Пьянство и борьба с ним в старинной России

Front matter

Пьянство и борьба с ним в старинной России

(Исторические очерки)

Загоскин Николай Павлович (1851—1912) — историк русского права, публицист. Не путать с однофамильцем-писателем. Николай Павлович был профессором Казанского университета, редактором-издателем «Волжского вестника», ученым секретарем общества археологии, истории и энтографии при Казанском университете.

I.

Времена доисторические. Свидетельства арабских писателей. — Языческая эпоха русской жизни. — Что пили в старинной Руси. — Посошков о заморских и русских напитках. — Введение христианства и влияние этого события. — Древнейшая церковная проповедь о пьянстве и воздержании. — Церковь и светское общество в древней Руси.

Мы имеем свидетельство, что крепкие одуряющие напитки были известны нашим предкам еще во времена доисторические, как были они известны всем народам и на всех ступенях их культурного развития. Арабский писатель Ибн-Фадлан рассказывает, что у славян существовал особый крепкий напиток из меда, который они называли «саджу» («сычевка» — по толкованию Сенковского). Приготовлялся ими охмеляющий напиток и из сока какого-то неизвестного Ибн-Фадлану дерева, — очевидно, березы. «Они приходят к известному месту ствола этого дерева, — пишет этот автор, — пробуравливают его и подставляют сосуд, в который течет из отверстия жидкость, превосходящая вкусом своим мед; если человек пьет ее много, то пьянеет, как от вина». Не отличались наши предки воздержностью в питии. «Они сильно преданы вину, — продолжает арабский писатель, — пьют его и днем, и ночью, так что иногда умирают с кружкою в руке»…

Ибн-Фадлан, в бытность свою в Булгаре, имел случай видеть обряд погребального сожжения умершего русса и подробно описывает его. И здесь крепкие напитки играют выдающуюся роль. По словам нашего автора, третья часть имущества умершего русса определяется на покупку «горячего напитка», который и распивается в день печального обряда; этот «горячий напиток», вместе с явствами, ставится на костер для сожжения вместе с покойником; им же напаивают девушку, которая, по обычаю, должна сжигаться вместе со своим господином. Для будущей загробной жизни умершего гарантируется, таким образом, не только подруга, но и возможность возлияния, как необходимого аттрибута повседневного быта древнего русса. Аналогичные этому свидетельства оставил нам и другой писатель, Ибн-Даста. Он пишет, что, при обряде сожжения своих покойников, руссы предаются шумному веселью, упиваясь особым напитком, приготовляемым ими из меда, а в годовщину этого погребального обряда берут кувшинов 20 меда, который и распивается ими на могильном кургане умершего.

Мы без труда узнаем в этих свидетельствах указание на наши древние языческие тризны, о которых говорят и русские летописи и которые надолго пережили самое падение язычества; остатки этих тризн сохранились и до наших дней в виде «родительских суббот» и других дней поминания умерших, ознаменовывающихся, как известно, обильными попойками. Христианская церковь всегда упорно протестовала против этих переживаний язычества, при которых, как обличает это Стоглав, — «вино топчат и вино переливают, и гласования и вопль великий творят неразумные, еллинского бога Диониса, пьянству учителя, призывают, и вкус услаждают, и пьянство величают»… Хмельные напитки были необходимою принадлежностью языческой тризны. Начальная летопись, — рассказывает предание, — будто великая княгиня Ольга, отомстив древлянам за смерть своего мужа, велит им «ставити меды многи зело» для тризны, на том самом месте, на котором умерщвлен был Игорь; на этой тризне опоенные древляне были предательски изрублены княжескими дружинниками.

Но не одни тризны вызывали в наших отдаленных предках наклонность к хмельному. Вино (в широком понятии этого слова, конечно) всегда было любо сердцу их, — не даром влагает летописец в уста Владимира сентенцию о том, что «Руси веселые есть пити, не можем без того жити». Во время похода своего на Византию Олег, вступив с греками в мирные переговоры и выговаривая для прибывающих в Царьград руссов разного рода льготы, — от беспошлинного торга и получения за счет греческого правительства провианта до права мытья в константинопольских банях включительно, — требует и снабжения своих соотечественников в византийской столице даровым вином. Осажденные греки, желая задобрить Олега, предавшего огню и мечу окрестности Царьграда, высылают ему в дар «брашно и вино», от которых русский вещий князь отказывается только потому, что подозревает в них отраву. Вино фигурирует и в перечне военной добычи, вывезенной руссами из Византии.

А гомерические пиры «ласкового князя» Владимира Красного Солнышка? Кому неизвестны они из былин нашего героического эпоса? Здесь пьяный разгул являлся неразрывно связанным с богатырскою молодецкою удалью. Здесь княжеские гости напиваются, а, напившись — «похваляются» и дают широкий простор своим богатырским силам. Это пиры, на которых, по словам одной из былин —

Чашу пьешь — другую пить душа горит,

Другую пьешь — третья с ума нейдет…

В былинах этого цикла фигурирует и удалой Илья Муромец, требующий от князя, чтобы в Киеве на три дня открыты были для народа кабаки и пивоварни, в которых он с утра до ночи и пьянствует, с буйною «голью кабацкою». Трудно найти другой цикл произведений народного творчества, в которых так идеализировался бы пьяный разгул и ставился бы в такую тесную связь с проявлением стихийной силы, как это бросается в глаза в былинах нашего героического эпоса, да и во многих других произведениях русской народной словесности. А кто станет в наши дни спорить о том, что эти последние являются непосредственным отражением тех идеалов, того круга мировоззрения, которыми проникнута была жизнь народа в те или другие эпохи его исторического бытия?

Помимо потребления его, в качестве предмета наслаждения, вино издревле известно было и в качестве средства для врачевания. Знаменитый врач древности, Асклепиад, впервые введший вино в область терапии, выразился несколько сильно, что «едва ли могущество богов равняется пользе, приносимой вином». Вино, в качестве средства врачевания, было известно и в старинной России. По сказанию былин, будущий славный богатырь Илья Муромец, 30 лет сиднем сидевший в родном селе Карачарове и лишенный владения конечностями, излечивается «чарочкою питьица медвянаго», которую подносят ему калеки перехожие. Эта чарочка возымела чудодейственное последствие:

Как выпил Илья чару питьица медвяного —

Богатырское его сердце разгорелося,

Его бело тело распотелося —

и почуял в себе карачаровский калека «силушку великую»… В Московской Руси врачебные свойства вина получают официальное признание. Всевозможные виды «водок», т. е. настоев и декоктов на хлебном вине, играют видную роль в фармакопее московских царских аптек, а при Аптекарском Приказе находилась особая «пивоварня», в которой гнали и заготовляли эти целебные «водки». Известно, что и в наши дни разного рода настои на простом вине пользуются большим распространением в области народной медицины.

Впрочем, хлебное вино стало известным нашим предкам относительно поздно — и, конечно, только потому, что самое изобретение винокурения относится лишь к концу XIII века. Является, во всяком случае, несомненным, что как хлебное вино, так и винокурение существовали на Руси уже в XV столетии; есть основание думать, что искусство курить вино было заимствовано нами от генуэзцев, имевших колонии по северному побережью Черного моря. Чем же удовлетворяли наши предки своему «веселию пити» до появления у них хлебного вина? Мед составлял древнейший и чистославянский вид крепких напитков, в приготовлении которого предки наши отличались необыкновенным искусством, отчасти и до наших дней сохранившимся еще в отдельных местностях коренной России; добрая чара старого русского меда была способна свалить с ног человека даже крепкой и привычной комплекции. Умели предки наши варить и особый хмельной квас, который даже в XVI—XVII веках еще упоминается в числе предметов корчемной продажи, а также брагу, — напиток, очевидно, столь же древний, как древни и родственные ему слова: «бражник», «бражничать». Сношения с скандинавами познакомили руссов с местным пивом «ol», которое не замедлило переименоваться у нас в «олуй».

Рано возникает у наших предков знакомство и с виноградным вином, которое первоначально шло к нам из Греции. Руссы берут с греков военную контрибуцию, между прочим, и вином. Святослав, мотивируя свое намерение поселиться в Переявлавце на Дунае, заявляет, что сюда стекаются из окрестных стран «вся благая», а в том числе из Греции — золото, дорогие ткани и вина. Позже, когда северо-западные русские города завязали деятельные торговые сношения с Ганзейским союзом, тогда в лице Новгорода, Пскова и Смоленска открылись рынки, через которые шло на Русь иноземное виноград кое вино и пиво; в начале XIV века новгородцы уже жалуются, что немецкие купцы привозят к ним эти напитки слишком низкого качества. Со второй половины XVI века открываются у нас торговые сношения с Западною Европою (Англией) через Архангельский порт. В числе предметов ввоза упоминаются здесь и иноземные вина, которые ежегодно в значительном количестве скупались у Архангельска, как казной, так и частными лицами. Эти ввозные иностранные вина вызывали великое негодование нашего известного экономиста-самоучки, Ивана Посошкова, стоявшего за покровительство русским крепким питиям: «Лучше в воду деньги метать, — пишет Посошков, — нежели за море за питие их отдавать. Нам от заморских питий, кроме тщеты и богатству нашему российскому препятствия и здравию повреждения, иного нет ничего. А нас, россиян, благословил Бог всяких питий довольством: водок у нас такое довольство, что и числа им нет; пива у нас предорогие и меды у нас преславные, вареные, самые чистые, что ничем не хуже рейнского, а плохого рейнского и гораздо лучше. Есть же у нас и красные пития — каразин, и меды красные ж — вишневые, малиновые, смородинные, костяничные и яблочные»…

Во второй половине XVII века возникает у нас, в Астрахани, и свое собственное виноделие, которое было здесь делом «царским»; несмотря, однако же, на хлопоты местных воевод и на выписку из чужих краев улучшенных пород лоз и знающих виноделов, дело это долго оставалось здесь в зачаточном состоянии, туго развивалось, и астраханского красного виноградного вина едва хватало на церковные потребности государева двора.

В конце X века произошло событие, которому суждено было оказать глубокое влияние на условия последующей культурной жизни русского народа: христианство, семена которого уже раньше брошены были в Приднепровьи, объявляется господствующей и государственной в русской земле религией. Легендарное летописное повествование гласит, будто несколько религий предлагалось великому князю Владимиру, — . в том числе и магометанская, проповедниками которой явились к нему волжские булгары. «Какова ваша вера?» — вопросил их киевский князь. — «Веруем Богу, — отвечали булгарские миссионеры, — а Магомет нас учит: свинины не есть, вина не пить, а в загробной жизни каждый правоверный получит красавицу, краса которой будет составлена из красоты семидесяти прелестнейших гурий». Сладко внимал русский князь этим обещаниям, — добавляет летопись, — но нелюбо было ему требование «о неядении мяс свиных и о питии отнюдь», — и будто бы тут же изрек Владимир по этому поводу пресловутый афоризм: «Руси веселие есть пити, не можем без того быти».

С этим афоризмом, в его не в меру широком приложении к действительной жизни, неминуемо довелось считаться и молодой русской церкви, как до наших дней доводится считаться с ним русскому самосознанию. С самого введения на Руси христианства не переставал раздаваться у нас пастырский голос против пьянства, хотя русская церковь никогда не предъявляла в этом направлении таких категорических императивов, какие предъявляет в этом вопросе закон Магомета. Учение христианской церкви, всегда горячо протестовало лишь против злоупотребления этим продуктом, всегда ополчалось лишь против пьянства. В одном из древнерусских поучений против пьянства высказывается мысль, что «питие на веселие дано, а не на пьянство», причем приводятся слова св. апостола Павла о том, что «святые отцы не возбранили нам пити и ясти в подобное время, но отрекли объядения и пьянства». Точно также и один из столпов подвижничества первоначальной эпохи жизни русской церкви, преп. Феодосии Печерский, учит в своем известном «Слове о пьянстве», что — «пить можно, но в закон, во время и славу Божию». Известно, далее, что православная церковь допускает во время постов, в установленные дни, разрешение «от вина и елея», а Кормчая книга прямо объявляет, что «не грех пить вино» и вкушать масло даже в великие черверток и пятницу, если на эти дни выпадает празднование Благовещения Пресвятой Богородицы. Весьма характерно и то, что церковные уставы первых христианских русских князей, вооружаясь против пороков современного общества, ничего не говорят о пьянстве мирян, — и только Церковный устав, приписываемый великому князю Ярославу, определяет взыскание с попа или чернца, который «упьется без времени». Следовательно, и в данном случае, даже в применении к лицам белого и черного духовенства, речь идет лишь о злоупотреблении крепкими напитками.

Христианское духовенство, — первоначально греческое, а затем и воспитанное в его воззрениях и традициях русское, — с самого начала столкнулось на Руси с целым рядом явлений и в жизни государственной, и в жизни правовой, и в жизни общественной, которые стояли в противоречии с духом и основами учения новой религии. Вполне естественно, что в интересах самого успеха христианской проповеди духовенство не могло обойтись без некоторых компромиссов, без некоторых уступок в пользу общества, всецело проникнутого еще остатками языческого мировоззрения. Приходилось делать такие уступки и в области афоризма, возвещавшего, что «Руси веселее есть пити»… Да и могло ли наше духовенство, хотя и проповедывавшее византийские традиции сурового аскетизма и подвижничества, поступать в этом отношении иначе, когда многие князья русские сами подавали пример невоздержаности в практическом применении этого афоризма? Просматривая летописи, мы находим в них бесконечный ряд указаний на попойки князей, как между собою, так и с дружинниками. Грандиозные пиры в. к. Владимира, на три дня отворяющего кабаки и пивоварни для «голи кабацкой», достаточно увековечены былинами и летописями. Святополк, перед решительною битвою своею с Ярославом, всю ночь проводит в пьянстве с дружиною. Князь Ростислав погибает в Тмутаракани от яда, подсыпанного ему в вино во время попойки его с дружиною. Великий князь Изяслав Новгородский устраивает у себя «пир на весь мир», причем бирючи ходили по улицам и скликали на княжий двор всех встречных — «от мала и до велика». В 1217 г. были коварно избиты князем Глебом, во время веселого разгула пира, 6 родственных ему князей, вместе с своими боярами и слугами. Иногда летописные повествования о невоздержности князей принимают совершенно своеобразный и наивно-откровенный характер. Приезжает, например, один князь к другому в монастырь: «Куме, напьемся!» — добродушно предлагает он хозяину. — «Напьемся!» — соглашается хозяин — «и начаша пити». Воздержание было, по-видимому, качеством настолько редким в русских князях удельного периода, что летописец, характеризуя личность отошедшего в вечность князя, никогда не упускает случая, если представлялась к тому возможность, отметить склонность его к трезвому житию, а в одном месте летописец патетически восклицает по адресу князя, отличавшегося невоздержаностью по отношению к хмельному: «Люто граду тому, в нем же князь юн, любя вино пити с гуслями и молодыми советники!»…

И держали же древние русские князья и дружиники их, в своих «медушах» и погребах, изрядные запасы крепких питий! В гридницу в. к. Владимира без зова приходили пить и дружиники, и старцы городские — «при князе и без князя». В XII веке, при разграблении в Путивле Святославлева княжного двора, в погребах этого последнего было найдено 500 берковцев меда и 80 корчаг вина. При разграблении в 1229 г. князем Даниилом Судиславлева двора, в погребах его оказалось столько вина, что, по выражению летописца, даже «пристраньно были видети»…

II

XIII—XV века в отношении к нравственному состоянию русского общества. — Падение нравов к XVI веку и причины его. — Пьянство на Руси в XVI и XVII веках. — Свидетельства иностранных писателей. — Свидетельства русских источников. — Пьянство в высших слоях общества. — Пьянство духовенства.

Во второй четверти XIII века стряслась над удельною Русью злая невзгода, оставившая глубокие следы на последующем историческом развитии русской жизни. Этою невзгодою явилось татарское покорение, более двух веков тяготевшее над Русью и нанесшее непоправимый удар ее удельно-вечевым устоям. Вслед за татарским погромом совершается в течение двух же столетий знаменательный исторический процесс, известный под наименованием московской централизации. Москва, еще по второй половине XIII века бедный и незначительный удельный городок, в силу стечения исторических условий, распространяться о которых мы в настоящее время не можем, начинает быстро возвышаться и обогащаться, приобретает значение великого княжения, начинает концентрировать вокруг себя другие русские княжения и автономные области, свергает в исходе XV века татарское иго и к половине XVI столетия выливается в форму единодержавного и самодержавного Московского царства.

Нельзя сказать, чтобы XIII, XIV и XV века были благоприятными для подъема нравственных сил русского общества. Падение, под ударом татарского покорения, исконной вечевой организации, принижение, наряду с этим, земских устоев жизни, сменившихся грубою властью азиатской орды, взаимные распри князей, народное разорение, чувство беспомощности и гнет безысходной нужды, обиды и насильства, хаотическое состояние администрации, достигшие своего апогея в пору печальной памяти боярского правления в малолетство Иоанна IV, когда, по выражению летописца, великокняжеские наместники свирепствовали «аки львы», разоряя и разгоняя по лесам целые общины; наконец, многие явления, которыми сопровождался самый процесс московской централизации — все эти условия не могли, конечно, способствовать поднятию нравственного уровня общества и его духовному развитию, которое за эти три века сильно попиралось, выразившись, между прочим, во всеобщем упадке в народе грамотности. Падение нравов достигло на Руси, к половине XVI века, крайней степени и один из историков внутренней жизни нашего народа имел полное основание высказать, что «XVI веке в истории нравственно-религиозной жизни русского народа является мрачным и неприглядным».

Это падение общественных нравов было в половине XVI века открыто констатировано и с высоты престола. Пылкий и экспансивный царь Иван IV Васильевич уже в первые годы после совершившейся в нем известной нравственной реакции, т. е. в лучшую пору своего бурного царствования, прекрасно сознавал неприглядную картину, какую представляла собою внутренняя жизнь современного общества. «Многие обычаи поисшаталися, и самовластие учинилось, и прежние законы порушились» — заявляет молодой царь на Стоглавом соборе, созванном им в 1551 году для обсуждения мер к улучшению нравственно-религиозной жизни народа. На этом соборе царь предложил 69 вопросов, в которых набрасывает картину настроений современного общества, как духовного, так и светского, усердно прося собор сделать по всем этим вопросам постановления, «рассудя по правилам святых апостолов и святых отцов». Эти-то вопросы царя, вместе с ответами на них собора, образовали сборник церковного права, пользовавшийся у нас практическим применением в течение целого столетия (до 1666 г.) и известной под названием Стоглава. Неприглядную картину нравственного состояния общества начертывает нам этот сборник. В жизни духовенства констатируются здесь лицемерие и фарисейство, прикрывающие собою грубое служение благам мира сего, господство самых гнусных страстей и пороков; пали прежние начала строгой монастырской жизни, а монастыри переполнились тунеядцами и сластолюбцами, предающимися самым необузданным чувственным инстинктам; в ряды служителей алтаря становятся, посредством симонии, люди непристойные, нередко безграмотные, от чего терпит ущерб церковное благоустройство и благочиние… «Поисшаталась» и жизнь светского общества. «Бесстрашие вошло в люди!» — восклицает Иоанн, указывая на упадок в обществе благочестия и уважения к религии. Жизнь народа исполнена переживаний древнего язычества, суеверий, бесовских игр и празднеств и «еллинских прелестей». Клятвопреступление и лжеприсяга не вменяются ни во что. Народ верит в волхов и чародеев, ходит за лживыми пророками и пророчицами, держится разного рода «составов и кобей бесовских», пьянствует со скоморохами, сопровождает нечестными обрядами и игрищами церковные требы и праздники; в общество проник разврат и исчезло стыдение между полами; в массах уменьшилась грамотность; всякие люди и бражники пропиваются, играют в зернь, ничем не промышляют и «от них всякое зло чинится, крадут и разбивают, и души губят» и т. п.

Если в представленной Иоанном картине недостатков современного ему русского общества мы и допустим некоторые преувеличения, объясняемые аскетическим складом ума молодого царя, явившимся реакцией предшествовашей нравственной распущенности его — тем не менее приходится согласиться с тем, что очень невысок был в ту пору уровень нравственного быта русского народа. Это подтверждается и другими, дошедшими до нас от той же эпохи, источниками — и Домостроем, и посланиями русских иерархов, и церковными поучениями, и нравственно-религиозными сказаниями, и актами, и, наконец, свидетельствами современников.

Среди нравственных недостатков русского общества XVI—XVII веков, о которых так много говорят нам и отечественные и иностранные источники, пьянство являлось народным пороком, который едва ли не более всех других бросался в глаза. Руси всегда «веселее было пити». Но теперь та же Русь пьет уже не «веселья ради» и не «во славу Божию», — против чего не восставали и самые суровые аскеты древней русской церкви, — но теперь она начинает пить хронически, начинает пить эпидемически, возводя пьянство до степени крупного народного недостатка. Она топит теперь в вине и свое горе, она заливает теперь вином и свои радости. Вино сопровождает русского человека от купели до могилы; оно является неизбежным спутником всех сколько-нибудь выдающихся событий его жизни, оно делается необходимым фактором, необходимою стихиен) его и праздничной, и будничной жизни. Вино заменяло русскому человеку недоступные ему виды увеселений, восполняло отсутствие идеалов, стремлений и интересов более духовного характера. Пили все в ту пору: пили от знатного боярина до худого гулящего человечишка, пили от монастырских келий до убогого сельского погоста, пили от стен московского кремля до затерявшегося в глуши сибирской тайги починка…

Иностранцы, посещавшие Московское государство, всегда поражались повальным пьянством русского народа. Послушаем, что порасскажут они нам в этом отношении.

Маржерет, французский капитан русский службы при Борисе Годунове и первом самозванце, пишет, что «все русские без различия, и мужчины, и женщины, и мальчики, и девочки, заражены пороком пьянства самого неумеренного; духовенство не уступает мирянам, если еще не превосходит их; как только есть у них хмельное, русские пьют день и ночь, пока всего не осушат».

Другой иностранец, Контарини, заявляет, что «главнейший недостаток русских — это пьянство, которым они еще хвалятся и презирают тех, кто не следует в этом отношении их примеру — Московитяне, — продолжает он, — с утра до обеда толкаются по рынкам и площадям, а день свой заключают в питейных домах: глазеют, шумят, а дела не делают».

«Несчастные работники и ремесленники, — свидетельствует английский посол Д. Флетчер, — часто истрачивают в кабаках все то, что должны были бы принести своим женам и детям, часто можно видеть, как они пропивают даже одежду и остаются совершенно голыми»…

Не менее только что цитированных писателей поражен был картиною русского пьянственного жития и Ад. Олеарий, саксонский ученый, посетивший Россию в 30-х годах XVII века, в свите голштинского посольства, и основательно изучивший русскую жизнь и русские нравы. «Русские преданы пьянству более всякого другого народа в мире», — пишет Олеарий. — Когда они не в меру напьются, то, как необузданные звери, неистово предаются всему, к чему побуждают их страстные желания… Порок пьянства, — продолжает автор наш, — одинаково распространен в русском народе во всех сословиях, между мужчинами и женщинами, старыми и малыми, духовными и светскими, высшими и низшими, до такой степени, что вид валяющегося в грязи пьяного человека — здесь явление самое обыкновенное". В бытность свою в Новгороде, Олеарий видел, как пропившиеся молодцы выходили из кабака — кто без шапки, кто без сапог, а кто и в одной рубашке, если только не буквально голым… От мужчин не отставали в деле пьянства и женщины. В г. Нарве автор наш случайно видел пирушку русских, на которой женщины тянули водку, нисколько не уступая в этом отношении мужчинам. Когда мужья вдоволь напились и хотели идти по домам, тогда жены энергично запротестовали против этого и, не смотря на полученные оплеухи, удержали за собою позицию. Когда же мужья окончательно спились и попадали на пол, жены преспокойно уселись на их спины и продолжали тянуть водку до тех пор, пока и сами не свалились в совершенно бесчувственном состоянии. Олеарий констатирует страшное развитие пьянства и в среде духовенства, как белого, так и черного, и дает нам такую неприглядную картину этого пьянства, что мы предпочитаем набросить на нее завесу, отсылая интересующихся этим вопросом к самому сочинению цитируемого автора.

Англичанин С. Коллинс, находившийся в русской службе во второй половине XVII века, пишет, что у русских «пьянство почитается самым сильным выражением радости на праздниках, и чем торжественнее день, тем сильнее неумеренность. Мужчины и женщины не считают за стыд шататься, идя по улице. После большого угощения, называемого у них подчиваньем (poctivat), — даже между женщинами высшего сословия, — принято, что хозяйка посылает осведомиться о здоровьи своих гостей, — узнать, благополучно ли доехали они домой и хорошо ли почивали, на что гостья обыкновенно отвечает: „Благодарю за угощение, я была так весела, что не знаю, как и домой доехала“… Особенно усиленно пили во время масляницы: „На маслянице, — свидетельствует Коллинс, — русские предаются всякого рода увеселениям с необузданностью и пьют так много в последний день, как будто им суждено пить в последний раз на своем веку. Некоторые пьют водку, четыре раза перегнанную, до тех пор, пока рот у них разгорится и пламя выходит из горла, как из жерла ада (bocca di inferno), и если им тогда не дадут выпить молока, то они умирают на месте… Некоторые, возвращаясь домой пьяными, падают сонными на снег, и если нет с ними трезвого товарища, замерзают на этой холодной постели; если кому-нибудь из знакомых случится идти мимо и увидеть пьяного приятеля на краю погибели, то он не подаст ему помощи, опасаясь, чтобы он не умер на его руках и боясь подвергнуться беспокойству расследований, потому что земский приказ умеет взять налог со всякого мертвого тела, поступающего в его ведомство“.

До сих пор мы приводили свидетельства иностранцев, относительно беспристрастности взгляда которых на русскую жизнь в некоторых читателях легко может возникнуть сомнение. Приведем же теперь и отечественное свидетельство, которое лишь подтвердит, в общих чертах, взгляд на пьянство русского народа только что цитированных нами иноземных авторов. Послушаем, что говорит по этому вопросу хорват Юрий Крижанич (вызванный в 1658 г. в Москву царем Алексеем Михайловичем), свидетельства которого, в виду склада мировоззрения и личных симпатий этого автора, мы должны считать отечественными: „Недостаток красноречия, леность, пьянство расточительность составляют наши природные свойства, — пишет Крижанич в своем трактате о русском государстве в половине XVII века. Преимущественно же перед всеми народами свойственно нам пьянство. Что сказать о нашем пьянстве? — продолжает автор наш. — Можно обойти весь свет и нигде не найти такого мерзкого, гнусного и страшного пьянства, как здесь, на Руси… Хозяин дома, — повествует Крижанич, — ни о чем так не заботится, как о том, чтобы скорее споить своих гостей и обратить их из людей в свиней; 3—4 часа стоят они за пустым столом, без хлеба и явств, но с одною лишь круговою чашею, а сам хозяин ходит вокруг стола и не дает гостям передышки в питии“.

Было бы большим заблуждением думать, что пороком пьянства были заражены в XVI—XVII веках одни только низшие и средние классы русского общества. Не менее их преданы были этому пороку и высшие слои современного общества.

Вот какими чертами описывает, например, Котошихин боярские пиры половины XVII столетия. Перед тем, как садиться за стол, хозяин дома велит жене выйти к гостям и ударить им челом; в ответ на это гости в свою очередь кланяются ей в землю, после чего гости целуют хозяйку дома, а та подносит им по чарке вина двойного или тройного, — „а бывает те чарки величиною в четвертую часть кварты и больше“; кто не пьет простого вина, тому подносят романеи или рейнского. Ели старинные русские вельможи феноменально: явств за столом бывало по 50 и даже по 100. Не менее феноменально и пили они при этом. „Таким же обычаем, — расссказывает Котошихин, — и в обеде за всякою явствою пьют вина по чарке и романею, и рейнское, пива, и меда“. Возлияния не прекращались и по окончании стола: „А как стол отойдет, и по обеде господин и гости потому ж веселятся и пьют“. В то же самое время и совершенно таким же порядком угощались на женской половине хором, и хозяйка дома со своими гостями.

Публично напиваться допьяна не стыдились даже государственные люди. „Не только простой народ, — говорит уже известный нам Олеарий, — но даже знатные бояре, даже царские послы, обязанные строго поддерживать в чужих краях достоинство своего государя, и те не знают меры в употреблении предлагаемых им крепких напитков и льют их в себя, как воду, так что теряют человеческий смысл“. Олеарий рассказывает следующий случай, имевший место с одним „великим“ русским послом, отправленным в 1608 году к шведскому королю Карлу IX. Не взирая на сделанные ему предостережения о том, что водки, которыми его угощали, чрезвычайно крепки, русский дипломат опился ими до такой степени, что на следующее утро, когда ему надлежало отправиться в королевский дворец на аудиенцию — его нашли в постели мертвым. Конечно, только подобным образом действий русских послов за границею объясняется тот факт, что московское правительство неоднократно внушало своим дипломатическим агентам, чтобы они, находясь при иностранных дворах — не пили, не дрались и не срамили своим зазорным поведением земли русской.

Злоупотребляя традиционными русскими законами гостеприимства, московские дипломаты и чины Посольского Приказа усердно старались, и со своей стороны, спаивать иностранных послов, прибывавших в Москву. Барон Герберштейн, посол австрийского императора, рассказывает, что лица, назначаемые состоять при иноземных послах, устраивают в честь их настоящие попойки, на которых и стараются напоить их допьяна. „Они большие мастера заставлять пить, — говорит Герберштейн, — и когда уже истощены все поводы к продолжению попойки, тогда они начинают пить за здоровье государя, его брата, наконец, за здоровье лиц, находящихся в почете, думая, что при их именах никто не должен и не может отказаться от чаши“. Положение злосчастных иноземных дипломатов становилось в подобных случаях довольно щекотливым, тем более, что не представлялось даже возможности прибегнуть к вполне извинительной в таком положении симуляции, ибо пили, как говорится — начистоту: „Тот, кто начинает пить, — повествует наш автор, — берет чашу и выступает на середину комнаты и, стоя с непокрытою головою, излагает в речи, за чье здоровье он пьет и чего ему желает, а затем, опорожнив и перевернув чашу вверх дном, касается ею макушки, чтобы все видели, что чаша вся выпита; и таким образом, каждый из присутствующих должен выходить на середину комнаты и возвращаться на свое место, опорожнив чашу“. Было только одно средство спастись от этого варварского гостеприимства: нужно было или притвориться пьяным, или заснувшим, — ибо „за хороший прием и угощение считается у московитян только то, когда гости будут напоены допьяна“.

Далеко не чуждо было пьянственному житию и наше старинное духовенство, как белое, так и черное. Общее падение к половине XVI века уровня нравственно-религиозного быта русского народа не замедлило отразиться и в жизни духовенства, и это последнее в XVI—XVII веках не отставало от светского общества в своей приверженности к хмельным напиткам. Стоглав энергично ополчается против пьянства черного духовенства и думает парализовать его, разрешая держать в монастырях только квасы и фряжские вина, но отнюдь не хмельные пития, а тем менее „горячее вино“, ибо, говорит этот памятник — „пьянство начало и конец всем злым делам“. Подобного рода запрещения практиковались и в последующие времена. Так, в 1649 г. состоялось, в качестве общей меры, запрещение держать в монастырях какое бы то ни было „пьянственное питие, опрочь кваса“, за исключением царских и праздничных дней, когда дозволялось ставить медвяные сыты: это запрещение мотивируется тем, что „в монастырях умножилось хмельного пития, и от того хмельного пьяного пития монастыри оскудели, и общежительство, и монастырский чин разрушается“, а также терпят ущерб богослужения и церковное благолепие. Запрещается также по монастырям варка пива и сытение медов, вообще. В рассматриваемою нами эпоху картина монастырской жизни представляется, действительно, крайне неприглядной. В 1682 г., например, возникает целое дело о неблаговидных деяниях наместника Брянского Свенского монастыря, который „у себя в келье пьет и ест со своими советниками и с челядники и с молодыми ребяты“, а также „питье хмельное держит у себя доброе, и безвременно у себя пьет и прохлаждается не только сам, но и последний челядник его в прохладе“; в дополнение к своему пьяному житию, этот наместник обобрал драгоценные украшения с икон, расхищал монастырскую казну, бил братию и изнурял ее непосильными работами, — правая же рука наместника, некий дьякон Никон, монастырские деньги „с женками и черницами пропивает, и женки, и черницы у него, дьякона, по многие ночи ночуют в келье“. В том же году возникло дело и о соборном старце Саввы-Сторожевского монастыря, Леонтии, который отнимал у окрестного населения, для блудного дела, жен и дочерей, растлевал девочек, а в случае противодействия его похотливым инстинктам, бил непокорных кнутом „насмерть, а не на живот, для блудного же воровства“; в довершение всего, старец этот открыл у себя целую винокурню, производя сидку вина в пять кубов.