами о дороговизнѣ въ столицѣ.

— Зачѣмъ дорогую!.. Дорогихъ нумеровъ, признаться, господинъ, я и не держу, по причинѣ, что мое гарни, прямо сказать, семейное, болѣе для скромнаго и образованнаго путешественника, а не то чтобы для какихъ-нибудь капиталистовъ… Семьдесятъ-пять копеекъ въ сутки, съ самоваромъ, а ежели помѣсячно, такъ очень даже сходно сойдемся… Препріятный есть у меня для васъ нумерокъ, господинъ!

И, взявъ изъ рукъ Стрепетова чемоданъ, Ипатъ Никитичъ предложилъ итти.

— А багажъ? — У меня еще сундукъ есть!

— Есть? — пріятно удивился старикъ, — А я, извините, полагалъ… Многіе путешественники, случается, прибываютъ и безъ онаго, налегкѣ-съ… Багажъ послѣ слѣдуетъ… Но если одновременно, то оно даже и лучше-съ. Пожалуйте квитокъ… Я однимъ моментомъ… Тутъ у меня носильщикъ есть знакомый, такъ онъ намъ за полтину какой угодно сундукъ сволокетъ! — таинственно говорилъ Ипатъ Никитичъ. — А извозчикъ меньше рубля не возьметъ. Здѣсь народъ! — Рады оболванить пріѣзжаго человѣка! — негодующимъ тономъ прибавилъ старикъ, соображая, что четвертакъ останется въ карманѣ. — У насъ въ Петербургѣ, господинъ, надо очень съ разсудкомъ!

Черезъ нѣсколько минутъ Ипатъ Никитичъ вернулся въ сопровожденіи носильщика, и они втроемъ вышли съ вокзала.

Петербургъ встрѣтилъ новаго своего гостя привѣтливо: яркимъ солнечнымъ августовскимъ утромъ. Оно весело сверкало на куполѣ Знаменья, искрилось въ окнахъ, обливало блескомъ площадь, оживленную разъѣздомъ экипажей, движеніемъ конокъ и толпой мужиковъ и бабъ, прибывшихъ съ поѣздомъ, и словно отвѣчало бодрому и радостному настроенію, охватившему молодого человѣка при видѣ столицы.

Между тѣмъ любопытный Ипатъ Никитичъ разспрашивалъ Стрепетова: на долго ли онъ пріѣхалъ, для ученія или такъ, по своимъ дѣламъ, и когда узналъ, что молодой человѣкъ пріѣхалъ искать мѣста, то замѣтилъ:

— Мои нумера, господинъ, насчетъ мѣстовъ счастливые… Недавно еще одинъ маіоръ изъ Смоленска очень одобрялъ: жилъ, говоритъ, въ гостиницѣ, и все не выходило мѣста, а отъ васъ, говоритъ, сразу вышло… Третьяго дня только въ Ташкентъ уѣхалъ… А сами, господинъ, издалека?

— Изъ Самары.

— Сродственники здѣсь? — допрашивалъ Ипатъ Никитичъ.

— Тетка есть…

— Это хорошо, ежели тетенька, — все родная кровь, не одни будете. А то другой пріѣдетъ, и какъ перстъ… Смотришь, отъ скуки и ухаетъ деньги по трактирамъ да по театрамъ ..

Они перешли мостъ черезъ Лиговку и, своротивъ налѣво по набережной, скоро пришли къ небольшому, покосившемуся двухъэтажному деревянному дому, казавшемуся совсѣмъ маленькимъ и мизернымъ между двумя, сдавившими его, красивыми домами-великанами.

— Сюда-съ!

Когда, поднявшись на площадку второго этажа, Стрепетовъ, вслѣдъ за Ипатомъ Никитичемъ, вошелъ въ измызганныя двери и очутился въ узкомъ, полутемномъ корридорѣ, что сразу обдало тѣмъ тяжелымъ, прокислымъ запахомъ, который составляетъ специфическую особенность дешевыхъ меблированныхъ комнатъ.

— Однако, вонь! — замѣтилъ молодой человѣкъ, останавливаясь въ нерѣшительности.

— Не извольте безпокоиться, господинъ… Это съ улицы будто оказываетъ, а то у насъ воздухъ вольный! — успокоивалъ старикъ и поспѣшилъ ввести пойманнаго жильца въ одну изъ комнатъ, въ концѣ корридора.

— Не правда ли, веселенькій нумерокъ, господинъ? — не безъ торжественности воскликнулъ Ипатъ Никитичъ, смахивая по пути толстый слой пыли съ кривоногаго стола и отворяя окно.

«Веселенькій нумерокъ» оказался крошечной, грязной комнатой въ одно окно, выходящее на дворъ, съ разнокалиберной, жалкой мебелью, попавшей сюда, очевидно, изъ апраксинскихъ трущобъ.

На Стрепетова, никогда не живавшаго въ меблированныхъ комнатахъ и привыкшаго къ семейному уюту, эта мрачная, затхлая конура произвела неблагопріятное впечатлѣніе. Замѣтивъ это, господинъ Лукачевъ предложилъ другую комнату — «настоящій салонъ», за которую никакъ нельзя взять меньше рубля въ сутки, но Стрепетовъ отклонилъ предложеніе.

Между тѣмъ Ипатъ Никитичъ видимо желалъ прилучить жильца, стараясь очаровать его своей предупредительностью. Онъ помогъ носильщику внести «сундучокъ», подалъ совѣтъ, куда «приличнѣе» его поставить, заглянулъ, есть ли въ рукомойникѣ вода, похлопалъ рукой по сбитому въ блинъ тюфяку, проговоривъ: «чистый волосъ!» — предложилъ распорядиться насчетъ чаю или кофе и кстати порекомендовалъ свои обѣды.

— За тридцать копѣекъ у меня обѣдъ изъ трехъ блюдъ, и по совѣсти могу сказать, что провизія у меня честная, не то что въ здѣшнихъ трактирахъ, гдѣ сдерутъ съ васъ деньги и подадутъ вамъ, съ позволенія сказать, дохлую кошку подъ соусомъ томатъ. А у меня нѣтъ заведенія, чтобы обманывать человѣка. Я, сударь, люблю на честь… Котлета — такъ котлета! И прямо осмѣлюсь доложить вамъ: много вы денегъ сохраните въ вашемъ портуфелѣ, если наймете комнату помѣсячно и со столомъ. Я бы дешево вамъ уступилъ…

— Убѣдительно, собака, убѣдительно ноетъ! — раздался вдругъ изъ-за сосѣдней двери чей-то сиплый, пьяный голосъ, сопровождаемый заразительно веселымъ, раскатистымъ смѣхомъ.

Ипатъ Никитичъ безпокойно повелъ плечами и, возвысивъ голосъ, предложилъ Стрепетову сейчасъ же подать самоварчикъ, какъ тотъ же голосъ изъ сосѣдней комнаты продолжалъ:

— Ахъ, Ипатъ, Ипатъ, практическій философъ Ипатъ! Заткни свой фонтанъ краснорѣчія и не ври какъ сивый меринъ!.. Несчастный путникъ, попавшій въ сію обитель, полную клопами, — кто бы ты ни былъ, — не вѣрь его котлетамъ, если не хочешь имѣть катарра желудка!.. Аминь!

И снова раздался оглушительный хохотъ, затѣмъ зашлепали туфли, и черезъ минуту все смолкло.

Въ отвѣтъ на вопросительный, улыбающійся взглядъ Стрепетова, смущенный Ипатъ Никитичъ проговорилъ таинственнымъ шопотомъ, укоризненно кивая головой:

— Запоемъ страдаютъ-съ!.. Не извольте смущаться… Онъ въ другомъ нумерѣ стоитъ… Спьяна въ сосѣдній забрался; я двери-то на ключъ запру. А подите, образованный господинъ, изъ хорошей фамиліи, а до какой точки, можно сказать, дошелъ… Но только онъ смирный, очень смирный господинъ… а то бы я не держалъ, потому у меня, такъ сказать, гарни семейное. Господинъ Галанинъ почти-что ничего и не кушаетъ — какая ѣда при такой низкой слабости? Ему бы сухарикъ пожевать, только и всего, а онъ — катарръ! А отказать — опять же жалко. Годъ у насъ живетъ… И господинъ-то хорошій; только какъ начнется у него эта болѣзнь, непремѣнно колѣнца отпускаетъ насчетъ будто котлетъ… Шутливаго нрава человѣкъ. А не будь у него этой самой слабости, пошла бы совсѣмъ другая, такъ сказать, абонировка жизни… Какое бы мѣсто могъ получить! Образованіе — первый сортъ, товарищи-то его все при большихъ мѣстахъ, многіе въ генеральскихъ званіяхъ… Нѣкоторые, которые не гнушаются, навѣщаютъ изрѣдка, а одинъ платитъ за него… Такъ ужъ вы не извольте, сударь, безпокоиться… Поживите у насъ да попробуйте наши обѣды, тогда и узнаете: катарръ или нѣтъ.

Стрепетовъ обѣщалъ подумать.

— То-то подумайте, а ужъ я вамъ, господинъ, и комнатку побольше дамъ, и мебель получше поставлю, и если насчетъ чего прочаго, завсегда могу служить! — подчеркнулъ Ипатъ Никитичъ, подмигивая глазкомъ. — Я Петербургъ довольно отлично знаю, гдѣ и какъ молодому человѣку получить удовольствіе, чтобы благородно и недорого… А затѣмъ, позвольте обезпокоить касательно вашего документа… Нынче на этотъ счетъ весьма, можно сказать, требовательно…

Получивъ паспортъ и пожелавъ Стрепетову пріятнаго новоселья, Ипатъ Никитичъ ушелъ, не совсѣмъ увѣренный: побѣдилъ ли онъ жильца своимъ краснорѣчіемъ.

«И надо было этому пьяницѣ по нумерамъ шататься!»

IV.

Заперевъ двери пустого сосѣдняго нумера на ключъ, Ипатъ Никитичъ тихо направился въ кухню. Вошелъ онъ туда словно крадучись, боязливо взглядывая на стоявшую у плиты, передъ закипавшимъ кофейникомъ, супругу, высокую, дебелую, нестарую еще женщину, въ грязноватомъ ситцевомъ капотѣ, плотно облегавшемъ формы внушительныхъ размѣровъ. Ея рыхлое, изжелта-бѣлое лицо съ веснушками сохраняло еще слѣды былой красоты. Она была, по крайней мѣрѣ, лѣтъ на пятнадцать моложе мужа и казалась совсѣмъ великаншей передъ маленькимъ, тщедушнымъ Ипатомъ Никитичемъ.

— Кого привелъ? — отрывисто спросила она.

— Молодого господина. Изъ Самары пріѣхалъ мѣста искать. И съ багажемъ! Надо полагать, жилецъ будетъ аккуратный и долговременный, — прибавилъ Ипатъ Никитичъ задабривающимъ голоскомъ.

— Долговременный!? — передразнила жена, обращаясь къ мужу.

Въ ея большихъ голубыхъ, съ рѣзкимъ блескомъ, глазахъ засвѣтилось глубочайшее презрѣніе къ Ипату Никитичу.

— Долговременный!? — снова повторила она. — Простоитъ сутки, да и плюнетъ въ твою подлую харю.

— Никакъ не плюнетъ, Анна Ивановна! — осторожно возразилъ Ипатъ Никитичъ, пробираясь къ окну, — онъ первый разъ въ Петербургѣ и вообще…

— Что вообще? — опять передразнила супруга, перебивая рѣчь. — Ну, чего ты мажешь своимъ языкомъ?

— Простоватый, должно быть, господинъ. Въ родѣ будто пижона.

— Ты-то у насъ соколъ! Ахъ, какой соколъ, посмотрите, пожалуйста! — воскликнула Анна Ивановна, бросая на мужа уничтожающій взглядъ. — Туда же, какъ люди, вздумалъ завести гарни, а стула цѣлаго нигдѣ нѣтъ, вездѣ одна мерзость. Какой дуракъ станетъ жить въ такихъ трущобахъ! — продолжала она съ постепенно закипавшей злостью, подготовляясь, повидимому, къ дальнѣйшимъ, болѣе серьезнымъ, счетамъ.

Ипатъ Никитичъ съ виноватымъ видомъ стоялъ у окна, готовый выслушать потоки брани, лишь-бы только Анна Ивановна не дошла въ своемъ гнѣвѣ до желанія задать Ипату Никитичу встрепку.

Онъ привыкъ къ подобнымъ сценамъ. Онѣ повторялись почти каждый день, послѣ возвращенія съ вокзала, особенно если Ипатъ Никитичъ возвращался безъ путешественника, не успѣвши заманить кого-нибудь своимъ краснорѣчіемъ, сила котораго въ значительной мѣрѣ подогрѣвалась страхомъ передъ супругой.

Обыкновенно, Ипатъ Никитичъ не только выслушивалъ упреки и брань, но и переносилъ болѣе вразумительныя внушенія своей энергичной супруги со стоицизмомъ философа, въ почтительномъ молчаніи, пріученный къ манерѣ обращенія Анны Ивановны чуть-ли не съ первыхъ же дней медоваго мѣсяца. Женатъ былъ Ипатъ Никитичъ всего лѣтъ пять, и хотя онъ женился въ пожилыхъ лѣтахъ, но — надо правду сказать — крайне легкомысленно, увлеченный роскошными формами бывшей ключницы одного ветхаго адмирала и не принявъ въ соображеніе другихъ ея качествъ.

Самая ядовитая и отборная брань сыпалась на голову Ипата Никитича, а гнѣвъ Анны Ивановны все еще не истощался, и Ипатъ Никитичъ уже готовился къ разрѣшающему аккорду, въ видѣ финальной встрепки, какъ на порогѣ кухни появилась молодая дѣвушка, хорошенькая блондинка съ сѣрыми бойкими глазками и вздернутымъ носикомъ, придававшимъ ея свѣжему личику задорное выраженіе.

— Маменька! Вы опять на всю квартиру скандалите! — проговорила съ упрекомъ дѣвушка.

При звукахъ этого свѣжаго, звонкаго голоска Анна Ивановна нѣсколько смутилась и тотчасъ же понизила тонъ, а Ипатъ Никитичъ благодарнымъ взглядомъ смотрѣлъ на свою спасительницу.

— Идите, Ипатъ Никитичъ, въ комнату. Я вамъ сейчасъ принесу кофе. Вѣдь вы съ утра ничего не пили! — продолжала дѣвушка.

Ипатъ Никитичъ, разумѣется, не заставилъ себя ждать. Подъ охраной падчерицы онъ торопливо вышелъ изъ кухни въ комнату, занимаемую супругой ея дочкой, и, пріотворивъ двери, слышалъ, какъ дѣвушка упрекала мать за ея обращеніе съ Ипатомъ Никитичемъ.

— А еще чужая! — повторялъ растроганный старикъ, удивляясь въ то же время, что на свѣтѣ есть люди, которые небоятся Анны Ивановны и могутъ ей противорѣчить.

V.

Стрепетовъ рѣшилъ не терять золотого времени и въ тотъ же день развезти письма. Онъ вынулъ изъ бумажника и бережно разложилъ на столѣ эти письма, отъ которыхъ зависѣла его судьба, и списалъ въ записную книжку адресы. Цѣлыхъ пять писемъ и въ нихъ пять отличныхъ рекомендацій! И все къ болѣе или менѣе вліятельнымъ лицамъ! Его превосходительству Николаю Петровичу Чиркову… Его превосходительству Вадиму Кировичу Неустроеву… Его высокоблагородію Анатолію Викторовичу Кирьякову… Его высокоблагородію Эрнсту Богдановичу фонъ-Гринбекъ…

Только вотъ этотъ маленькій конвертъ, безъ всякихъ титуловъ, съ надписью: «Ивану Николаевичу Поручневу», — адресованъ совсѣмъ не вліятельному лицу — литератору. Но вѣдь и знакомство съ литераторомъ тоже чего-нибудь да стоитъ!..

Эти рекомендательныя письма достала отъ разныхъ знакомыхъ мать Стрепетова, снаряжая своего любимца въ Петербургъ. Съ письмами все же лучше! Только Чиркову, бывшему товарищу и пріятелю покойнаго ея мужа, она написала сама.

Да и не въ однихъ только этихъ письмахъ сказывалась заботливость нѣжной матери!

Когда молодой человѣкъ, наскоро напившись чаю, сталъ разбирать сундукъ, чтобы достать новую фрачную пару, сшитую лучшимъ Самарскимъ портнымъ, эта заботливость и любовь говорили о себѣ каждой аккуратно сложенной вещью, каждымъ маленькимъ сюрпризомъ, приготовленнымъ сыну.

И вышитыя полотенца, и бѣлье съ крупными мѣтками, и туфли, и маленькій бюваръ съ почтовой бумагой и конвертами, — однимъ словомъ, почти каждый предметъ, каждая бездѣлка напоминали Стрепетову работу нѣжной любящей руки и трогательную, чисто женскую, предусмотрительность.

Отъ всѣхъ этихъ вещей, пріобрѣтавшихъ теперь, въ разлукѣ, особенное значеніе и прелесть, на него пахнуло славнымъ запахомъ родного гнѣзда, свитаго женской рукой. Невольно припомнился и тотъ памятный недавній вечеръ, наканунѣ отъѣзда, когда мать, окончивъ поздно уборку сундука, грустная и притихшая, со сбившимся на бокъ чепцомъ, обнажившимъ ея рано посѣдѣвшіе волосы, присѣла къ растворенному окну и долгимъ нѣжнымъ взглядомъ глядѣла на сына. Изъ маленькаго садика тянуло душистымъ ароматомъ, и звѣзды загорались въ небѣ. Оба они сидѣли молча, не находя словъ, стараясь скрыть другъ отъ друга тягость разлуки. Наконецъ, она не выдержала. Съ порывистой страстностью прижала она кудрявую голову сына къ своей груди, молча, покрывая ее поцѣлуями и слезами.

Она старалась улыбаться, глотая слезы, когда, оторвавшись отъ сына, проговорила,:

— Тебѣ полезно, Павликъ, пожить одному, а то вѣдь ты все былъ около меня. Ни разу мы съ тобой не разлучались. Поживи-ка, родной, безъ своей мамуни.

— Опять вмѣстѣ будемъ, мама. Дай только получить мѣсто!

Въ отвѣтъ она улыбнулась своей тихой, кроткой улыбкой, освѣтившей ея блѣдное лицо чарующимъ выраженіемъ доброты, и сказала:

— Прежде самъ устройся, мой милый, а тамъ что Богъ дастъ. Я, впрочемъ, увѣрена, что ты скоро получишь мѣсто. Письма помогутъ. Больше всего я надѣюсь на Чиркова. Онъ любилъ твоего отца и прежде былъ порядочнымъ человѣкомъ.. Если служба не засушила его, онъ вѣрно приметъ участіе.. И у Валентины Марковны побывай. Признаться, не нравится она мнѣ: слишкомъ занимается собой и своимъ богатствомъ — ну, да разбирать нечего. И, наконецъ, не кланяться же ты пойдешь. Впрочемъ, увидишь, какъ приметъ двоюродная тетка, и, разумѣется, второй разъ не пойдешь, если пріемъ будетъ сухой! — гордо прибавила Стрепетова.

— Надѣюсь! — улыбнулся сынъ.

Она пожала руку сына. Потомъ, послѣ минутнаго молчанія, заговорила дрогнувшимъ отъ волненія голосомъ:

— Совѣтовъ мнѣ нечего тебѣ давать. Ты славный и честный человѣкъ и никогда не сдѣлаешь ничего дурного. Я знаю тебя. Но объ одномъ я тебя попрошу… Ты не сердись только, голубчикъ…

Павликъ крѣпко поцѣловалъ руку матери и ласково усмѣхнулся.

И эта усмѣшка и этотъ нѣжный поцѣлуй, казалось, говорили: «Развѣ на тебя можно сердиться?»

И затѣмъ спросилъ:

— О чемъ ты безпокоишься, мама?

— Будь остороженъ, родной мой, въ Петербургѣ. Остерегайся знакомствъ. Ты вѣдь знаешь, какія нынче времена?.. Изъ-за случайной встрѣчи, изъ-за какой-нибудь книги можно безцѣльно погибнуть. Береги себя… побереги меня. Дай мнѣ слово!

Молодой человѣкъ успокоилъ ее. Кажется, онъ не подавалъ повода для такихъ опасеній. Они объ этомъ не разъ говорили. Она вѣдь знаетъ, что онъ не ищетъ бурь: онъ любитъ миръ и тишину. И, наконецъ, развѣ онъ не помнитъ, что на немъ лежатъ обязанности? Развѣ не его дѣло теперь работать, чтобы мать, отдавшая всю свою жизнь ему и сестрамъ, могла, наконецъ, отдохнуть отъ заботъ? Довольно ей бѣгать по урокамъ. И безъ того она надорвала здоровье.

Такъ говорилъ взволнованный сынъ. И счастливая, гордая сыномъ мать утирала навертывавшіяся слезы.

Стрепетовъ любилъ мать до обожанія. Она съ ранняго дѣтства была его пѣстуномъ, воспитательницей, другомъ, отъ котораго не было секретовъ. Онъ выросъ около материнской юбки, привыкшій къ ласкѣ, привыкшій любить эту «юбку». Только юношей понялъ онъ, что сдѣлала эта женщина ради дѣтей, и къ восторженной любви его присоединялось благоговѣйное уваженіе. Онъ считалъ себя ея неоплатнымъ должникомъ и ждалъ только окончанія курса, чтобы снять съ нея непосильное бремя дальнѣйшихъ заботъ.

А вынести ей пришлось не мало, когда, послѣ смерти мужа, она осталась безъ всякихъ средствъ, съ тремя маленькими дѣтьми. Въ эту тяжкую пору Стрепетова обнаружила такую энергію, которую, казалось, трудно было ожидать отъ бывшей институтки, привыкшей къ спокойной, обезпеченной жизни, подъ крыломъ мужа, занятой дѣтьми да музыкой, которую она страстно любила.

Она не потерялась, не упала духомъ подъ неожиданнымъ ударомъ, а храбро приняла битву жизни и не раздала дѣтей по казеннымъ учебнымъ заведеніямъ, какъ предлагали родные. Въ отвѣтъ на родственные соболѣзнованія и совѣты, подъ мягкими словами которыхъ слышалась боязнь за карманъ, Стрепетова отвѣчала, что не разстанется съ дѣтьми и постарается сама поднять ихъ, не разсчитывая ни на чью помощь.

Этотъ отвѣтъ удивилъ и обрадовалъ богатыхъ родныхъ ея мужа. «Сама? На что жъ надѣется эта женщина, такъ рѣзко отклонившая предложеніе похлопотать о дѣтяхъ?» Рѣшили, что у нея мало родственныхъ чувствъ и что вѣрно остались послѣ покойнаго деньги — не даромъ онъ долгое время занималъ видное мѣсто въ провинціи, на которомъ нажиться было легко, и забыли о ней и объ ея дѣтяхъ.