Четыре месяца в Киргизской степи (Услар) — ДО

ЧЕТЫРЕ МѢСЯЦА ВЪ КИРГИЗСКОЙ-СТЕПИ (*)

(*) Предлагаемая публикѣ статья составлена частію изъ личныхъ воспоминаній автора, участвовавшаго въ экспедиціи противъ киргизскихъ мятежниковъ, частію же изъ слышаннаго имъ на мѣстѣ и отъ очевидцевъ. Для простоты и единства разсказа, приключенія, случившіяся въ разное время и съ разными людьми, приписаны здѣсь одному и тому же вымышленному лицу.

On voyage pour raconter.

I.

Въ концѣ мая 184* прибылъ я въ Петропавловскъ, который находится на самой границѣ Тобольской-Губерніи и Киргизъ-Кайсацкой Степи. Упраздненная крѣпость стоитъ на крутой возвышенности, а городъ на равнинѣ, неимѣющей никакой замѣтной для глаза покатости. Изъ крѣпости, городъ съ его прямыми улицами, пересѣкающимися подъ прямыми углами, имѣетъ совершенно видъ шашечницы. Всѣ дома деревянные, кромѣ двухъ, трехъ каменныхъ частныхъ и нѣсколькихъ казенныхъ строеній. Не смотря на то, Петропавловскъ, послѣ Тюмени, есть самый красивый изъ всѣхъ уѣздныхъ городовъ Тобольской Губерніи, и мнѣ особенно понравилось въ немъ то, что улицы довольно узки и соразмѣрны съ высотою строеній. Ничего не можетъ быть непріятнѣе для глаза, какъ улицы шириною съ Невскій-Проспектъ и обставленныя хижинами, вышиною въ полторы сажени. Это почти общій недостатокъ такъ-называсмыхъ правильно-выстроенныхъ городковъ нашихъ.

Петропавловскъ и Семипалатинскъ служатъ главными пунктами для торговыхъ сношеній Западной-Сибири съ Среднею-Азіею. Эта торговля до-сихъ-поръ еще въ весьма-жалкомъ состояніи и выйдетъ изъ него не ранѣе, какъ по совершенномъ успокоеніи Киргизской-Степи; но эта вожделѣнная эпоха, какъ кажется, еще не слишкомъ близка, не смотря на то, что въ послѣднее время сдѣлано уже нашимъ правительствомъ очень-много для водворенія порядка въ обѣихъ подвластныхъ Россіи ордахъ. Изъ Петропавловска караваны ходятъ во всѣ ханства, составляющія такъ-называемый Туранъ, или Мавераннегръ, то-есть, въ Хиву, Бухарію и Коканъ съ Ташкентомъ. Изъ Семипалатинска, сверхъ-того, караваны, съ нѣкотораго времени, отправляются и въ китайскій городъ Чугучакъ, находящійся вблизи западной границы поднебесной имперіи и также въ города китайскаго Туркестана, Большую и Малую Кульджи. Впрочемъ, какъ я сказалъ уже выше, всѣ эти обороты такъ еще ничтожны, что скорѣе могутъ почитаться періодически-повторяющимися опытами, чѣмъ правильными торговыми сношеніями. До-сихъ-поръ, нѣтъ въ Сибири другихъ признаковъ сосѣдства Турана и Китая, кромѣ нѣсколькихъ халатовъ и дамскихъ манто, сшитыхъ изъ матерій, которыя надлежащимъ образомъ назвать можетъ одинъ только отецъ Іакинѳъ, и еще нѣсколько картинъ, подающихъ самое невыгодное понятіе о нравственности жителей поднебесной имперіи.

Не смотря на ничтожность этихъ сношеній, Петропавловскъ имѣетъ физіономію совершенно-пограничнаго города. Всѣ возможныя турецкія нарѣчія слышны по улицамъ и заглушаютъ собою не только исковерканный персидскій языкъ Бухарцевъ, но даже и нашъ русскій. Пестрота костюмовъ также кидается въ глаза. Не знаю хорошенько, зачѣмъ жалуютъ къ намъ эти дорогіе гости, важно прогуливающіеся по улицамъ въ халатахъ самыхъ яркихъ цвѣтовъ и въ пестрыхъ чалмахъ. Дѣла у нихъ до насъ, кажется, никакого нѣтъ; въ противномъ случаѣ, цифры средне-азіатской торговли не были бы такъ убійственно ничтожны. Впрочемъ, я замѣтилъ, что вообще небогатые Азіатцы чрезвычайно какъ расположены къ отдаленнымъ странствованіямъ; въ этомъ отношеніи, они похожи даже на Англичанъ, съ тою только разницею, что Англичане, куда бы ни ѣздили, всегда ѣздятъ за дѣломъ, между-тѣмъ, какъ Азіатцы предпочитаютъ ѣздить безъ вслкаго дѣла. Надобно же чѣмъ-нибудь да жить, а доставать пропитаніе какой бы то ни было работой кажется для большей части правовѣрныхъ пыткою, едва-ли сноснѣйшею голода. Каждый предпочитаетъ наняться къ караван-баши или пристать, подъ какимъ бы то ни было предлогомъ, къ военному отряду, чтобы, ничего не дѣлая, избѣгнуть голодной смерти. По-этому, для азіатскаго завоевателя или разбойника весьма-легко въ самое короткое время собрать вокругъ себя огромную шайку. Что можетъ быть, въ-самомъ-дѣлѣ, пріятнѣе, какъ прокачаться нѣсколько мѣсяцевъ сряду на спинѣ верблюда, или, сидя на лошади, помахивать нагайкою, безъ малѣйшихъ заботъ о завтрашнемъ днѣ, который, по всей вѣроятности, пройдетъ точно такъ же, какъ и вчерашній. Конечно, эти странствія сопряжены съ опасностями — они могутъ заставить призадуматься людей и похрабрѣе Азіатцевъ, но вѣра въ предопредѣленіе, отъ котораго нельзя уйдти, даже и сидя дома, совершенно успокоиваетъ послѣднихъ. Притомъ, жизнь въ русскомъ городъ должна имѣть свои пріятности даже и для самыхъ почтенныхъ пріѣзжихъ изъ Хивы, Ташкента или Бухары. Эти именитые мужи залечиваютъ на покоѣ палочные удары, которыми щедро награждаются подъ управленіемъ своихъ хановъ, и сверхъ-того могутъ на время безопасно сбросить тяжелыя узы, которыя налагаетъ на нихъ дома исламизмъ. Въ Петропавловскъ большое требованіе на ромъ, и правовѣрные пьютъ его такъ, что самъ Бурцовъ позавидовалъ бы ихъ удали.

Обстоятельства заставили меня прожить нѣсколько дней въ этомъ городкѣ, и я нашелъ въ немъ такъ много пищи для любопытства, что время прошло для меня совершенно-незамѣтно. Мнѣ удалось сблизиться съ нѣкоторыми изъ пріѣзжихъ куицовъ и, по вечерамъ, у меня иногда собиралось довольно-многочисленное общество. Послѣ нѣсколькихъ витіеватыхъ комплиментовъ, послѣ взаимныхъ извиненій въ незнаніи обычаевъ и, наконецъ, послѣ нѣсколькихъ стакановъ пуншу, ледяная кора, отдѣлявшая меня отъ моихъ гостей, обыкновенно исчезала и бесѣда ихъ дѣлалась въ высшей степени занимательною. Въ Петропавловскѣ, политика составляетъ любимый предметъ разговоровъ, но никто не знаетъ, да и знать не хочетъ о европейскихъ дѣлахъ. Имя Гизо еще тамъ неизвѣстно, такъ же какъ имя перваго министра какого-нибудь допотопнаго государя, и даже гулъ іюльскихъ громовъ до-сихъ-поръ не достигъ до слуха петропавловскихъ политиковъ. Такимъ-образомъ, вы не обязаны переслушивать то, о чемъ у насъ такъ много говорятъ, и о чемъ, однако, такъ рѣдко удается слышать что-нибудь новое или дѣльное. Здѣшній политическій міръ совсѣмъ другой. Въ немъ заключаются страны, которыя едва извѣстны намъ по имени и которыя сама природа отдѣлила отъ всего остальнаго свѣта, оцѣпивъ ихъ необъятными, безводными пустынями; страны, предоставленныя судьбою собственной своей жизни и неподчиненныя всемірной опекѣ Европейцевъ. И какъ фантастически-чуденъ политическій бытъ этихъ средиземныхъ государствъ! Искендеръ-Руми и Чингис-Ханъ, Саманиды и Тимуриды — вотъ имена, которыя съ гордостію повторяются учеными Туранцами. И потомъ, какую нескончаемую, кровавую драму представляетъ исторія этого края, отъ самаго покоренія его Узбеками до нашего времени! Теперь, эти кровопролитія свирѣпствуютъ съ большею еще силою, чѣмъ когда-нибудь. Нерѣдко могущественное государство почти мгновенно созидается, почти такъ же мгновенно падаетъ и буря еще сильнѣе неистовствуетъ послѣ каждаго такого паденія! Слушая толки очевидцевъ всѣхъ этихъ катастрофъ, начинаешь понимать настоящій характеръ Азіатцевъ, между которыми то честный Яго, то доблестный Фальстафъ встрѣчаются на каждомъ шагу. Геній Шекспира, создавъ Макбета, разъяснилъ намъ характеръ и большей части эфемерныхъ азіатскихъ государей-завоевателей, которыхъ самое положеніе вовлекаетъ изъ одного преступленія въ другое. Въ быстрыхъ успѣхахъ ихъ обыкновенно таится и зародышъ гибели.

Такъ-какъ я находился въ Петропавловскѣ только проѣздомъ, имѣя намѣреніе отправиться по дѣламъ службы въ Киргизъ-Кайсацкую-Степь, то, само-собою разумѣется, вопросы мои преимущественно обращены были на этотъ край, который до того времени былъ мнѣ совершенно-неизвѣстенъ. Подѣлюсь тѣмъ, что я узналъ, съ моими читателями, хотя заранѣе долженъ предупредить тѣхъ, которые имѣютъ уже нькоторое понятіе о порядкѣ степныхъ дѣлъ, что они не найдутъ ни чего новаго въ этихъ замѣткахъ, заключающихъ въ себѣ только самыя общіе свѣдѣнія. Но, безъ-сомнѣнія, въ большинствѣ моихъ читателей слово «Киргизъ-Кайсацкая-Степь» возбуждаетъ только воспоминаніе объ огромномъ бѣломъ пространствѣ на ихъ учебныхъ географическихъ картахъ, которое довольно-трудно бывало имъ отличить отъ моря, и ихъ-то прошу я имѣть терпѣніе прочесть слѣдующія страницы.

II.

Вся киргизская исторія состоитъ изъ однихъ только безсвязныхъ преданій: нѣтъ ни лѣтописей, ни даже какихъ-нибудь историческихъ рапсодовъ. Правда, въ степи каждый курганъ, каждая могила и почти каждое урочище, удостоенное какого-нибудь названія, имѣютъ свою легенду, но онѣ передаются изустно и, благодаря пылкости азіатскаго воображенія, въ самое короткое время превращаются въ совершенную безсмыслицу. Эти легенды ждутъ еще своего Ходаковскаго, но, по всей вѣроятности, никогда его не дождутся. Любя однѣ только сказки, Киргизы до того равнодушны къ подвигамъ предковъ своихъ, что немногіе изъ нихъ умѣютъ назвать по имени своего прадѣда, и это замѣчаніе относится даже къ нынѣшнимъ представителямъ тѣхъ фамилій, которыя имѣли самое сильное вліяніе на судьбу своего отечества. Конечно, и мы, за множествомъ другихъ важнѣйшихъ дѣлъ, нестанемъ доискиваться до того, что Киргизы дѣлали за нѣсколько вѣковъ тому назадъ; тѣмъ болѣе, что эти утомительныя изслѣдованія привели бы насъ только къ познанію нѣсколькихъ собственныхъ именъ, въ которыхъ мы нисколько не нуждаемся. Можно, однако, принять за достовѣрное, что не болѣе, какъ лѣтъ за 250 тому назадъ, Киргизы обитали еще въ предѣлахъ Сибири, въ Кузнецкомъ и Минусинскомъ Округахъ, на верховьяхъ рѣки Енисея. Оттуда они постепенно распространялись къ западу, перешли чрезъ Иртышъ и, наконецъ, заняли все пространство до самаго Урала. Не далѣе, какъ въ серединѣ прошлаго вѣка, прекратилась отчаянная борьба ихъ съ Калмыками и Каракалпаками, которые съ доброй воли не хотѣли уступить пришельцамъ привольныхъ своихъ степей. Замѣтимъ еще, что Киргизы сами себя не иначе называютъ, какъ казаками, и что названіе Киргизовъ дано имъ Русскими, которые смѣшали ихъ съ такъ-называемыми Дико-Каменными Кыргызцами или Курутами. Но довольно говорить о томъ, что дѣйствительно было — лучше разскажемъ, какое существуетъ у Киргизовъ повѣрье на счетъ ихъ происхожденія.

Они думаютъ, что страна ихъ шесть разъ уже мѣняла своихъ обитателей, которые, въ-слѣдствіе различныхъ обстоятельствъ, каждый разъ погибали всѣ до послѣдняго человѣка. Степь на нѣсколько вѣковъ превращалась въ безлюдную пустыню, въ которой только тлѣющія кости исчезнувшаго съ лица земли народа свидѣтельствовали о его быломъ существованіи. Киргизы почитаютъ себя седьмыми пришельцами въ своемъ краю и ожидаютъ, что и надъ ними нѣкогда разразится роковая судьба ихъ предшественниковъ. Эта идея имѣетъ свою прекрасную, грустно-поэтическую сторону, по очевидно, что она не болѣе, какъ передѣлка на киргизскіе нравы другаго, болѣе общаго мнѣнія, распространеннаго на мухаммеданскомъ востокѣ. Правовѣрные полагаютъ, что земля наша очень-стара, но родъ человѣческій на ней еще не такъ давно и замѣнилъ собою шесть другихъ породъ разумныхъ существъ, владѣвшихъ послѣдовательно землею до созданія Адама. Это мнѣніе основано на неподлежащемъ никакому сомнѣнію авторитетѣ птицы Симург-Анки, которая была очевидною свидѣтельницею, какъ всѣ эти жильцы съѣзжали одни послѣ другихъ съ земли. Но обратимся къ нашему разсказу.

Въ послѣдній разъ, какъ степь была пуста, шли чрезъ нее изъ-за рѣки Сыръ многочисленныя орды Нагайцевъ за тѣмъ, чтобъ отъискать для себя новое отечество въ отдаленномъ Крыму и на Кубани. Достигнувъ верховьевъ рѣки Ишима, на одномъ ночлегѣ, народные старшины замѣтили, что изъ табуновъ пропало нѣсколько лучшихъ коней, и потому рѣшились, для отъисканія ихъ, отправить въ лѣса, которыми въ то время покрыты были берега Ишима, трехъ братьевъ, славившихся въ народъ своею удалью. Въ лѣсу, братья блуждали нѣсколько дней сряду, коней не отъискали и когда, наконецъ, вышли на то мѣсто, гдѣ разстались съ своими соотечественниками, то уже не нашли никого: степной вѣтеръ замелъ даже и слѣды странствующаго народа. Братья, оставшись одни въ пустой степи, погоревали нѣсколько времени и потомъ приняли благое намѣреніе обзавестись хозяюшками. Для этого, отправились они чрезъ Ишимъ на Сѣверъ, похитили тамъ у какого-то невѣдомаго народа трехъ дѣвицъ-красавицъ и возвратились съ ними опять на Ишимъ. Худай благословилъ эти супружества столь-многочисленнымъ потомствомъ, что чрезъ нѣсколько десятковъ лѣтъ двоюроднымъ братцамъ показалось жить вмѣстѣ уже тѣсно, и они разошлись: дѣти старшаго брата на востокъ, къ семи рѣкамъ и Верхнему-Иртышу, дѣти меньшаго на западъ къ Уралу, а дѣти средняго остались на Ишимѣ. Такъ образовались три отдѣльныя сотни — юзы: Улу-юзъ — старшая сотня, Орта-юзъ — средняя и Кичи-юзъ — меньшая. Мы называемъ ихъ: Большая, Средняя и Малая-Орды совершенно-неправильно, потому-что слово орда имѣетъ на киргизскомъ языкѣ значеніе не народа, а мѣста пребыванія или резиденціи ханской. Замѣтимъ еще, что Средняя-Орда есть самая многочисленная изъ всѣхъ трехъ; за нею слѣдуетъ Меньшая и потомъ уже Большая. Впрочемъ, за послѣднее нельзя ручаться, потому-что точнаго числа Киргизовъ Большой-Орды опредѣлить нѣтъ никакой возможности, по неподчиненности ихъ нашему правительству и по отдаленности ихъ кочевокъ.

Теперь разскажу вамъ еще нѣсколько фактовъ изъ новѣйшей исторіи Средней-Орды, которая находится въ настоящее время подъ управленіемъ генерал-губернатора Западной Сибири и въ кочевья которой я готовился отправиться изъ Петропавловска. Весь мой разсказъ основанъ будетъ исключительно на слышанномъ мною отъ самихъ Киргизовъ, которые заслуживаютъ довѣрія, по-крайней-мѣрѣ, когда говорятъ о событіяхъ столь недавнихъ.

Въ первой половинѣ прошлаго столѣтія, Туркестанъ, то есть, небольшія ханства, расположенныя по теченію рѣки Сыр-Дарьи, служили точно такъ же, какъ и теперь, театромъ кровопролитныхъ войнъ, или, лучше сказать, страшной рѣзни между мелкими тамошними владѣльцами. Въ слѣдствіе какихъ-то домашнихъ туркестанскихъ разсчетовъ, одинъ изъ числа этихъ мелкихъ владѣльцевъ, по имени Бурю-Ханъ, питалъ самую ожесточенную ненависть къ юному Сабалаку, происходившему отъ Аблай-Хана, удостоеннаго громкаго названія Каничара, что въ буквальномъ переводѣ значитъ Кровопійца и принимается Азіатцами за самое высокое выраженіе человѣческаго величія. Кажется, что Бурю-Ханъ добивался того же лестнаго титула, и потому, стараясь увеличить число правъ своихъ, алкалъ, какъ степной волкъ, крови человѣческой. По счастію, у юнаго Сабалака былъ мудрый дядька Оразъ, который, для спасенія своего питомца, бѣжалъ вмѣстѣ съ нимъ изъ Туркестана въ Киргизскую-Степь. Разсказываютъ много занимательныхъ подробностей объ этомъ бѣгствѣ. Туркестанъ отдѣленъ отъ кочевьевъ Средней-Орды огромною, безплодною и безводною полосою, которую Киргизы называютъ Бед-Пак-Дала, а мы Голодною-Степью. Каково же положеніе тѣхъ, которымъ приходится переѣзжать чрезъ это пространство! На немъ явно тяготѣетъ проклятіе Создателя; тамъ нѣтъ ничего, что могло бы поддерживать жизнь человѣческую; изрѣдка только попадаются колючія растенія, доставляющія скудную пищу лошадямъ и верблюдамъ. Измученный усталостію путникъ долженъ самъ копать для себя колодезь, чтобъ добыть ведро отвратительной, горькосоленой воды. Прибавимъ къ тому, что эта полоса, по-меньшей-мѣрѣ, составляетъ около 350 верстъ ширины и что Оразъ съ Сабалакомъ должны были переѣхать ее, какъ тампліеры, вдвоемъ на одной клячѣ, которую какъ-то успѣли увести съ собою изъ Туркестана. Судьба дозволила имъ благополучно совершить опасное путешествіе и этимъ еще не ограничила своихъ благодѣяній. Изгнанники были ласково приняты въ встрѣтившихся имъ киргизскихъ аулахъ, въ которыхъ не угасло еще воспоминаніе о знаменитомъ Кровопійцѣ. Въ это время, война Киргизовъ Средней Орды съ Калмыками, жившими въ восточной части степи, была въ полномъ разгарѣ. Сабалакъ принялъ въ ней участіе и молва о его военныхъ дарованіяхъ быстро разнеслась по всѣмъ кочевьямъ. Съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе возрастало его вліяніе на ордынцевъ и, наконецъ, онъ избранъ былъ въ ханы всей Средней Орды, не смотря на совмѣстничество многихъ другихъ султановъ, которые считали себя знаменитѣйшаго происхожденія, чѣмъ онъ. Сабалакъ принялъ названіе Аблай-Хана и время его правленія осталось незабвеннымъ въ памяти ордынцевъ. Почти вѣковая отдаленность успѣла облечь его какимъ-то чуднымъ блескомъ славы. И теперь еще, въ своихъ стремительныхъ нападеніяхъ на непріятеля, Киргизы употребляютъ воинскій кликъ: Аблай!, какъ-бы надѣясь, что имя героя можетъ наэлектризовать ихъ храбростію.

Аблай-Ханъ, по киргизскому обыкновенію, имѣлъ нѣсколько женъ и отъ нихъ множество сыновей, которые, нося титулъ султанскій, сосредоточили въ своемъ семействѣ управленіе почти цѣлою Среднею-Ордою. Подъ старость, Аблай-Ханъ взялъ снова молодую жену и послѣдствія этого брака были весьма-важны для степныхъ дѣлъ. Это случилось въ 1771 году, во время бѣгства Калмыковъ съ Волги въ Китай, чрезъ все протяженіе Кайсацкой-Степи. Киргизы питаютъ закоренѣлую ненависть ко всѣмъ своимъ сосѣдямъ, и между прочимъ къ Калмыкамъ. Извѣстіе о бѣгствѣ этихъ послѣднихъ изъ Россіи взволновало степь. Всѣ вооружились чѣмъ попало и отправились на путь слѣдованія Калмыковъ, которые думали только о томъ, какъ бы скорѣе добраться до Китая, а вовсе не о томъ, какъ проложить себѣ дорогу среди непріязненныхъ племенъ. Всѣхъ родовъ бѣдствія обрушились на несчастныхъ Тургутовъ; множество ихъ было перебито, женщины и дѣти увлечены въ плѣнъ, а скотъ, составлявшій все имущество переселенцевъ, похищенъ. Даже тѣ, которые избѣгли меча и плѣна, погибли большею частію отъ голода и болѣзней. Теперь еще пустынные берега озера Балхаша, на большомъ протяженіи, усѣяны человѣческими костями — останками цѣлыхъ тысячъ Калмыковъ, которые, будучи томимы нестерпимою жаждою, неумѣренно напились нездоровой воды этого озера и заплатили жизнію за свою неосторожность. Калмыцкія красавицы имѣютъ какую-то циническую репутацію въ степи, и Киргизы рады были случаю даромъ добыть себѣ невольницъ. Красивѣйшая изъ плѣнницъ досталась на долю Аблай-Хана, который сдѣлалъ ее своею законною женою. Черезъ годъ, ханша-Калмычка родила сына Касыма, о которомъ память долго сохранится въ степи.

Аблай-Ханъ умеръ въ 1781 году. Ровно за пятьдесятъ лѣтъ еще до того, ханъ Малой-Орды Абуль-Хайръ присягнулъ отъ имени всѣхъ Ордынцевъ на подданство Россіи и склонилъ къ тому же Аблай-Хана и хана Большой-Орды, обѣщая, что Россія дастъ имъ войско и пушки, чтобъ совершенно истребить Калмыковъ. Не видя со стороны Россіи исполненія этого обѣщанія, самовольно даннаго Абуль-Хайрѣ-ханомъ, Аблай не считалъ себя связаннымъ своею присягою, и управлялъ ордою совершенно по своему произволу. Послѣ смерти его, ханомъ Средней-Орды объявленъ былъ старшій сынъ его, Вали-Аблай-Хановъ, который утвержденъ былъ въ этомъ званіи нашимъ правительствомъ и присягнулъ на подданство Россіи. Вали не имѣлъ ни одного изъ достоинствъ своего отца. Ханское званіе, въ продолжительное управленіе его (1781—1821), лишилось всей своей важности въ глазахъ народа. Никто не слушался Вали-Хана, который имѣлъ средства чинить судъ и расправу только въ аулахъ, съ нимъ вмѣстѣ кочевавшихъ. Притомъ, ханъ нисколько и не думалъ о сохраненіи порядка въ степи, а заботился только о сборѣ пошлины съ проходившихъ каравановъ, которые случалось ему подъ часъ и грабить, если онъ бывалъ недоволенъ подарками, подносимыми ему караван-баши. Наконецъ, всякое требованіе русскаго правительства принималъ онъ за стѣсненіе своихъ мнимыхъ правъ независимаго владѣльца. По волѣ покойнаго государя, еще при жизни Вали-Хана, дозволено было нѣкоторымъ киргизскимъ родамъ избрать себѣ другаго хана. Выборъ ихъ палъ на восьмидесятилѣтняго Букея, принадлежавшаго къ одной изъ знаменитѣйшихъ киргизскихъ фамилій. Такимъ образомъ, въ Средней-Ордѣ въ одно и то же время было два хана — оба съ весьма-ограниченнымъ вліяніемъ. Послѣ смерти Букея и Вали, умершихъ одинъ вскорѣ послѣ другаго, ханское достоинство было уничтожено въ Средней-Ордѣ, потому-что лица, облеченныя этимъ званіемъ, дѣйствительно не имѣли возможности выполнять свое назначеніе — быть посредниками между русскимъ правительствомъ и ордынцами.

Въ 1824 году, система управленія Среднею-Ордою получила совершенное преобразованіе, которое заключаетъ въ себѣ самые положительные залоги будущаго успокоенія степи. Опытъ минувшихъ годовъ вполнѣ убѣдилъ въ томъ, что невозможно сосредоточить управленіе ордою въ рукахъ одного лица. Полагая даже, что выбранный ханъ былъ бы одаренъ самыми блестящими дарованіями и вполнѣ оправдывалъ бы довѣренность правительства, — все-таки ему повиновались бы только киргизскіе роды, находящіеся въ дружественныхъ отношеніяхъ съ тѣмъ родомъ, изъ среди котораго онъ избранъ. Прочіе не только не слушались бы его, но даже продолжали бы противъ него обычныя свои непріязненныя дѣйствія. Нѣтъ въ степи ни одного рода, который находился бы со всѣми въ дружбѣ: большею частію, вѣковая ненависть отдѣляетъ одинъ родъ отъ другаго. Самый маловажный случай, давно уже изгладившійся изъ памяти народной, могъ подать поводъ къ этой враждѣ, но она пережила воспоминаніе о первоначальной обидѣ и непрерывныя взаимныя баранты доставляютъ ей свѣжую пищу. Эта черта нравовъ народныхъ дѣлаетъ необходимымъ болѣе раздробленное управленіе краемъ. Въ 1822 году, Высочайше утвержденъ былъ новый уставъ о сибирскихъ Киргизахъ, по которому предназначено было раздѣлить ихъ на нѣсколько округовъ. Управленіе каждымъ округомъ ввѣрено было отдѣльному приказу, или, какъ Киргизы называютъ его, дивану, подъ предсѣдательствомъ старшаго султана, выбираемаго чрезъ каждые три года киргизскими волостями, причисленными къ округу. Каждый приказъ имѣетъ своихъ засѣдателей, киргизскихъ и русскихъ, и воинскій отрядъ для охраненія порядка. Въ 1824 году, положено было начало приведенію въ исполненіе этого устава открытіемъ двухъ округовъ: кокчетавскаго и каркаралинскаго. Послѣ того, открыто было постепенно еще четыре. Управленіе всѣми округами сосредоточено въ лицѣ начальника сибирскихъ Киргизовъ, живущаго въ Омскѣ.

Введеніе новаго устава очень не понравилось нѣкоторымъ киргизскимъ султанамъ. Дѣйствительно, этотъ уставъ полагалъ рѣшительный конецъ тѣмъ своевольствамъ, которыя вошли въ общее обыкновеніе въ степи, и которыя влекли за собою самыя пагубныя послѣдствія для цѣлаго народа. Подобно многимъ другимъ дикимъ племенамъ, Киргизы не только не почитали разбоевъ за постыдное преступленіе, но даже смотрѣли на нихъ, какъ на геройство, батырство. Чтобъ составить себѣ почетное имя, молодой Киргизъ долженъ былъ сначала навести ужасъ на всѣхъ сосѣдей, и чѣмъ въ большемъ числѣ грабежей онъ участвовалъ, тѣмъ болѣе правъ пріобрѣталъ на всеобщее уваженіе. Новый уставъ смотрѣлъ на всѣ эти подвиги совершенно съ другой, болѣе прозаической точки зрѣнія, и угрожая батырямъ ссылкою въ Восточную-Сибирь или отдачею въ рекруты, навлекъ на себя ихъ неудовольствіе. Въ главѣ всѣхъ недовольныхъ сталъ Касымъ-Аблай-Хановъ, котораго происхожденіе мы выше разсказали.

Съ 1824 года, началось противодѣйствіе его всѣмъ распоряженіямъ правительства. Старшій сынъ его, Capджанъ-Касымовъ, принялся, съ собранною имъ шайкою батырей, грабить караваны и барантовать скотъ у Киргизовъ, повинующихся приказамъ. Эта шайка настигнута была казачьимъ отрядомъ, находившимся въ степи, и двухъ, трехъ картечныхъ выстрѣловъ достаточно было, чтобъ разсѣять ее совершенно. Сарджанъ затихъ на нѣсколько лѣтъ и въ 1830 году присягнулъ добровольно на подданство Россіи, но на слѣдующій же годъ присягнулъ въ вѣрности хану коканскому и ушелъ въ Ташкентъ, гдѣ вступилъ въ тѣсныя сношенія съ кушбекомъ (сокольничимъ) хана коканскаго, Ляшкаромъ, который управлялъ городомъ Ташкентомъ.

Этотъ сокольничій — лицо весьма-замѣчательное въ Коканѣ. Говорятъ, что онъ родомъ Персіянинъ, въ молодости захваченъ былъ въ плѣнъ Туркменцами, нѣсколько разъ былъ перепроданъ, вытерпѣлъ всю пытку азіатской неволи, провелъ большую половину своей жизни въ тяжкихъ работахъ, среди жестокихъ истязаній — и вдругъ какъ-то попалъ на глаза хану коканскому, понравился ему своею раболѣпною услужливостью, и чрезъ нѣсколько времени ханъ возвысилъ его на степень перваго сановника своего владѣнія. Ляшкару ввѣрено было управленіе важнѣйшимъ городомъ Кокана — Ташкентомъ, и онъ распоряжался въ немъ съ неограниченною властью. Всѣ отношенія его къ хану заключались въ томъ, что дважды въ годъ являлся онъ къ нему съ богатыми подарками и изъявлялъ покорность свою разными унизительными церемоніями. Ханъ ничего болѣе и не требовалъ; онъ, какъ новый Сарданапалъ, среди удовольствій охоты, гарема и пьянства, и не заботился о томъ, какъ управлялся его народъ. Впрочемъ, нельзя отнять отъ кушбека нѣкоторыхъ дарованій. Онъ былъ дѣятеленъ, покровительствовалъ торговлѣ и даже былъ справедливъ по своему. Недовольный чуднымъ своимъ возвышеніемъ, онъ замышлялъ еще гораздо-большее — слава завоевателя въ особенности его соблазняла. Каждое утро выѣзжалъ онъ на ташкентскій базаръ, чинилъ тамъ подъ открытымъ небомъ судъ и расправу, и въ промежуткахъ толковалъ съ купцами, ѣздившими на нижегородскую ярмарку, о Россіи. Хитрые купцы замѣтили тотчасъ его слабую сторону и, наконецъ, лестью своею довели его до того, что онъ и въ-самомъ-дѣлѣ возмечталъ о воинѣ съ Россіею, въ намѣреніи исторгнуть у нея Киргизскую-Степь. Къ этому-то человѣку явился Сарджанъ съ отцомъ и братьями и былъ принятъ какъ-нельзя-лучше.

На слѣдующій же 1832 годъ, кушбекъ разослалъ по степи возмутительныя письма, увѣщевая Киргизовъ возстать противъ невѣрныхъ Русскихъ. Вслѣдъ за тѣмъ, кушбекъ и Сарджанъ явились сами въ предѣлы Средней-Орды, въ сопровожденіи огромной толпы вооруженныхъ чѣмъ попало людей. Чтобъ положить конецъ ихъ грабительствамъ, генералъ Вельяминовъ командировалъ въ степь казачій отрядъ, который прогналъ съ одной встрѣчи всю эту ташкентскую сволочь и овладѣлъ двумя укрѣпленіями, построенными кушбекомъ на рѣкѣ Сарысу. Нѣсколько важнѣйшихъ Ташкентцевъ были захвачены въ плѣнъ и отвезены въ Омскъ, гдѣ подверглись тюремному заключенію. Они мысленно прощались уже съ свѣтомъ Божіимъ и только старались отгадать, какую казнь придумаютъ для нихъ грозные побѣдители. Генералъ Вельяминовъ приказалъ объявить имъ, 22 августа, именемъ Государя Императора, прощеніе и отпустить ихъ въ отечество. Долго не хотѣли они вѣрить дарованной имъ пощадѣ: такъ несообразна была она съ ихъ понятіями.

Кротость, оказанная въ этомъ случаѣ нашимъ правительствомъ, послужила для кушбека какъ-бы поощреніемъ къ новымъ непріязненнымъ дѣйствіямъ. Въ 1834 году, онъ, въ сопровожденіи сыновей Касымовыхъ, произвелъ вторичное вторженіе въ предѣлы Средней-Орды и снова началъ въ ней грабить попадавшіяся ему киргизскія волости. Для очищенія степи отъ Ташкентцевъ, двинутъ былъ отрядъ, подъ командою генерал-майора Броневскаго. Едва провѣдалъ кушбекъ о выступленіи этого отряда въ походъ, какъ поспѣшно бѣжалъ назадъ въ Ташкепію, построивъ въ Улутаускихъ Горахъ укрѣпленіе и оставивъ для обороны его около 1000 человѣкъ Ташкентцевъ и нѣсколько пушекъ. Генералъ Броневскій овладѣлъ безъ большаго затрудненія укрѣпленіемъ, пушками, и людьми, оставленными Ташкентцами, которые тотчасъ же употреблены были на срытіе укрѣпленія и по окончаніи этой работы великодушно отпущены во свояси.

Эти неудачи заставили кушбека отказаться отъ увлекательной мечты отнять у Россіи Киргизскую-Степь, но не совсѣмъ охладили его воинственный жаръ. Въ 1836 году, онъ предпринялъ походъ въ Большую-Орду, надѣясь, что тамъ, по-крайней-мѣрѣ, не встрѣтитъ Русскихъ и будетъ счастливѣе прежняго. Русскихъ онъ дѣйствительно не встрѣтилъ, но и этотъ походъ не ознаменованъ былъ никакимъ успѣхомъ. Кушбекъ приписалъ неудачу свою вѣроломству Сарджана, всюду его сопровождавшаго.

Только-что подозрѣніе закралось въ душу ташкентскаго правителя, какъ уже участь Сарджана была рѣшена; но кушбекъ опасался обнаружить свой гнѣвъ до возвращенія домой, потому-что Сарджанъ имѣлъ много приверженцевъ въ отрядѣ, преимущественно составленномъ изъ Киргизовъ. Кушбекъ не переставалъ ласкать Сарджана, неразлучно проводилъ съ нимъ время, принималъ его совѣты и осенью возвратились они въ Ташкентъ друзьями по-прежнему. Чрезъ нѣсколько времени, кушбекъ пригласилъ къ себѣ Сарджана на ужинъ; тогда за столомъ внезапно прервавъ дружескій разговоръ, началъ упреки въ измѣнѣ и объявилъ ему, что наступилъ послѣдній часъ его. По данному знаку, вошли убійцы и Сарджанъ былъ изрубленъ въ куски, вмѣстѣ съ братомъ своимъ Инсенгельдою и старшимъ сыномъ Ирджаномъ. Другой братъ сарджановъ, Кенисара, посаженъ былъ въ темницу. Старика Касыма-Аблай-Ханова не случилось въ это время въ Ташкеніи: онъ кочевалъ съ аулами и прочими сыновьями своими по рѣкѣ Улу-Тургаю. Въ скоромъ времени послѣ того, ханъ коканскій, опасавшійся, что самовольныя вторженія въ степь любимца его навлекутъ на всю Кокану мщеніе Россіи, лишилъ Ляшкара званія правителя и назначилъ на мѣсто его Дотху-Муллу-Юлдаша.

Казнь Сарджана, удовлетворивъ личному мщенію кушбека Ляшкара, повлекла за собою весьма-невыгодныя послѣдствія для цѣлой Ташкеніи. Въ предѣлахъ ея кочуетъ много киргизскихъ волостей, которыя платятъ правителю богатый зякатъ, составляющій одинъ изъ важнѣйшихъ источниковъ его доходовъ. Всѣ ташкентскіе Киргизы были весьма-привязаны къ семейству касымову, какъ къ потомкамъ знаменитаго Аблай-Хана, и слухъ о смерти сарджановой сильно взволновалъ ихъ. Чтобъ успокоить и удержать ихъ въ предѣлахъ Ташкеніи, новый правитель рѣшился примириться съ Касымомъ. Для этого освободилъ онъ Кенисару-Касымова изъ заключенія, богато одарилъ его и отправилъ къ отцу съ дружескими предложеніями и обѣщаніемъ вполнѣ вознаградить за смерть сыновей и внука. Одинъ изъ знатнѣйшихъ Ташкентцевъ сопровождалъ Кенисару и долженъ былъ привезти отвѣтъ отъ Касыма-Аблай-Ханова.

Сарджанъ былъ любимымъ сыномъ касымовымъ. Горесть старика, при вѣсти о гибели сына, доходила до отчаянія; окружающіе не надѣялись даже, что онъ въ состояніи будетъ пережить свое несчастіе. Не смотря на то, Касымъ, по-видимому, утѣшенъ былъ пріѣздомъ Кенисары, съ которымъ онъ также не думалъ болѣе когда-нибудь свидѣться. Присланному Ташкентцу объявилъ онъ, что считаетъ кушбека Ляшкара единственнымъ виновникомъ смерти сыновей и внука своего, что онъ слишкомъ старъ, чтобъ думать о мщеніи, но что самъ Худай покаралъ уже кушбека за невинно-пролитую имъ кровь, лишивъ его милости коканскаго хана. Къ этому присовокупилъ онъ, что готовъ возвратиться въ Ташкентъ и заключить союзъ дружбы съ новымъ правителемъ, но, для поддержанія достоинства своего, желаетъ, чтобъ на встрѣчу выѣхали къ нему на рѣку Чу знатнѣйшіе жители города.

Въ одно и то же время, Ташкенецъ поскакалъ къ Муллѣ-Юлдашу съ радостною вѣстью о примиреніи, а касымовы аулы покочевали по направленію къ Ташкеніи, на рѣку Чу. Юлдашъ не долго колебался въ исполненіи желанія старика: оно такъ согласно было съ азіатскими понятіями объ этикетѣ и важности торжественныхъ встрѣчъ и проводовъ. Рѣка Чу находится верстахъ въ 200 отъ Ташкента, но чѣмъ знатнѣе гость, тѣмъ далѣе его встрѣчаютъ и провожаютъ. Человѣкъ сорокъ Ташкентцевъ отправились на Чу, гдѣ нашли уже Касыма. Старикъ принялъ ихъ какъ-нельзя-лучше; горько заплакалъ, вспомнивъ о смерти сыновей своихъ и внука, но вторично объявилъ, что съ удаленіемъ кушбека Ляшкара изъ Ташкента нѣтъ у него болѣе враговъ въ этомъ городѣ. Роскошное угощеніе послѣдовало за этими привѣтствіями, пиръ продолжался до глубокой ночи; наконецъ, Ташкентцы, утомленные дальнею дорогою и шумнымъ пиршествомъ, легли отдохнуть и скоро заснули крѣпкимъ сномъ, Мертвая тишина водворилась между юртами; одинъ только Касымъ бодрствовалъ. Въ полночь шепнулъ онъ что-то на ухо своему теленгуту; чрезъ нѣсколько минутъ изъ близлежащихъ камышей вышла толпа вооруженныхъ людей и вслѣдъ затѣмъ раздался по степи отчаянный вопль Ташкентцевъ. Киргизскіе топоры прервали сладкій сонъ гостей, которые, спустя мгновеніе, опять заснули, но уже сномъ непробуднымъ. Одинъ только оставленъ былъ въ живыхъ. Касымъ приказалъ отрѣзать ему, въ присутствіи своемъ, уши и носъ, и потомъ отправилъ назадъ въ Ташкентъ, поручивъ кланяться правителю и сказать ему, что за смерть сыновей и внука не только самъ онъ никогда не перестанетъ мстить Ташкентцамъ, но мщеніе это завѣщаетъ и всему своему потомству. Послѣ этого поспѣшно удалился онъ съ аулами своими на сѣверъ, вдаль отъ предѣловъ Ташкеніи.

Такъ разорваны были всѣ связи, соединявшія касымово семейство съ правителемъ Ташкента. Въ слѣдующемъ 1837 году, Кенисара-Касымовъ собралъ въ Малой-Ордѣ многочисленную шайку, съ которою произвелъ вторженіе въ предѣлы степи, подчиненной сибирскому вѣдомству. Пользуясь родственными связями своими съ большею частію киргизскихъ султановъ, онъ успѣлъ сначала увлечь на свою сторону много волостей, но нѣсколько тяжкихъ пораженій, нанесенныхъ скопищу его высланными противъ него отрядами, образумили мятежниковъ, которые и возвратились въ предѣлы округовъ, удостоившись Всемилостивѣйшаго прощенія. Кенисара съ братьями продолжалъ однако разбойничать въ отдаленныхъ частяхъ степи. Для преслѣдованія разсылаемыхъ имъ шаекъ и охраненія мирныхъ Ордынцевъ отъ грабительствъ, каждое лѣто высылаются въ степь казачьи отряды. Къ одному изъ такихъ отрядовъ былъ я прикомандированъ въ 184* году.

III.

Если вамъ когда-нибудь случалось переѣзжать черезъ границу, то вы вѣрно живо помните впечатлѣнія той минуты, когда, по окончаніи дѣла съ таможнею, экипажъ вашъ весело помчится въ чуждую даль. Воздухъ страны, въ которую вы въѣзжаете, подобно опіуму, производитъ чудное опьяненіе. Воспоминаніе о прошедшемъ горѣ изсушивается предъ радужными надеждами на будущее. Невольно думаешь, что теперь-то судьба, которую мы всѣ считаемъ у себя въ долгу, выплатитъ намъ исправно по векселю, данному намъ на ея имя воображеніемъ. Тѣ даже, которые никогда не покидали отеческихъ пенатовъ, легко поймутъ эти чувства, вспомнивъ свои надежды и свою радость при встрѣчѣ новаго года, который также всегда сулитъ намъ золотыя горы. Сколько разъ ни повторяется разочарованіе, сколько ни толкуетъ намъ холодный разсудокъ, что счастіе наше нисколько не зависитъ отъ географической широты или отъ цифры года, мы не соглашаемся промѣнять ярко-блестящихъ надеждъ своихъ на безотрадную дѣйствительность.

Трудно мнѣ объяснить даже, почему въѣздъ въ предѣлы Киргизской-Степи произвелъ на меня сначала такое пріятное впечатлѣніе. Мнѣ предстояло продолжительное путешествіе, сопряженное съ величайшими трудностями и всѣхъ родовъ лишеніями. Это путешествіе могло сулить мнѣ только два, три воспоминанія неизвѣстнаго еще свойства и отдаленную надежду передать ихъ когда-нибудь, въ дружескомъ разговорѣ, передъ каминомъ, деревенскому сосѣду. Все это казалось очень-яснымъ и неопровержимымъ, а между-тѣмъ, какое-то предчувствіе, ни на чемъ не основанное, рисовало предо мною плѣнительную картину будущаго. Край, заманчивый своею неизвѣстностію; люди, которыхъ понятія такъ рѣзко отличаются отъ нашихъ; приключенія, выходящія изъ разряда ежедневныхъ… И я съ жадностію смотрѣлъ впередъ, туда, гдѣ зеленый коверъ степи пересѣкался съ лазуревымъ сводомъ неба.

Впрочемъ, должно сказать, что степь съ нѣкоторымъ кокетствомъ принимаетъ у себя тѣхъ, которые въѣзжаютъ въ нее изъ Петропавловска. Огромные луга сопровождаютъ теченіе Ишима и разстилаются по всѣмъ направленіямъ. Кое-гдѣ небольшія рощи живописно разнообразятъ мѣстность, не заслоняя собою дали и не уничтожая впечатлѣнія простора, которое наиболѣе поражаетъ воображеніе того, кто видитъ степь въ первый разъ. Безчисленные табуны лошадей паслись на свободѣ по сторонамъ дороги. Казаки косили сѣно, и при яркомъ сіяніи лѣтняго солнца каждый взмахъ ихъ казался сверканіемъ молніи. Все запечатлѣно было характеромъ спокойнаго одушевленія.

Тарантасъ мой быстро мчался по гладкой дорогѣ, которая едва обозначалась двумя-тремя черными полосами на зеленомъ грунтѣ. Съ захожденіемъ солнца, цѣлыя тучи комаровъ опустились на меня, готовыя начать свой кровавый пиръ. Противъ нихъ взято было у меня предохранительное оружіе — волосяная сѣтка, безъ которой невозможно путешествовать лѣтомъ по Сибири или по Киргизской-Степи. Въ Пелымѣ, Березовѣ и нѣкоторыхъ другихъ мѣстахъ, окруженныхъ тундрами, въ-продолженіе короткаго тамошняго лѣта появляются миріады миріадъ самыхъ кровожадныхъ комаровъ, и жители ни на минуту не снимаютъ съ себя сѣтокъ, которыми укрываются совершенно такъ, какъ наши пасичники, отправляющіеся въ улья за медомъ. Вы можете лѣтомъ прожить на сѣверѣ Сибири нѣсколько недѣль сряду и буквально не увидите лица человѣческаго. Даже кокетство полярныхъ красавицъ уступаетъ страху, внушаемому этими микроскопическими непріятелями.

Ночь наступила ранѣе и темнѣе обыкновеннаго для моихъ глазъ, окруженныхъ черною тканью. Все было тихо вокругъ меня. Прохладный вѣтерокъ подулъ по степи; таинственный шопотъ листьевъ отзывался, по временамъ, на его вѣяніе въ небольшихъ рощахъ, которыя встрѣчались все рѣже и рѣже. Ишимъ ушелъ отъ дороги далеко вправо. Я начиналъ забываться среди безсвязныхъ фантазій, служащихъ переходомъ отъ бодрствованія ко сну, какъ вдругъ громкій лай собакъ заставилъ меня очнуться; лошади остановились и я очутился въ нестерпимо-ѣдкой, дымной атмосферѣ. Кто-то подошелъ ко мнѣ съ вопросомъ: кто ѣдетъ? и съ требованіемъ открытаго листа. Я спѣшилъ освободиться отъ своей сѣтки. Мы пріѣхали на каратомарскій пикетъ, находящійся верстахъ въ сорока отъ Петропавловска. Долго не могъ я ничего ни видѣть, ни отвѣчать: дымъ заѣдалъ мнѣ глаза, кашель прерывалъ голосъ. Чтобъ избавиться отъ комаровъ, казаки, находящіеся на степныхъ пикетахъ, разводятъ лѣтомъ на ночь курева изъ кизяка и мокрой травы, такъ-что пикетъ превращается въ совершенную коптильню. Черезъ нѣсколько минутъ, я привыкъ однако къ дыму и могъ сквозь сумракъ разглядѣть низенькую казарму и длинную конюшню, окруженныя четыреугольнымъ укрѣпленіемъ изъ рогатокъ.