Походные записки

И. Ф. Паскевич. «Походные записки». [1837-1838 гг.]

Крупнейший военный и государственный деятель своего времени Иван Федорович Паскевич, без сомнения, представлял собой весьма характерную историческую фигуру эпохи николаевского царствования.

Удостоенный уже в 1829 г. воинского чина генерал-фельдмаршала (выше которого Табелью о рангах тогда не предусматривалось), получивший в 1828 г. титул графа Эриванского, а в 1831 г. — светлейшего князя Варшавского (более высокие титулы могли носить лишь члены императорской фамилии), Паскевич до конца своих дней пользовался безграничным доверием Николая I, выполняя наиболее ответственные его поручения и будучи единственным человеком, к которому государь-император обращался не иначе, как «Отец-командир».

Являясь, таким образом, своеобразным олицетворением николаевской эпохи, Паскевич, разумеется, не мог не разделить с ней и того отношения, зачастую диаметрально противоположного, которое она вызывала со стороны представителей различных общественных кругов. Отсюда крайняя полярность в оценке его деятельности — от откровенно панегирических до иногда оскорбительно-уничижительных эпитетов и характеристик, встречающихся в отечественной историографии.

Бесполезно было бы попытаться примирить эти полюсы и подобрать такую оценку, которая оказалась бы приемлемой для всех. Единственное, что сегодня вряд ли вызовет возражения, — это необходимость самого серьезного критического анализа биографии столь видного государственного деятеля. Довольно обширные материалы для такого анализа собраны в труде князя А. П. Щербатова (Щербатов А. П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. СПб., 1886—1900. Т. 1-7). Богатейший материал, далеко не исчерпанный книгой Щербатова, хранится в личном фонде И. Ф. Паскевича в РГИА в С.-Петербурге и в других архивохранилищах страны. Весь этот материал еще ждет своих исследователей.

Напомним основные вехи его биографии. Он родился в 1872 г. в Полтаве, в семье помещика, предки которого происходили из малороссийской казачьей старшины. В 1793 г. Пасксвич был определен в Пажеский корпус в С.-Петербурге, по окончании которого произведен в поручики лейб-гвардии Преображенского полка с назначением флигель-адъютантом к императору Павлу I.

В 1805 г. флигель-адъютант Паскевич был назначен в распоряжение генерала И. И. Михельсона, армия которого находилась на западных границах в разведке. И лишь два года спустя, когда Михельсону были поручены военные действия против Турции, Паскевичу удалось попасть на поле боя. Здесь, на Дунае, молодой офицер получил свои первые боевые награды, был ранен. В мае 1810 г. назначен командиром Витебского пехотного полка, а 4 декабря того же года произведен в генерал-майоры. После чего Паскевич был отозван из Дунайской армии на Украину, где ему было поручено участвовать в формировании новых полков в связи с подготовкой к военным действиям против Наполеона. С января 1812 г. генерал-майор Паскевич командовал 26-й пехотной дивизией, располагавшейся в составе 2-й армии на западной границе. Этот период его деятельности достаточно подробно описан в публикуемых ниже «Походных записках».

После Бородинского сражения он занимался переформированием своей дивизии, принимал участие в сражениях под Малоярославцем, Вязьмой, Ельней, Красным. В 1813 г. Паскевичу было поручено блокировать крепость Модлин. За отличие в битве под Лейпцигом произведен в генерал-лейтенанты. С января 1814 г. командовал 2-й гренадерской дивизией, во главе которой 18 марта вступил в Париж. По возвращении в Россию дивизия Паскевича была расквартирована в Смоленске.

В 1817—1818 гг. Паскевич сопровождал великого князя Михаила Павловича в поездках по России и заграницу. Впоследствии командовал гвардейской дивизией. В феврале 1825 г. пожалован генерал-адъютантом и командиром 1-го пехотного корпуса, штаб которого был расквартирован в г. Митаве. Состоял членом Верховного уголовного суда по делу декабристов.

В августе 1826 г., находясь на коронационных торжествах в Москве, Паскевич получил назначение на Кавказ, где в то время начались военные действия против Персии. На Кавказе Паскевичу, произведенному тогда же в генералы от инфантерии, поручалось командование войсками «под главным начальством» А. П. Ермолова, что и послужило в дальнейшем источником недоразумений и столкновений между этими двумя военачальниками. После увольнения Ермолова в 1827 г. Паскевич единолично руководит военными действиями против Персии, успешно заканчивая войну подписанием Туркманчайского договора в 1828 г. А затем столь же успешно руководит войсками на Кавказском театре в русско-турецкой войне 1828—1829 гг. По заключении мира генерал-фельдмаршал Паскевич приступил к административному устройству края, но уже в 1831 г. ему было поручено возглавить войска, действовавшие против польских повстанцев.

Закончив польскую кампанию взятием Варшавы в том же году и получив титул светлейшего князя Варшавского, Паскевич становится наместником в Царстве Польском, теперь уже надолго сосредоточивается на делах административно-гражданского характера. И лишь в 1849 г. ему снова довелось руководить военными действиями во время похода русских войск в Венгрию.

Принудив к капитуляции венгерские революционные войска, Паскевич вновь возвращается к административной деятельности в Польском крае. В феврале 1854 г., вскоре после начала Крымской войны, Паскевич был назначен главнокомандующим Западной и Южной армиями. Но в мае того же года покидает армию, направляется для лечения сначала в Яссы, а затем в Гомель, где и умирает в январе 1856 г.

Менее известен был, как при жизни, так и после смерти, Паскевич-мемуарист. Он не только не стремился обнародовать свои воспоминания, но в ряде случаев готов был даже прибегнуть к мистификациям, чтобы скрыть авторство. В связи с чем и до сих пор затруднительно определить степень его личного участия, а также обстоятельства и время написания того или иного раздела из всей совокупности его мемуарного наследия, состоящего из различных набросков, черновиков, многочисленных редакций, законченных и уже опубликованных произведений.

Воспоминания Паскевича начинаются с описания событий русско-турецкой войны с 1806 по 1810 г. включительно (воспоминаний, относящихся к более раннему периоду, не обнаружено). Затем следуют публикуемые ниже «Походные записки» о войне 1812 г., которые охватывают период от начала кампании и до Бородинского сражения и представляют собой самостоятельное законченное произведение мемуарного характера.

В основу настоящей публикации положена окончательная редакция «Походных записок», которая представлена двумя рукописями (РГИА. Ф. 1018. Оп. 9. Д. 165. Л. 1-97 об.; Д. 172. Л. 1-81 об.). Обе рукописи беловые, написаны писарским почерком, на первой из них сделаны неизвестной рукой карандашные исправления и дополнения, во второй, являющейся копией с первой, которая ей, таким образом, предшествовала, эта правка включена в текст рукописи. Кроме того, во второй рукописи отсутствуют два фрагмента: описание Бородинской битвы со слов «при селе Бородино место, избранное для сражения…» до конца и отрывок из описания соединения армий под Смоленском со слов «овладеть Смоленском…» до слов «…через Днепр». На полях этой рукописи имеется несколько карандашных помет, сделанных той же рукой, что и правка в первой рукописи, судя по ссылкам на книгу М. И. Богдановича «История Отечественной войны 1812 г.» (СПб., 1859—1860. Т. I—III) уже после смерти Паскевича.

Текст «Походных записок» печатается по второй рукописи, за исключением двух вышеупомянутых фрагментов, сохранившихся только в первой рукописи, по которой они и воспроизводятся.

Помимо публикуемой в настоящем издании окончательной редакции мемуаров Паскевича о войне 1812 г., сохранились еще две черновые редакции его мемуаров. Судя по характеру изменений и правки текста, работа над ними велась до оформления окончательной редакции (РГИА. Ф. 1018. Оп. 9. Д. 172. Л. 91-98 об., 99-164а). Эти черновые редакции написаны почерком, идентичным почерку карандашных дополнений и исправлений в текстах окончательной редакции. Принадлежность почерка не установлена; по всей видимости, их писал кто-то из приближенных Паскевича. Первоначально повествование в черновых редакциях велось от 3-го лица, затем 3-е лицо исправлено на 1-е, и изложение уже велось, таким образом, от имени самого Паскевича.

Текст окончательной редакции написан на бумаге с филигранями, относящимися к 1830 г. (Здесь и далее датировка филиграней и штемпелей осуществлялась по кн.: Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVIII—XX вв. М., 1959.) Но текст предыдущих, черновых редакций написан на бумаге со штемпелями 1833—1834 гг. Следовательно, дошедшие до нас тексты «Походных записок» Паскевича начали составляться ранее 1833—1834 гг. Окончательная же их редакция, очевидно, появилась позднее. Как известно, в 1836 г. А. И. Михайловский-Данилевский обратился ко многим участникам Отечественной войны 1812 г. с просьбой прислать свои воспоминания. Паскевич в ответ на это обращение отослал к нему 10 июня 1837 г. два отрывка из своих мемуаров: описание дела под Салтановкой и Смоленского сражения (со слов «В Старом Быхове узнали…» до цитаты на французском языке включительно). Причем Паскевич особо отметил, что «писал свои записки не для печати, но рад буду, если они для Вас могут быть полезны как материал в тех случаях, когда дело идет не обо мне, а вообще о происшествиях той эпохи. Во всяком случае, Вы меня обяжете, если будете содержать в тайне, что два эти отрывка получены Вами от меня» (РГВИА. Ф. ВУА. Д. 3496. Л. 1). Присланные им отрывки были скопированы не с окончательной, а с одной из черновых редакций. Это позволяет предположить, что окончательной редакции тогда еще не было, т. е. что она появилась после июня 1837 г. В марте 1838 г. Михайловский-Данилевский возвратил Паскевичу его отрывки, а тот внес в них некоторые исправления (Там же. Л. 2). Эти исправления не отразились на тексте окончательной редакции, следовательно, к тому времени она, видимо, была уже составлена (лишь позднее аналогичные по содержанию, но отличающиеся текстуально исправления были внесены в нее в виде карандашной правки) (РГИА. Ф. 1018. Оп. 9. Д. 165. Л. 1-97 об.). Сказанное позволяет предположительно датировать ее периодом от июня 1837 до марта 1838 г.

Позднейшая копия с окончательной редакции, по которой воспроизводится основная часть текста «Походных записок», была изготовлена, судя по штемпелям на бумаге, после 1841 г., а вероятнее всего, в 1851—1852 гг., так как именно в это время Паскевич, по его же словам, завершал работу над рукописью воспоминаний о русско-турецкой войне 1806—1812 гг., которые были написаны на такой же бумаге и тем же писарским почерком (Там же. Д. 162. Л. 63-63 об.).

Обстоятельства написания мемуаров Паскевичем в настоящее время остаются не вполне выясненными. Черновые редакции мемуаров, как уже говорилось, написаны почерком неизвестного лица, вероятно из окружения Паскевича. Но это не копия предшествующего, уже завершенного авторского текста — многие слова и даже фразы в рукописи зачеркивались в процессе ее написания. По всей видимости, текст также не был написан под диктовку, которая предполагает другой характер правки. Остается предположить, что текст составлен на основе устных рассказов Паскевича либо, что более вероятно, на основе предыдущих фрагментарных записей его воспоминаний. Правда, такого рода записей о событиях, отразившихся в «Походных записках», в настоящее время не обнаружено. Зато сохранились подобные записи о более поздних событиях, описание которых в мемуары не вошло. Это отрывочные записи, сделанные карандашом тем же почерком, что и черновые редакции мемуаров, с многочисленными сокращениями слов, написанные явно под диктовку Паскевича. В одном месте в записях прямо сказано: «После диктации моей о партизанах пришло мне в голову…» (Там же. Д. 172. Л. 265).

Очевидно, по мере переделки этих записей в литературно обработанный текст они уничтожались. Можно полагать, что записки о событиях после Бородинского сражения сохранились только потому, что так и не были сведены в литературно обработанный текст. После литературной переработки продиктованных Паскевичем записок лицо, выполнявшее ее, по-видимому, читало свой текст Паскевичу и под его диктовку или по его замечаниям вносило в текст исправления и дополнения.

Сохранившиеся записи устных воспоминаний Паскевича охватывают период от окончания Бородинского сражения до конца наполеоновских войн (РГИА. Ф. 1018. Оп. 9. Д. 172. Л. 165—173 об., 261—267 об., 274—309, 313—360 об., 367—411 об.), они написаны на бумаге со штемпелем 1841 г.

Но, судя по биографическому труду Щербатова, который широко пользовался записями устных рассказов Паскевича и часто их цитировал, в них излагались события и последующей его жизни, вплоть до 1852 г. (Щербатов А.П Указ. соч. Т. 1), однако эта последняя часть записей не разыскана.

По-видимому, в дальнейшем Паскевич (или кто-то из его приближенных) приступил к сведению и новой переработке мемуаров начиная с 1806 г. Работа была доведена до Бородинского сражения, как писал о том Щербатов (Там же. С. 11). Сама рукопись этих сводных мемуаров в настоящее время не обнаружена, но, судя по многочисленным цитатам из нее, приводящимся в книге Щербатова, новый текст значительно отличался в ряде случаев и по смыслу от тех рукописей мемуаров Паскевича, которые хранятся в настоящее время в РГИА.

«Походные записки» Паскевича целиком никогда не издавались. Были опубликованы только два отрывка из них, которые Паскевич в 1838 г. передал Михайловскому-Данилевскому (Харкевин В. И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вильна, 1900. Вып. I. С. 82-111; Отечественная война 1812 г. Отд. 1. Материалы ВУА. СПб., 1911. Т. XVIII. С. 223—235). Кроме того, в газете «Неделя» было опубликовано описание Бородинского сражения со слов «9 августа вторая армия…» до конца (Неделя. 1962. № 29. С. 8-9).

От начала кампании до соединения 1-й и 2-й Западных армий под Смоленском

Приготовления к войне, формирование новых полков, и в том числе Орловского пехотного.

С 1810-го года предвидели уже войну с Франциею и стали к ней готовиться. Предположено было набрать новых пятнадцать полков. В декабре 1810-го года поручено мне сформировать пехотный полк, названный Орловским. В январе 1811-го я назначен шефом полка. Формирование с самого начала представило затруднения неимоверные. Общие приготовления к войне были причиною, что для состава новых полков не могли дать хороших средств. Надлежало формировать полк из четырех гарнизонных батальонов, в которых солдаты и офицеры почти все были выписные за дурное поведение. Из других полков поступило только 3 майора и несколько обер-офицеров. К тому из дворянского корпуса прислали 20 молодых офицеров, только что умевших читать и писать.

С этими средствами надо было спешить образованием полка, ибо война была неизбежна. Нравственности в полку не было. От дурного содержания и дурного обхождения офицеров начались побеги. В первый же месяц ушло до 70 чел. Почти половину офицеров я принужден был отослать обратно в гарнизон. Я жаловался на судьбу, что, между тем как в армии были прекраснейшие полки, мне достался самый дурной и в то самое время, когда мы приготовлялись к борьбе с страшным императором французов. Я был тогда в корпусе Дохтурова, в дивизии Раевского и командовал бригадой, состоявшей из полков Орловского и Нижегородского. Бригада находилась в Киеве. Я настоял, чтобы вывести мой полк из города, где невозможно было завести необходимого порядка, и расположился в 60 верстах. Три месяца усиленных занятий и шесть недель в лагере дали мне возможность привести Орловский полк в такое положение, что он был уже третьим полком в дивизии. Но этот успех дорого мне стоил. От трудов и беспокойств я сделался болен страшной горячкой, едва не умер и пролежал три месяца.

Вторая Западная армия.

В октябре 1811-го составилась 2-я Западная армия и генерал кн. Багратион назначен главнокомандующим. Корпус Дохтурова1 отошел к 1-й армии. Тогда же составился 7-й пехотный корпус генерала Раевского и поступил во 2-ю армию. Зимой 1811-го года я еще более занялся Орловским полком. На офицеров обращал особенное внимание. Главное дело было дать им правила военной нравственности. Воспитание не сделало из них людей ученых (что, впрочем, и вовсе не нужно). Я внушал им, что всего нужнее на войне храбрость, храбрость и храбрость. В 1812-м году меня назначили командующим 26-й пехотною дивизиею, хотя много генералов было старее. В Киеве удостоил меня своим посещением новый главнокомандующий кн. Багратион, знавший меня с кампании 1809-го года, я был почти в бреду от горячки, но его появление дало мне здоровье. Главнокомандующий меня ласкал и обходился со мной не как начальник с подчиненным.

Движение к границе.

В феврале 1812-го 2-я армия двинулась ближе к границе. Поход этот, предпринятый в самую распутицу и страшную грязь от ранней весны, произвел в войсках цинготную болезнь. Из 1200 чел. в полку было больных до 400. В апреле и мае умирало по 150 чел. В полках оставалось от 700 до 800 чел. в строю.

Вторая армия состояла тогда из 7-го пехотного корпуса, то есть 26-я и 12-я дивизии; из сводной Гренадерской дивизии генерала гр. Воронцова2,

2-й Гренадерской, 15-й и 18-й дивизий генерала кн. Щербатова3 и двух кавалерийских дивизий. Всего считалось до 45 тыс. чел. В исходе мая получено было приказание отделить 15-ю и 18-ю пехотные дивизии и некоторые резервные батальоны для составления третьей Западной армии генерала Тормасова4. Вместо дивизии Щербатова при Второй армии оставлен был корпус генерала Дохтурова, армии приказано было двинуться к Бялыстоку. В мае главнокомандующий сделал смотр 26-й дивизии, и Орловский полк был уже вторым. Армия перешла Пинские болота и в конце мая остановилась. Главная квартира была сначала в Пружанах. Штаб 7-го корпуса в местечке Новый двор, 26-я дивизия на границе Бялыстокской области.

Планы кампании.

В это время император Александр, находясь в Вильно в главной квартире 1-й Западной армии, собрал Военный совет, в котором рассуждали о плане предстоящей кампании. Давно ожидая войны с Францией, думали и о плане войны. Еще в 1811-м году кн. Багратион предлагал броситься в Польшу, пока силы неприятеля были еще не собраны. Он надеялся, что, разбив его по частям, всегда будет иметь время отступить к назначенному пункту. Вторжение это нельзя было сделать в больших силах, а малый отряд мог быть стеснен и истреблен неприятелем, да и не легко отступать 300 верст от превосходного в числе неприятеля в чужой земле и без резервов. План смелый, который по обстоятельствам трудно было исполнить, хорошо, что его не приняли5. В

1812-м году, по заключении мира с Турцией, адмирал Чичагов6 предлагал с войсками, в Молдавии и Валахии расположенными, сделать диверсию в Италии. Сначала держались этой мысли, и потому войска его не были присоединены вовремя к главным силам на западной границе7. Таким образом потеряно два месяца. Между тем за три года еще, когда в предшествовавшие кампании удостоверились, что против Наполеона трудно устоять в сражении, решено было на случай неудачи или отступления иметь укрепленный лагерь. Для этого выбрали местечко Дриссу на Двине. Начатая крепость Динабург, служа как бы правым флангом, прикрывала бы лагерь. Но крепость не была вовремя окончена. Место же лагеря выбрано было неудобное как в стратегическом отношении, ибо лагерь закрывал собой не центр, не сердце России, а только северную ее часть, так и в тактическом, ибо близь лагеря были высоты, которые брали вдоль все укрепления, а передние даже в тыл. Еще важная невыгода состояла в том, что спуск на реку был крут, так что армия, принужденная к отступлению, с большими затруднениями могла бы отойти за реку. При том на правом берегу Двины, где находились все магазейны, не было никакого укрепления. Скажут, что не надо окружать себя со всех сторон укреплениями, как будто с тем, чтобы не выходить из них. Но можно окружить себя окопами, стоять в них пока нужно, а потом ничто не помешает выйти в поле. Если бы неприятель, перейдя реку, хотел бы дать сражение в тылу лагеря и решено было в нем держаться, то укрепление принесло бы пользу, ибо тогда и магазейны были бы обеспечены. Если же не предполагали удерживаться на том пункте, то для чего было строить укрепление на левом берегу по ту сторону Двины, при крутой затруднительной переправе, тогда как неприятель всегда мог перейти реку в другом месте. Укрепленные лагери часто спасали государства, но так же часто бывали причиной и совершенного их падения. Армия, разбитая в поле, не бывает вся истреблена, всегда останется зародыш, кадры будущей армии. Напротив, со взятием укрепленного лагеря армия погибает совершенно, погибает все лучшее, все коренное, так что не останется ни малейшего основания для будущей армии. Тогда с лагерем, с армиею, теряются и все надежды государства. Лагерь Дрисский был выбран таким образом, что не защищал ничего, а с ним можно было все потерять.

Итак, в Вильно, на Военном совете решено было не переходить границы и не начинать войны. «На начинающего Бог», — писал император Александр в приказе об открытии войны8. Видя, что неприятель большую часть сил собирает между Ковно и Гродно, намеревались сблизить обе армии для подавания взаимной помощи и чтобы встретить неприятеля превосходными силами на тех пунктах, где он захочет прорваться. Для сего переменены были квартиры и 2-й армии. Войска были притянуты более на север. 6-й корпус расположен между Ойшишек и Василишек. Остальная часть 2-й армии, примыкая левым флангом к Пружанам, правым занимала местечко Мосты у Гродно. Главная квартира назначена в Вилковиске. Военный министр Барклай де Толли писал кн. Багратиону (1-го июня), чтобы с нашей стороны не подавать ни малейшего повода к неприязненным действиям; в случае нападения отражать силу оружием, но избегать сражений с сильнейшим неприятелем, отступая от превосходного числа сперва за Щару, к Новогрудку за Неман, потом (смотря по дальнейшим приказаниям) или прямо чрез Минск в Борисов, или правее к Неману для соединения в случае надобности обеих армий или частей их. На кн. Багратиона возлагалось иметь сношение с армиею Тормасова (в Луцке), с корпусом Эртеля9 (в Мозыре), с корпусом генерала Платова (в Гродно) и с 1-й армией (в Вильно). Кн. Багратион тогда же отвечал (рапорт 6-го июня № 283):

1. «Что расположение нашей армии слишком растянуто для того, чтобы при намерении неприятеля всеми силами нанести удар одной из них, можно было вовремя воспользоваться подкреплением от другой».

2. «Что войска наши слишком близки к границе для того, чтоб успеть сосредоточиться, если неприятель покажется на одном пункте в превосходных силах».

3. «Что в то время, когда аванпосты наши удостоверятся в сближении неприятельской армии к границе, она, без сомнения, удвоит быстроту маршей и застанет нас если не на своих местах, то поспешит воспрепятствовать соединению нашему прежде, нежели мы найдемся в способах воспользоваться оным»10.

Вслед за тем (12-го июня № 310) кн. Багратион писал к военному министру, что «если бы неприятель предпринял впадение в границы наши чрез Гродно и Бялысток, то с отдалением 6-го корпуса (сделавшего передвижение от Василишек к Лиде) с остальными двумя корпусами и недостаточным числом кавалерии, занимая пространство более как на 100 верст, он не найдет возможности воспрепятствовать его намерениям у Гродно и Бялыстока, не разорвав связи с корпусом генерала Дохтурова и не открыв неприятелю возможности войти в наши границы на правом фланге 3-й армии у Влодавы и Бреста».

В этой же бумаге он говорит, что, по его мнению, «выгода неприятеля состоит в том, чтобы разделить наши силы… что он, чем ближе будет к морю, тем более рискует быть отрезанным и истребленным. Из чего заключить следует, что средоточие сил неприятельских между Гродно и Ковно есть ничто иное, как желание отвлечь наши силы от пунктов настоящего его стремления»1

Замечания его остались без ответа, может быть, по недостатку времени. В главной квартире 1-й армии с часу на час ожидали известия о переправе неприятеля через Неман между Ковно и Меречем и решились на новый план: генералу Платову приказано было сосредоточить свой корпус около Гродно и идти неприятелю во фланг.

2-я армия должна была следовать сему движению, обеспечивая тыл корпуса Платова. Ежели 1-я армия не могла бы дать выгодного сражения под Вильно, тогда предполагалось, присоединив 1-й и 6-й корпусы, сосредоточить ее около Свенцян, где, быть может (писал Барклай де Толли), и дано будет сражение. Кн. Багратион замечал, что с предположением собрать 1-ю армию у Вильно и с отделением 2-й армии он находится «в большой опасности, чтобы быстрым стремлением неприятеля на Вильно не только быть отрезанным от 1-й армии, но даже от назначенного ему пути отступления. Что одно верное обозрение карты доказывает, что по отступлении 1-й армии к Свенцянам неприятель, заняв Вильно, может предупредить отступление 2-й армии в Минск и по краткости пути будет там прежде, нежели он достигнет туда отступая»12.

Замечания эти, из официальных документов извлеченные, показывая, как хорошо понимал кн. Багратион положение наших армий, будут служить ответом для тех, кто до сих пор утверждает, что он был только авангардным генералом.

В самом деле расположение наших армий от Вильно до Пинских болот было хорошо только до тех пор, пока не собрались силы неприятеля. Но потом должно было уже предвидеть следствие отступления и не ожидать перехода его через границу. Если бы Наполеон одним только фальшивым движением на Ковно удерживал 1-ю армию, а сам с тремя корпусами, то есть со 120 тыс., пошел бы на центр, на Гродно и Бялысток, то встретил бы только 6-й корпус Дохтурова с 20 тыс. и 2-ю армию кн. Багратиона в 40 тыс., всего 60 тыс. Он бы разбил и прогнал их прежде, чем наши войска отступили бы от Вильно. Две недели медленности едва ли не были причиной погибели армии.

Доказательством справедливости этих предположений служит самое событие. Хотя неприятель пошел в силах на Вильно, там остановился и потом уже послал корпус Даву к Минску, но и при этом позднем движении Дохтуров избегнул неприятеля чудом. Дорохов13 и Платов принуждены были отступить на 2-ю армию, а кн. Багратион только необыкновенными переходами, возможными с одними русскими войсками, спас армию и даже не был расстроен. Но на подобные необыкновенные случаи не должно рассчитывать ни принимать их за правило14.

Итак, кн. Багратион судил и видел вещи, как истинно военный человек. Но обратимся к происшествиям.

Армии: Наполеона и русские.

Армия Наполеона состояла почти из 500 тыс. Он разделил ее на три главные части. Сам он с гвардиею и корпусами пехотными Даву15, Удино16 и Нея17, кавалерийскими Нансути18, Леобрюна и Груши19, всего 250 тыс., приготовлялся напасть на центр 1-й нашей армии прежде, нежели она успеет собраться. Король Вестфальский20 с корпусами Жюно21, Понятовского22, Ренье23 и кавалериею Латур-Мобура24, всего 80 тыс., должен был двинуться против нашей 2-й армии. Вице-король Итальянский25 с центральною армиею, также около 80 тыс., составленною из корпусов вице-короля и Сен-Сира26, назначаем был для того, чтобы, бросясь между двумя нашими армиями, препятствовать их соединению. Кроме того, неприятель имел еще два фланговые корпуса: на левом его крыле Макдональд27 с 30 тыс. должен был пройти в Курляндию, угрожая Риге и правому нашему флангу, а с другой стороны кн. Шварценберг28 с Австрийским корпусом тоже в 30 тыс. удерживал 3-ю армию Тормасова. Но Наполеон, боясь потерять время и не ожидая, чтобы армии вице — короля Италиянского и короля Вестфальского вошли с ним в одну линию, 12-го июня начал переправу через Неман против Ковно.

Наши войска находились в следующем положении: 1-я Западная армия, числом до 127 тыс. расположена была от Россией до Лиды. Главная квартира в Вильно. 2-я Западная армия с небольшим в 40 тыс. занимала квартиры от местечка Мосты до Пружан. Главная квартира в Волковиске.

3-я Западная армия около 25 тыс. растянута была от Любомля до Старого Константинова. Главная ее квартира в Луцке.

Переправа Наполеона через Неман. Отступление 1-й армии.

12-го июня вечером узнали в Вильно о переходе неприятелем границы.

1-й армии назначено было собраться позади Вильно. Генералу Платову приказано начать движение во фланг неприятеля, и кн. Багратиону предписано 13-го июня, подкрепляя Платова, соображаться прежним приказанием не терять связи с 1-ю армиею. Кн. Багратион поставлен был в затруднительное положение: подкрепляя Платова, он должен был двинуться вперед и таким образом по необходимости разорвал бы всякое сообщение с 1-ю армиею.

Представив о том военному министру 14-го июня29, он вместе с тем просил, чтобы с корпусом генерала Платова и 2-ю армиею, в которой будет под ружьем до 40 тыс., позволить ему идти через Бялысток и Остроленку в Варшаву. Ожидая разрешения, идти ли ему на подкрепление Платова или отступать к Минску, а может быть, увлеченный планом вторжения в Польшу, кн. Багратион простоял на месте до

18-го июня. Но и эта ошибка обратилась в пользу армии. Если бы 2-я армия 14-го отступила на соединение с 1-ю армиею, то или наткнулась бы на корпус маршала Даву, или бы, соединившись выше на севере с армией генерала Барклая де Толли, была бы вместе с нею отрезана от Смоленска, брошена на север, и тогда все способы южных губерний были бы в руках неприятеля. С начала кампании Наполеон не хорошо знал географическое положение России; но под Смоленском уже все маневры его клонились к тому, чтобы нас оттеснить на север. Между тем 16-го кн. Багратион получил уведомление военного министра, что 1-я армия отступает к Свенцянам. Платову приказано следовать туда же, а кн. Багратиону стараться, чтобы неприятель не отрезал ему дороги чрез Минск к Борисову.

Отступление 2-й армии.

Итак, 2-я армия начала отступление 18-го июня за Щару. 18-го же июня в Зельве полковник Бенкендорф привез приказание, чтобы войска

2-й армии взяли направление чрез Новогрудок в Вилейку для соединения с 1-ю армиею. 22-го армия прибыла [в] Новогрудок. Того же числа были поставлены мосты через Неман в Николаев и переправлено 5 казачьих полков. Здесь кн. Багратион узнал, что Даву, посланный из Вильно, занял уже Ольшаны, Воложин и Вилейку, двинулся еще вперед и, следовательно, отрезал ему дорогу. И так он принужден был переменить направление и отступать по-прежнему к Минску. На пути к Минску получено было известие, что неприятель показался уже и в этом городе. Это было 25-го июня. Жар был невыносимый. Люди совершенно изнурились от сорока — и пятидесятиверстных переходов по пескам. Пробиваться силою было невозможно. Кн. Багратион решился отступать не на Минск, но чрез Несвиж, Луцк к Бобруйску. Армия прибыла в Несвиж 26-го июня. За это отступление к Несвижу обвиняли кн. Багратиона. Но, напротив, нельзя не отдать справедливости его военному соображению. Он видел, что всего нужнее было сохранить армию и что соединение с 1-ю армиею по прежнему направлению невозможно, ибо впереди его был Даву в 50 тыс., а позади король Вестфальский с 80 тыс. чел. Впоследствии 11-го июля (из Слуцка) кн. Багратион решился даже писать государю, что соединение армии как, тогда генерал Барклай де Толли отошел далее на север, к Дрисскому лагерю, едва ли бы даже было полезно, ибо неприятель всегда мог обойти левый наш фланг.

Кавалерийские дела Платова при Кореличах, под Миром и под Романовым.

От Несвижа началось настоящее отступление в виду неприятеля. Платов, отступая из Гродно на Новогрудок и Стаховичи к Несвижу, присоединился таким образом ко 2-й армии. С ним было 10 полков, не составлявшие и 4 тыс., но они в этом случае полезнее были 10 полков регулярной кавалерии. Казаки везде высматривали, о всем давали знать и под предводительством Платова дрались необыкновенно. 26-го при Кореличах от стороны Новогрудка показался неприятель в Трех колоннах кавалерии. Один полк поляков слишком легкомысленно подошел к нашему авангарду и был почти истреблен полками Иловайского 5-го30 и Карпова 2-го. Генерал Платов отошел к местечку Мир. На рассвете 27-го показались три полка польских улан под командою генерала Турно32. У Платова был свой образ войны. Осмотрев неприятеля, он разделял свой отряд на несколько частей, смотря по удобству. Одну скрывал направо, а другую налево, и остальные должны были маячить перед неприятелем, то есть иногда броситься, потом уходить, заманивать и наводить его таким образом на фланговую засаду. Тогда, ударив неприятеля во фланг и в тыл, гнали и истребляли его, если он смешается, если же он упорно держался и нельзя было одолеть его силою, то отступали врассыпную и опять собирались в известном пункте. Точно так поступил Платов и в этом случае. Три полка уланов были совершенно разбиты. Генерал Турно едва спасся. Нам досталось более 400 пленных, в том числе 2 подполковника.

Между тем кн. Багратион послал на помощь к Платову генерала Васильчикова с Ахтырским гусарским, Харьковским драгунским и одним полком пехоты. К вечеру генерал Платов, следуя за движениями армии, отступил за местечко Мир. Надеясь, что после этого урока поляки оставят его в покое, он на ночлеге заботился, как обыкновенно, о выгоде лошадей и людей и расположился около речки, не переходя на другой берег, а переправив одну тольку пехоту. Утром 28-го аванпосты, расположенные в 5 верстах, дали ему знать, что неприятельская кавалерия сильно на них наступает. То была польская дивизия генерала Рожнецкого33, составлявшего авангард Вестфальского короля. Генерал Платов сам высмотрел неприятеля и приказал отыскивать броды. Речка была глинистая, лошади вязли и бродов не отыскано. Для переправы оставался один деревенский мостик. Платов сказал: «Не топиться же нам, ребята», — и решился драться. Сам засел в кусты по одной стороне дороги. Иловайского спрятал на другой, а перед неприятелем оставил только два полка. Шесть полков уланов на них бросились и занеслись по обыкновению слишком далеко до самого моста. Платов ударил во фланги; дело завязалось, и сначала не знали, чем оно кончится. Однако же соединенными силами казаков и ахтырских гусар неприятель был опрокинут. Из целой дивизии поляков, в которой было до 4 тыс. чел., после сражения собралось не более 1200. До 600 попалось нам в плен, остальные убиты. Платов более 10 верст гнал Рожнецкого, который спасся только тем, что присоединился к главным силам короля Вестфальского.