В места не столь отдаленные (Станюкович) — ДО

ВЪ МѢСТА НЕ СТОЛЬ ОТДАЛЕННЫЯ. РОМАНЪ.

I.

Приговоръ.

— Подсудимый! Вамъ предоставляется послѣднее слово.

Молодой человѣкъ, съ блѣднымъ истомленнымъ лицомъ, тихо, какъ бы недоумѣвая, къ чему его безпокоятъ, поднялся съ мѣста и нѣсколько мгновеній стоялъ въ нерѣшительности.

— Подсудимый! Быть можетъ, вы пожелаете уяснить суду мотивы, заставившіе васъ стрѣлять въ жену? повторилъ предсѣдатель.

Публика, наполнявшая залу петербургскаго окружнаго суда, встрепенулась и притихла. Всѣ насторожили уши и съ жаднымъ сочувственнымъ любопытствомъ глядѣли на этого худощаваго, красиваго молодого брюнета съ курчавыми волосами, надѣясь услыхать интересныя, пикантныя подробности семейной драмы и удовлетворить, наконецъ, любопытство, до сихъ поръ далеко неудовлетворенное.

Въ самомъ дѣлѣ, люди стремились въ залу суда, словно на первое театральное представленіе, въ полной увѣренности, что дѣло о покушеніи мужа на жизнь жены возбудитъ притупленные петербургскіе нервы, и вмѣсто этого — полное разочарованіе!

Къ крайнему неудовольствію всѣхъ этихъ собравшихся зрителей, преимущественно дамъ, наполнявшихъ мѣста для публики, ни судебное слѣдствіе, ни рѣчи прокурора и защитника не давали никакихъ разоблаченій семейной драмы. А, казалось, тутъ ли не быть семейной драмѣ?

Значительная разница лѣтъ жены и мужа, ея богатство и болѣе чѣмъ скромная наружность рядомъ съ молодостью и красотой подсудимаго давали пищу къ различнымъ предположеніямъ, обѣщая, во всякомъ случаѣ, много интереснаго и возбуждающаго. Но немногочисленные свидѣтели, вызванные сторонами, давали крайне сдержанныя показанія и на вопросы прокурора о семейныхъ отношеніяхъ супруговъ отвѣчали, что они «жили, кажется, согласно».

И сама потерпѣвшая, на показанія которой болѣе всего разсчитывали, вмѣсто того, чтобы хоть однимъ словомъ обвинить мужа, къ крайнему изумленію прокурора и всей публики, взволнованнымъ голосомъ, со слезами на глазахъ, проговорила восторженный панегирикъ мужу, во время котораго онъ еще ниже опускалъ голову и нервно теребилъ свою шелковистую бороду. Поступокъ его она объяснила запальчивостью, ею же самой вызванной.

На вопросъ прокурора — чѣмъ именно она вызвала запальчивость, свидѣтельница отвѣчала, что между ними произошелъ споръ, доведшій до ссоры и вызвавшій вспыльчиваго мужа на опрометчивый поступокъ.

Эти слова, видно, не удовлетворили ретиваго прокурора и онъ замѣтилъ:

— Одна свидѣтельница показывала, что вы иногда дѣлали сцены ревности вашему мужу… Что вы на это скажете?

— Мой мужъ не подавалъ къ этому повода! чуть слышно прошептала потерпѣвшая, вся вспыхнувъ.

— Затѣмъ, есть еще одно показаніе, будто подсудимый женился на васъ по расчету!

Она поблѣднѣла и на мгновеніе опустила голову, эта высокая, худая, некрасивая, старообразная женщина, подъ тяжестью обиды, брошенной ей публично. Но тотчасъ же гордо выпрямилась и рѣзко бросила въ отвѣтъ:

— Объ этомъ, господинъ прокуроръ, женщину не спрашиваютъ!

Краснощекій, пухленькій, похожій на херувима, молодой товарищъ прокурора, еще недавно сошедшій со школьной скамьи и видимо старавшійся отличиться усердіемъ, совсѣмъ сконфузился отъ этой неожиданной вспышки женскаго оскорбленнаго самолюбія и благоразумно прекратилъ допросъ.

Такимъ образомъ, на судебномъ слѣдствіи ничего не открылось новаго. Фактъ покушенія, который никто и не отрицалъ, оставался фактомъ, ничего не объясняющимъ.

Хотя юнецъ-прокуроръ и старался въ своей обвинительной рѣчи, на основаніи этого факта, нарисовать яркую картину семейной драмы, вызванной страстью съ одной стороны и холоднымъ расчетомъ съ другой, и, не жалѣя мрачныхъ красокъ и пафоса, вовсе не по-херувимски росписывалъ подсудимаго, копаясь своими пухлыми руками въ тайникахъ чужой души, тѣмъ не менѣе его старательная, полная воодушевленія рѣчь особеннаго впечатлѣнія не произвела и обстоятельствъ не выяснила.

Послѣ рѣчи, какъ и прежде, чувствовалось, что во всемъ этомъ дѣлѣ есть что-то невыясненное, недоговоренное.

Вотъ почему всѣ такъ жадно ждали, что скажетъ подсудимый въ своемъ послѣднемъ словѣ.

Не освѣтитъ ли онъ, для своей защиты, этой семейной драмы?

Но и это ожиданіе не сбылось.

Подсудимый твердымъ, звучнымъ голосомъ произнесъ, обращаясь къ предсѣдателю:

— Я не имѣю ничего сказать суду!

И снова сѣлъ, и снова сталъ глядѣть въ мѣста для публики пристальнымъ упорнымъ взглядомъ, словно бы тамъ былъ кто-то, въ комъ одномъ онъ искалъ утѣшенія, поддержки и прощенія.

Предсѣдатель суда едва замѣтно пожалъ плечами, и въ публикѣ пронесся сдержанный ропотъ недовольства. Въ этотъ моментъ, «интересный красавецъ», восхищавшій многихъ дамъ, потерялъ въ ихъ глазахъ значительную долю сочувствія.

«Еще бы! Зачѣмъ онъ молчитъ? Зачѣмъ онъ не выворачиваетъ своей души передъ этой скучающей публикой, чтобы доставить ей удовольствіе?»

Засѣданіе прервано — судъ удалился. Дамы еще оставались на своихъ мѣстахъ, не спуская взоровъ съ подсудимаго — теперь его можно лучше разглядѣть. Но вотъ онъ поднялся и ушелъ въ сопровожденіи жандармовъ.

— Бѣдный… Какъ онъ хорошъ! раздавались громкія восклицанія вслѣдъ.

Публика хлынула въ корридоры. Многіе собирались уѣзжать. Не стоитъ дожидаться приговора — неинтересно. Да и пріѣзжать-то не стоило… Вѣроятно оправдаютъ или, во всякомъ случаѣ, дадутъ снисхожденіе.

— Навѣрное, тутъ скрывается какая-нибудь любовная исторія! говоритъ одна изъ такъ называемыхъ «судебныхъ дамъ», не пропускающая ни одного сколько-нибудь интереснаго процесса, подкрашенная пикантная брюнетка… — И, быть можетъ, здѣсь же въ публикѣ сидѣла виновница этого выстрѣла!..

Всѣ поглядываютъ вокругъ, стараясь угадать эту счастливицу…

— Я слышала, продолжаетъ пикантная брюнетка, — что жена-таки порядочно его ревновала…

— Еще бы… Дурна, какъ смертный грѣхъ…

— А онъ красивъ, какъ ангелъ! смѣются барыни. — Немудрено, что тутъ была драма… Онъ женился, конечно, ради состоянія…

— Самъ и виноватъ — не женись по расчету.

— А что же дѣлать, mesdames, если у человѣка долги или кредиторы травятъ? смѣясь вставляетъ, подходя къ группѣ, молодой присяжный повѣренный изъ начинающихъ, сухопарый, длинный молодой человѣкъ съ претензіей на изящество и на умѣнье очаровывать дамъ. — При такихъ обстоятельствахъ дѣла, милостивыя государыни, женишься и на вѣдьмѣ. Не онъ первый, не онъ послѣдній.

— Какъ вамъ не стыдно такъ говорить, мосье Капчинскій! замѣчаетъ, загораясь негодованіемъ и кокетливо поводя на адвоката глазами, довольно зрѣлая петербургская барышня. — Бракъ по расчету! Вотъ вамъ и результаты такихъ взглядовъ! Стыдно, стыдно… За это васъ слѣдуетъ за ушко! продолжаетъ она, дѣлая соотвѣтствующій жестъ, чтобы показать свою маленькую, изящную ручку съ обточенными ногтями.

— Вольно жъ ему было стрѣлять въ благовѣрную. Гораздо проще было бы удрать отъ супруги послѣ медоваго мѣсяца и уплаты долговъ.

— Не врите… Лучше объясните намъ, что побудило его стрѣлять?

— Объ этомъ спросите, mesdames, у подсудимаго. Съ своей стороны, я полагаю, что она такъ замучила его своей любовью, что онъ, бѣдняга, въ отчаяніи рѣшился пристрѣлить благовѣрную и теперь, вѣроятно, сожалѣетъ, что далъ промахъ.

— Вы все шутите. Въ самомъ дѣлѣ, ничего неизвѣстно?

— Рѣшительно ничего. Ходятъ слухи, что мужъ былъ влюбленъ.

— Ну, разумѣется. Въ кого?

— Ей Богу, и самъ не знаю. Могу только удостовѣрить, что не въ жену!

— Отчего жъ это не выяснено на судѣ? Отчего жена молчитъ?

— Вѣроятно, былъ уговоръ между супругами.

— Его, конечно, оправдаютъ. Рѣчь херувима слаба. Какъ онъ ни старался, а дальше запальчивости не пошелъ. Скорѣй присяжные станутъ на точку зрѣнія защитника — невмѣняемость въ минуту умоизступленія.

— Не думаю, mesdames. Подборъ присяжныхъ не такой, купцовъ много, а эти господа не любятъ выстрѣловъ. Оттаскать за косы — это любезное дѣло, а стрѣлять не по нихъ. Пожалуй, упекутъ.

— Что жъ ему грозитъ? «Житье?» спрашиваетъ пикантная брюнетка, употребляя сокращенный терминъ и видимо щеголяя знаніемъ его.

— Да, вѣроятно, «житье», по пятому пункту.

— Несчастный! Изъ Петербурга ѣхать въ Сибирь!

— Но хуже всего, mesdames, продолжалъ шутить адвокатъ, рисуясь передъ дамами своимъ шутливымъ тономъ, — если благовѣрная послѣдуетъ за своимъ супругомъ въ мѣста не столь отдаленныя. Вы вѣдь слышали, какъ она распиналась за своего голубка, и замѣтили, какъ онъ ежился въ это время. Я отлично видѣлъ. Она, навѣрное, послѣдуетъ, съ добрымъ намѣреніемъ облегчить ему жизнь въ ссылкѣ и не остаться безъ мужа, и ужъ, повѣрьте, что тамъ онъ навѣрно пристрѣлитъ эту…

— Тсъ… тсъ!.. остановили веселаго адвоката дамы, дѣлая ему знаки и дергая за руку.

Онъ повернулъ голову и прикусилъ языкъ. Мимо, совсѣмъ близко отъ нихъ, проходила, понуривъ голову, маленькая, худенькая, сгорбленная старушка, вся въ черномъ, подъ руку съ женой подсудимаго.

До слуха ихъ, очевидно, долетѣли и эти безжалостныя слова, и этотъ безпечный, веселый дамскій смѣхъ. Изъ глазъ старушки брызнули слезы; ея спутница бросила на веселую группу быстрый злобный взглядъ, полный укора и презрѣнія, и обѣ онѣ прибавили шагу, проходя, точно сквозь строй, мимо этой легкомысленной, не стѣснявшейся глазѣть на нихъ публики.

— Должно быть… суровая дама! — прошепталъ вслѣдъ сконфуженный адвокатъ, хотѣлъ, было, продолжать свою веселую болтовню, но что-то остановило его.

И всѣмъ вдругъ сдѣлалось точно стыдно при видѣ этихъ двухъ женщинъ. Разговоръ самъ собою прекратился.

— Это мать подсудимаго! — замѣтилъ кто-то въ толпѣ.

— Кто она?

— Какая-то генеральша изъ захудалыхъ.

Корридоры опустѣли. Опять всѣ хлынули въ залу и заняли мѣста.

Ввели подсудимаго, пришелъ судъ, и послѣ краткаго, видимо снисходительнаго резюме, предсѣдатель вручилъ присяжнымъ листъ. Присяжные удалились, и снова перерывъ.

На этотъ разъ не пришлось ждать долго.

Не прошло и четверти часа, какъ снова вернулся судъ, и изъ боковой двери торжественнымъ медленнымъ шагомъ выступили, гуськомъ, присяжные. Что несутъ они — оправданіе или приговоръ? невольно пробѣгала мысль у всякаго, и въ залѣ водворилась торжественная тишина. Взгляды отрывались отъ старшины присяяшыхъ къ подсудимому. Высокій, сѣдой старикъ, повидимому изъ чиновниковъ, былъ нѣсколько взволнованъ и какъ-то особенно торжественъ. Подсудимый, взглянувъ на него, казалось, понялъ по этому торжественному виду, что онъ осужденъ, и снова повернулъ голову къ публикѣ, взглядывая по-временамъ въ полумракъ низкой трибуны все тѣмъ же пристальнымъ, напряженнымъ взоромъ и не обращая, казалось, вниманія на то, что сію минуту рѣшится его участь.

И вотъ этотъ высокій сѣдой старикъ прочелъ дрожащимъ, нѣсколько взволнованнымъ голосомъ:

— Да, виновенъ, но заслуживаетъ снисхожденія!

И, вручивъ предсѣдателю присяжный листъ, отходитъ въ сторону, избѣгая глядѣть на подсудимаго.

Рыданіе и рѣзкій женскій вопль раздались въ публикѣ, и затѣмъ все смолкло.

Черезъ нѣсколько минутъ былъ объявленъ приговоръ: ссылка, въ ** губернію на житье.

Подсудимый спокойно выслушалъ приговоръ, пожалъ руку адвокату, шепнулъ ему что-то на ухо, указывая на публику, и медленно вышелъ.

Публика, неудовлетворенная процессомъ и недовольная приговоромъ, торопливо стала расходиться.

Въ числѣ другихъ, изъ дверей суда вышла молодая женщина, невольно обращавшая на себя вниманіе грустнымъ выраженіемъ своего строгаго энергическаго лица. Она была довольно хороша, эта стройная, хорошо сложенная смуглая брюнетка, съ большими синими глазами, высокимъ лбомъ и красивымъ, чуть-чуть приподнятымъ носомъ, — одѣтая очень скромно, но не безъ изящества.

Она вышла на дворъ и, держась въ сторонѣ отъ толпы, пошла кругомъ къ выходу, какъ вдругъ съ ней поравнялась жена обвиненнаго, взглянула на нее, и лицо ея исказилось злобой и ненавистью.

— И вы были здѣсь, вы! — вдругъ заговорила жена, схватывая ее за руку. — Такъ знайте же, что это вы его погубили… вы!

Страданіе и ужасъ выразились на лицѣ брюнетки при этихъ словахъ. Блѣдная, испуганная, она въ первую минуту не могла произнести слова.

— Я жена его… понимаете? шепнула она, наклоняясь къ ней, и съ этими словами быстро двинулась впередъ.

По счастію, въ это время къ брюнеткѣ подошелъ защитникъ обвиненнаго, взялъ ее подъ руку и провелъ до извозчика.

Усадивъ ее, онъ почтительно снялъ шляпу и проговорилъ:

— Невѣжинъ умоляетъ васъ, Зинаида Николаевна, побывать у него. Онъ хотѣлъ, было, писать вамъ, но вы знаете — письма идутъ черезъ прокурора…

Чуть замѣтное судорожное движеніе зардѣвшихся щекъ обнаружило волненіе Зинаиды Николаевны при этихъ словахъ.

— Зачѣмъ? Что ему надо? проговорила она.

— Не откажите ему въ этомъ. Онъ болѣе несчастенъ, чѣмъ вы думаете.

— Хорошо! проговорила она съ усиліемъ, — Я буду…

И она уѣхала, недоумѣвающая, глубоко взволнованная этимъ незаслуженнымъ обвиненіемъ несчастной жены.

II.

Камера № 198.

Начинало смеркаться, когда Невѣжинъ вернулся съ судебнаго засѣданія домой — въ тюрьму на Шпалерной, извѣстной подъ болѣе деликатными названіями — дома предварительнаго заключенія, «предварилки» и «Европейской гостиницы». Послѣдними прозвищами окрестили его на своемъ жаргонѣ заключенные.

Войдя со двора въ высокія желѣзныя входныя двери, часовые съ ружьями, конвоировавшіе Невѣжина, остались на главномъ посту, у канцеляріи, въ ожиданіи росписки въ пріемѣ арестанта; дежурный помощникъ, низенькій, приземистый господинъ, извѣстный въ домѣ за свою суетливость и глупость подъ именемъ «безтолковаго помощника», выйдя на порогъ канцеляріи, проводилъ Невѣжина тупымъ, равнодушнымъ взглядомъ старой тюремной крысы, и Невѣжинъ пошелъ далѣе хорошо знакомой ему дорогой, въ сопровожденіи одного изъ младшихъ надзирателей, дежурившихъ на главномъ посту для посылокъ.

Передъ ними еще разъ открылись такія же, какъ и у входа, тяжелыя рѣшетчатыя желѣзныя двери. Они вошли въ корридоръ, повернули налѣво и стали подыматься по желѣзнымъ лѣстницамъ, соединяющимъ этажи громаднаго зданія, наверхъ, въ «четвертую галлерею», какъ называются на тюремномъ языкѣ камеры, расположенныя въ четвертомъ этажѣ.

Въ матовыя стекла высокихъ широкихъ оконъ, выходящихъ на улицу, падалъ слабый свѣтъ сумерекъ. Въ галлереяхъ стоялъ полумракъ. Мертвая, жуткая тишина царила въ это время дня въ этомъ громадномъ «домѣ» съ его висячими желѣзными лѣстницами и длинными корридорами, по бокамъ которыхъ темнѣли углубленія одиночныхъ камеръ. Гулко раздавались шаги по желѣзнымъ ступенямъ и замирали, когда приходилось итти по пеньковымъ матамъ, разостланнымъ въ корридорахъ. Среди этой тишины иногда только слышались характерные звуки тюремнаго постукиванья, да вдругъ раздавался электрическій звонокъ. И снова могильная тишина.

Никто не попадался навстрѣчу, какъ случалось по утрамъ, когда заключенные ходятъ на прогулку, на допросы. Только младшіе надзиратели безшумно ходятъ усталые, ожидая смѣны, взадъ и впередъ по корридорамъ, а старшіе сидятъ у столиковъ, на своихъ мѣстахъ, въ углахъ каждой галлереи, откуда можно удобно оглядывать длинные корридоры.

Вотъ, наконецъ, и четвертая галлерея.

Высокая, худощавая, хорошо знакомая Невѣжину, фигура старшаго надзирателя Осипова, добраго, вѣжливаго и обходительнаго, насколько можетъ быть тюремщикъ, умѣвшій ладить съ заключенными, поднялась съ мѣста и молча пошла за Невѣжинымъ. За нѣсколько шаговъ до камеры, Осиповъ, по обыкновенію, обогналъ своего квартиранта, чтобъ не заставить его ждать, и камера отворилась съ характернымъ щелканіемъ и стукомъ повертываемыхъ ключа и задвижки, и Невѣжинъ вошелъ въ свою камеру № 198, въ которой уже прожилъ около семи мѣсяцевъ и сжился съ ней, радуясь всегда возвращенію послѣ допросовъ.

— Кипяточку не угодно ли? — мягко освѣдомился, останавливаясь у дверей, Осиповъ, очевидно желая этимъ вопросомъ выразить участіе своему спокойному и тихому «квартиранту» и въ то же время любопытствуя узнать — чѣмъ кончилось дѣло. Онъ понялъ, что Невѣжина не оправдали, но къ чему присудили?

Этотъ Осиповъ, прослужившій уже около 10 лѣтъ въ домѣ и успѣвшій нажить себѣ чахотку, всегда интересовался дѣлами жильцовъ своей галлереи. До другихъ ему дѣла не было, но «дѣла» своихъ онъ близко принималъ къ сердцу, и если заключенный былъ словоохотливъ, то Осиповъ всегда находилъ для такого слово участія и ласки, щеголяя при этомъ деликатностью обращенія, особенно съ заключенными изъ образованныхъ.

— Кипятокъ можно изъ лазарета достать… продолжалъ онъ, всматриваясь въ Невѣжина.

— Не надо. Благодарю васъ.

— Долгонько въ судѣ пробыли…

— Да.

— И скоро отсюда на волю?

— Скоро. Въ Сибирь на волю! усмѣхнулся Невѣжинъ, зажигая свѣчку. — Ссылка на житье.

На добродушномъ, болѣзненномъ лицѣ Осипова съ такимъ же землистымъ цвѣтомъ, какъ и у большинства заключенныхъ, мелькнуло выраженіе непритворнаго участія.

— А вы бы, право, чайку выпили! вдругъ снова предложилъ онъ. — А то, чай, проголодались съ утра… Или, быть можетъ, вилку и ножикъ подать… кушать будете?.. А что на счетъ приговора, такъ вѣдь можно и на кассацію… Еще что кассація скажетъ! съ оживленіемъ, видимо желая подбодрить, продолжалъ Осиповъ. — Отъ этого нечего смущаться… ей Богу…

— Да я не смущаюсь…

«Ладно, хорохорься! Видѣли мы и не такихъ храбрецовъ», казалось, говорилъ брошенный вслѣдъ за этими словами невѣрчивый взглядъ надзирателя, и онъ продолжалъ:

— Вотъ, напримѣръ, тоже на нашей же галлереѣ, въ 180 номерѣ, одинъ господинъ сидѣлъ… Такъ сперва приговорили его на поселеніе, а послѣ — смотришь! — и вовсе на волю вышелъ… Недавно еще его встрѣтилъ на улицѣ — катитъ себѣ въ коляскѣ, веселый, румяный такой… Всяко бываетъ… А то вотъ опять же «нашъ» одинъ… думалъ дѣло его кончится Восточной Снбирью, а замѣсто того уѣхалъ на Кавказъ. Три года сидѣлъ у насъ… Такъ-то! Такъ кушать не будете?

' — Нѣтъ… Спасибо вамъ, Осиповъ! тепло проговорилъ Невѣжицъ.

Снова щелкнули двери, и Невѣжинъ остался одинъ.

Онъ заходилъ быстрыми, нервными шагами взадъ и впередъ по крошечной камерѣ, словно звѣрь въ клѣткѣ, и его красивое лицо, по-временамъ, оживлялось теперь тихой, грустной улыбкой.

«И отлично… отлично! По крайней мѣрѣ, все кончено… извѣстно… Наказаніе за всю глупую жизнь… Только бы скорѣй, скорѣй отсюда!» повторялъ онъ нѣсколько разъ вслухъ обрывки волнующихъ его мыслей, машинально обводя взоромъ свою камеру.

Эта маленькая клѣтка съ койкой, желѣзнымъ, крошечнымъ столикомъ и откидной табуреткой, съ высокимъ окномъ, откуда виднѣлся кусочекъ неба, и куда по утрамъ слетались голуби, показалась ему теперь такой же отвратительной, какъ и въ первые дни, когда онъ еще не привыкъ къ ней и не устроилъ въ ней возможнаго уюта и комфорта. Потомъ онъ сжился со своей клѣткой настолько, что, возвращаясь съ допросовъ, чувствовалъ даже нѣкоторое удовольствіе, какое испытываютъ люди, возвращаясь не въ тюрьму, а домой.

Онъ принарядилъ въ то время свою камеру и заботился о чистотѣ въ ней, первый разъ въ жизни принужденный лично заботиться о себѣ. Сперва это его тѣшило, потомъ онъ привыкъ, и, ради моціона, натиралъ асфальтовый полъ до усталости. И камера его была настоящей игрушкой, хоть частью напоминавшей избалованному барину прежнюю обстановку. Мягкій тюфякъ, чистое бѣлье, теплое одѣяло, пушистый коврикъ у ногъ и коверъ во всю камеру, бездѣлки на крошечномъ столикѣ, прикрѣпленномъ къ стѣнѣ, иногда букеты цвѣтовъ, красивая посуда на полкахъ, изящный сундукъ съ платьемъ и бѣльемъ въ углу — все это, доставленное матерью, скрашивало до нѣкоторой степени суровость тюремной обстановки.

Но теперь ему все это казалось противнымъ.

«Скорѣй на волю… на волю!» шепталъ онъ, и передъ его глазами носились заманчивыя картины… Онъ увидитъ, наконецъ, лѣсъ, поля, улицы… Онъ надышется воздухомъ, онъ будетъ свободно гулять!..

Сбоку послышался стукъ. Это сосѣдъ — неуголовный, съ которымъ Невѣжинъ познакомился, не видя никогда его, хочетъ говорить.

Невѣжинъ подошелъ къ стѣнѣ.

— Какъ дѣла? выстукивалъ дробью сосѣдъ.

— Ссылка на житье…

— Вѣрно встрѣтимся… Мнѣ тоже Западная Сибирь.

Послѣ паузы опять вопросъ:

— Что дѣлаете?

— Хожу, а вы?

— Читаю…

И Невѣжинъ снова заходилъ…

«Придетъ ли она?» вдругъ проговорилъ онъ вслухъ. «Она добра — она придетъ», утѣшалъ онъ себя, мечтая объ этомъ свиданіи. Наконецъ, усталый отъ ходьбы, отъ пережитыхъ сегодня волненій, онъ затушилъ свѣчку и бросился на койку.

Но спать онъ не могъ. Мысли о прошломъ — тяжеломъ, скверномъ прошломъ — назойливо лѣзли въ голову. На порогѣ новой жизни онъ подводилъ итоги старой.

III.

Одинъ изъ «порядочныхъ» молодыхъ людей.

Итоги воспоминаній неутѣшительные. Жизнь была позорная, которую нельзя было вспомнить безъ жгучаго стыда человѣку, сознающему, въ минуты просвѣтлѣнія, весь ея ужасъ.

А между тѣмъ въ жизни Невѣжина не было ничего ужаснаго, съ точки зрѣнія обычной свѣтской морали. Онъ жилъ, какъ всѣ живутъ, потому именно и жилъ, что такъ живутъ «всѣ», то-есть тѣ, кому съ дѣтства онъ привыкъ подражать, считая именно эту жизнь идеаломъ человѣческаго счастья.

Его исторія была самая обыкновенная страничка изъ жизни той среды порядочныхъ молодыхъ людей, которая, глядя по счастливой случайности, готовитъ и будущихъ столповъ отечества, и бубновыхъ тузовъ и червонныхъ валетовъ. Выпадетъ удачная карта — положеніе и почетъ, неудачная — объятія прокурора, иногда того же самаго товарища, съ которымъ еще наканунѣ провели вечеръ съ модной кокоткой, и который поступилъ бы не лучше и не хуже своего пріятеля, еслибъ былъ поставленъ въ такое же положеніе. Тиражъ тутъ зависитъ не столько отъ убѣжденій, не столько отъ нравственныхъ запросовъ, сколько отъ внѣшнихъ обстоятельствъ.

Невѣжинъ выросъ въ небогатой дворянской семьѣ, считавшей, однако, свою родословную чуть ли не отъ Рюрика. Особенно этимъ гордилась мать, урожденная княжна изъ захудалаго рода, бывшая смолянка. Она любила геральдическія бесѣды и часто съ восторженнымъ умиленіемъ разсказывала свой любимый анекдотъ объ отдаленномъ предкѣ, генералъ-аншефѣ, князѣ Холмскомъ, который однажды удостоился получить двѣ собственноручныя всемилостивѣйшія оплеушины отъ супруги Петра перваго, которыя впослѣдствіи осчастливили получателя.

Былъ ли дѣйствительно такой анекдотъ съ ея предкомъ, или она почерпнула его изъ «Русской Старины» и для возвеличенія блеска своихъ предковъ пріурочила его къ генералъ-аншефу — дѣло темное. Но она любила подобные разговоры, зачитывалась «Стариной» и «Архивомъ», приходила въ восторгъ отъ газетныхъ описаній торжественныхъ баловъ и празднествъ, всю жизнь промечтала о нихъ, никогда на нихъ не бывавши, и считала себя въ глубинѣ души глубоко несчастной, что жила въ провинціи, а не въ Петербургѣ. Добрая, пустая, взбалмошная, до старости лѣтъ сохранившая восторженную сантиментальность институтки, она представляла собой архаическое явленіе въ наше прозаическое время и нерѣдко, особенно въ началѣ, выводила изъ терпѣнія мужа своими бесѣдами и сѣтованіями. Потомъ онъ окончательно махнулъ на нее рукой, рѣшивъ, что жена его неисправимая дура.

Отецъ Невѣжина былъ не глупый, не злой человѣкъ, непризнанный военный геній, котораго неустанно точилъ червякъ честолюбія. Онъ былъ изъ типа ученыхъ генераловъ, написалъ какую-то книгу о тактическихъ примѣненіяхъ, разсчитывая на блестящую карьеру, но его тактическихъ соображеній нигдѣ не примѣняли, и онъ слегка фрондировалъ и страдалъ разлитіемъ желчи, считая себя обойденнымъ. Онъ не интриговалъ, не заискивалъ, но за то съ большимъ рвеніемъ снабжалъ «Военный сборникъ» своими литературными произведеніями, но и это его не выдвинуло, и вмѣсто блестящей карьеры Суворова или Скобелева на долю его выпала слишкомъ заурядная карьера для честолюбиваго офицера генеральнаго штаба. Въ пятьдесятъ съ хвостикомъ лѣтъ онъ изнывалъ въ командованіи армейской бригадой. Бригада его была образцовая, но фонды на карьеру не повышались.

Онъ любилъ своего Женичку, своего единственнаго сына, хотя вѣчно занятый или службой, или кабинетными занятіями, и мало обращалъ на него вниманія. И Женичка росъ, балованный и изнѣженный, въ атмосферѣ институтскихъ восторговъ матери, мечтавшей, глядя на сына, о своемъ миѳическомъ генералъ-аншефѣ, о какомъ-нибудь посланникѣ, или о чемъ-нибудь въ подобномъ родѣ. Будущаго посланника рядили, лелѣяли, выписали для него парижанку. И въ тринадцать лѣтъ Женичка, былъ хорошенькій, бойкій мальчишка, отлично болтавшій по-французски, хуже по-англійски и кое-какъ по-нѣмецки, что приводило въ отчаяніе губернаторшу, которой сынъ — Женичкинъ сверстникъ и пріятель — далеко не отличался ни такими манерами, ни такимъ шикарнымъ выговоромъ.

Пора было отдавать мальчика въ учебное заведеніе. Объ этомъ были большіе дебаты у отца съ матерью, въ которыхъ приняла участіе и губернаторша, какъ ближайшая пріятельница генеральши и тоже мать, озабоченная устройствомъ карьеры своего сына. Наконецъ, рѣшили отдать въ лицей. По крайней мѣрѣ, карьера обезпечена. Женичка будетъ посланникомъ, а вислоухій Васинька, губернаторскій сынокъ, не отличавшійся представительностью, необходимой для посланника, но за то обладавшій, по мнѣнію родителей, необыкновенной проницательностью и чувствомъ справедливости, будетъ министромъ юстиціи. Онъ поступитъ въ школу правовѣдѣнія.

Однако, когда оба молодые люди кончили курсъ, и тому и другому родители прислали на обзаведеніе слишкомъ незначительную сумму, которой едва хватило, чтобы покрыть долги и прилично одѣться, и будущій посланникъ и будущій министръ юстиціи препроводили домой соотвѣтствующія ихъ будущимъ профессіямъ эпистолы. Первый, въ формѣ дипломатической, недурно составленной «ноты», а второй въ формѣ обвинительнаго акта, требовали присылки денегъ, денегъ и денегъ и потомъ, разумѣется, и родительскаго благословенія, чѣмъ разсердили отцовъ, уже успѣвшихъ къ тому времени остаться совсѣмъ за штатомъ, и привели въ восторгъ матерей.

Дальше… Дальше для молодого Невѣжина шелъ какой-то непрерывный праздникъ. Два-три часа бездѣльничанія въ канцеляріи, кутежи въ модныхъ ресторанахъ, первыя представленія, parties carées съ кокотками, свѣтскія знакомства съ легкими ухаживаніями за скучающими барынями, балы, рауты, словомъ вся та угарная безцѣльная жизнь, которая даже и не давала наслажденія, а только щекотала тщеславіе… Молодого Невѣжина ласкали въ обществѣ, его любили, онъ былъ не глупъ, красивъ какъ богъ… казалось, какъ тутъ не преуспѣть? Но вся эта суета требовала денегъ, а изъ дому высылалось мало, не смотря на такую настойчивость дипломатическихъ нотъ, которой позавидовали бы настоящіе дипломаты.

Пріятель Невѣжина, сдѣлавшійся изъ вислоухаго Васиньки основательнымъ, хотя и не особенно привлекательнымъ молодымъ человѣкомъ, съ упорно торчащими ушами, давно ужъ приговорилъ своего фатера на полное забвеніе за то, что бывшій губернаторъ не съумѣлъ даже при отставкѣ выговорить себѣ сохраненія содержанія, а удалился съ мундиромъ по положенію и двумя тысячами подъ смоковницу, въ какія-то мирныя трущобистыя Палестины — вспоминать, съ копѣечной сигарой въ зубахъ, блаженныя времена, когда и онъ былъ «аркадскимъ принцемъ», курилъ двадцатипятирублевыя «регаліи», наводилъ трепетъ на исправниковъ и пощипывалъ подбородки молодыхъ базарныхъ торговокъ во время утреннихъ экскурсій, совершаемыхъ въ видахъ наблюденій за чистотой города и популярности.

Приговоривъ своего «выжившаго изъ ума» старика, а кстати и мать, успѣвшую отдать своему любимцу послѣднія крохи, «будущій министръ» уѣхалъ въ провинцію судебнымъ слѣдователемъ, убѣдивъ передъ отъѣздомъ портного, сапожника и еще двухъ кредиторовъ получить четвертую часть долга и, такимъ образомъ, покончить счеты. Онъ занялся усердно службой, втайнѣ злобствуя, что живетъ въ захолустьѣ, и завидуя Невѣжину, который, между тѣмъ, по-прежнему прожигая жизнь съ безпечностью русскаго барченка и азартомъ зарвавшагося игрока, не задумывался о будущемъ.

Когда петля все болѣе и болѣе затягивалась и наконецъ затянулась совсѣмъ, передъ нимъ предстала дилемма: или пуля въ лобъ, или женитьба на богатой. Другого исхода онъ не понималъ.

Онъ предпочелъ поступить такъ, какъ поступаютъ тысячи людей въ его положеніи, то-есть жениться, рѣшившись на этотъ шагъ съ такой же легкомысленной бравадой, съ какой рѣшился бы, пожалуй, и покончить съ собой…

Подвернулась богатая невѣста. Невѣжинъ сталъ за ней ухаживать и скоро сдѣлался женихомъ. Эта женитьба казалась тогда ему самымъ обыкновеннымъ дѣломъ. «Положимъ, непріятно, но что жъ дѣлать? Какъ-нибудь все это устроится!» успокаивалъ онъ чувство брезгливости, невольно говорившее въ молодомъ человѣкѣ, когда онъ оставался наединѣ со своей невѣстой, высокой, худой, какъ щепка, некрасивой дѣвушкой, влюбленной въ Невѣжина со всѣмъ пыломъ поздней страсти и неудовлетворенной жаждой чувственной натуры. Страсть, однако, не омрачила ея наблюдательнаго, чуткаго практическаго ума на столько, чтобы она могла обманывать себя иллюзіей взаимности. Она не забывала, что она некрасива и что ей тридцать лѣтъ, а Невѣжинъ красавецъ и на пять лѣтъ ея моложе, и понимала, что онъ женится, благодаря состоянію, которое она получила недавно, послѣ смерти отца, скупого скряги, жившаго долгое время съ дочкой гдѣ-то заграницей. Она не требовала отъ Невѣжина ни лицемѣрныхъ признаній, ни обычныхъ увѣреній, не натягивала струнъ изъ страха, что онѣ могутъ лопнуть, но и не позволяла относиться къ ней небрежно. Она скоро поняла, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, знала, что покупаетъ себѣ красиваго мужа, какъ масса мужчинъ покупаютъ себѣ красивыхъ женъ, и не колебалась ни минуты, очарованная его красотой и мягкимъ характеромъ, увѣренная, что съумѣетъ подчинить его слабую волю и будетъ держать его въ мягкихъ, но твердыхъ рукахъ.

Она аккуратно свела счетъ его долговъ и заплатила ихъ. Затѣмъ она торопила свадьбой, они повѣнчались и уѣхали за-границу. Когда черезъ годъ они вернулись въ Петербургъ, Невѣжинъ замѣтно былъ подчиненъ ея вліянію. Она исподволь, съ чисто женскимъ тактомъ, выполняла свою программу, изучивши слабый, податливый характеръ мужа. Она не стѣсняла его, не держала на привязи, давала ежемѣсячно приличную сумму карманныхъ денегъ, посовѣтовавъ, однако, не переходить бюджета, устроила ему изящное домашнее гнѣздо, заботилась о комфортѣ мужа, предупреждая его желанія съ деликатной заботливостью матери и страстнымъ увлеченіемъ влюбленной женщины, боящейся потерять любовника, но зорко слѣдила за мужемъ, чтобъ онъ не увлекся какой-нибудь женщиной серьезно. Одна мысль объ этомъ заставляла ее трепетать отъ ревности. За то на мимолетныя увлеченія мужа, на его ужины съ кокотками, на его ухаживанія за дамами полусвѣта, она смотрѣла сквозь пальцы, сдерживая ревнивыя чувства, лишь бы только мужъ не отворачивался отъ ея ласкъ.

Невѣжинъ несъ свое иго покорно, но мало-по-малу начиналъ ненавидѣть жену. Иногда онъ съ отвращеніемъ возвращался домой съ какой-нибудь пирушки, запирался въ своемъ кабинетѣ и на заботливые вопросы жены говорилъ, что боленъ. Онъ начиналъ сознавать, что эта золотая клѣтка куплена слишкомъ дорогой цѣной. Ему многіе завидовали, но никто не зналъ, какую испытывалъ онъ по-временамъ пытку. Онъ иногда кутилъ по нѣсколько дней сряду, стараясь забыться, зная, что въ концѣ концовъ онъ долженъ будетъ вернуться домой и видѣть эту любящую, внимательную и отвратительную жену, которая не только не скажетъ ни слова упрека въ отвѣтъ на его капризныя вспышки, но еще попроситъ прощенія и бросится въ его объятія. А вырваться, бѣжать изъ этой адской жизни нѣтъ ни силъ, да нѣтъ и особеннаго желанія. Пройдутъ эти вспышки, и снова Невѣжинъ покорно исполняетъ роль Артюра у своей жены. Чтобы отвлечь мужа отъ праздной жизни, она пробовала задѣть его честолюбіе, совѣтовала ему заняться службой, но Невѣжинъ не былъ честолюбивъ и предпочиталъ бить баклуши, посѣщая канцелярію разъ или два въ недѣлю. Тогда она предложила ему путешествовать, но и отъ этого онъ отказался.

Прошелъ другой годъ, какъ вдругъ съ Невѣжинымъ произошла перемѣна.

Онъ сталъ менѣе кутить, рѣже бывалъ въ театрахъ и клубѣ, чаще бралъ въ руки книгу и подолгу сидѣлъ за ней въ своемъ кабинетѣ. Онъ былъ не по-прежнему холоденъ къ женѣ, избѣгалъ, видимо, ея общества и однажды, когда она явилась къ нему въ пеньюарѣ и бросилась къ нему на шею со слезами, спрашивая, что это значитъ? — онъ съ такой нескрываемой ненавистью взглянулъ на жену, что сердце ея замерло отъ ожиданія какой-то надвинувшейся грозы, и она покорно ушла, всю ночь не смыкая глазъ, волнуемая подозрѣніями, что мужъ, котораго она такъ берегла, серьезно увлекся.

Сердце ея забило тревогу, и она стала слѣдить за мужемъ съ ревнивой подозрительностью.

А гроза подвигалась все ближе и ближе.

IV.

Неожиданное открытіе.

Между тѣмъ подоспѣло лѣто. Петербургъ собирался на дачи.

Людмила Андреевна Невѣжина, по-прежнему не догадывавшаяся, откуда грозитъ бѣда, но смутно чувствовавшая, что бѣда гдѣ-то близко, рѣшила увезти мужа изъ Петербурга.

И вотъ, какъ-то утромъ, когда они сидѣли молча вдвоемъ въ уютной столовой за кофе, Людмила Андреевна, блѣдная и изможденная отъ затаенныхъ тревогъ и волненій, по обыкновенію одѣтая въ какой-то необыкновенно пышный пеньюаръ, скрадывавшій худобу ея тѣла, съ крошечнымъ кружевнымъ чепцомъ на жидкихъ свѣтло-русыхъ волосахъ, тщательно причесанныхъ, — вымытая и надушенная, съ кучей блестящихъ колецъ на длинныхъ, цѣпкихъ пальцахъ красивыхъ, но черезъ-чуръ костлявыхъ рукъ, — дипломатически осторожно предложила мужу, вмѣсто дачи, «уѣхать куда-нибудь подальше».

Невѣжинъ какъ-то вдругъ встрепенулся и, отложивъ газету, сталъ внимательно слушать.

— Поѣдемъ въ Крымъ или на Кавказъ, если не хочешь ѣхать за границу… Тамъ, говорятъ, такъ хорошо, а здѣсь на дачахъ вездѣ такъ скверно… Не правда ли?

Но мужъ рѣшительно былъ противъ. Онъ вдругъ припомнилъ первый годъ путешествія, вѣчно глазъ на-глазъ съ этой назойливой, влюбленной женой, и съ него было слишкомъ довольно!

«Заграница» ему опротивѣла… Ни Крымъ, ни Кавказъ его не прельщаютъ. И главное… главное, ему нельзя ѣхать!" совсѣмъ неожиданно прибавилъ Невѣжинъ.

— Нельзя ѣхать! переспросила жена чуть дрогнувшимъ голосомъ, поднимая на мужа удивленные глаза и пересиливая охватившій ее страхъ.

— Ну да, нельзя… Что тебя такъ удивляетъ?

— Я не удивляюсь… Ты раньше ничего не говорилъ…

— Я и самъ узналъ только на-дняхъ… Мнѣ дали серьезное порученіе въ канцеляріи, и я долженъ все лѣто работать!.. проговорилъ онъ съ какой-то суетливой горячностью.

Онъ — работать? Правду онъ говоритъ или лжетъ?

Она бросила быстрый, пытливый взглядъ на это свѣжее, румяное, молодое лицо, полное жизни и чарующей красоты. Въ этомъ взглядѣ было и презрѣніе, и сумасшедшая страсть, и недовѣріе.

И этого красавца хотятъ отнять отъ нея!? Зачѣмъ же она купила его!? За что она испытываетъ муки ревности, не не смѣя даже показать ихъ, за что она, какъ ищейка, слѣдитъ за нимъ, за что не спитъ по ночамъ?.. Она готова простить ему все, но только онъ долженъ принадлежать ей…

Ей показалось, будто онъ какъ-то особенно скоро отвелъ глаза. «Лжетъ!» промелькнуло въ ея умѣ, и она сказала тихимъ, ласковымъ тономъ:

— Но развѣ нельзя отложить эту работу до осени?

— До осени? — вспылилъ Невѣжинъ. — Я, кажется, толкомъ говорю, что нельзя… Мнѣ, наконецъ, надоѣло бить баклуши.

— Ну что жъ, и отлично, мы поѣдемъ на дачу, согласилась Людмила Андреевна.

— Но послушай, однако, Людмила, мягко замѣтилъ Невѣжинъ: — что жъ тебѣ изъ-за меня оставаться? Если ты хочешь ѣхать куда-нибудь подальше, я могу проводить тебя и потомъ пріѣхать за тобой… Быть можетъ, твое здоровье…

— Что ты, что ты, Евгеній, перебила Людмила Андреевна. — Я, слава Богу, здорова… Спасибо за вниманіе! Обо мнѣ не безпокойся… Мнѣ вездѣ хорошо, когда ты бываешь немножко добръ со мной! тихо и покорно прибавила она. — Такъ куда ты хочешь ѣхать на дачу?