За уральским бобром (Инфантьев) — ДО

I.

Я только-что расположился за самоваромъ, какъ въ дверь моей комнаты постучали.

— Войдите! — сказалъ я.

На порогѣ показался, какой-то, совершенно незнакомый господинъ.

— Путешественникъ Носиловъ, — отрекомендовался вошедшій незнакомецъ.

— Носиловъ, изслѣдователь Новой Земли?

— Да, я путешествовалъ по ней, — отвѣтилъ г. Носиловъ.

— Раздѣвайтесь, пожалуйста, вы какъ разъ кстати, — видите, у меня кипитъ самоваръ на столѣ: добрый знакъ для перваго знакомства, — сказалъ я, усаживая гостя.

Г. Носилова я видѣлъ въ первый разъ, но не особенно удивился его визиту: мы были съ нимъ земляками, почти сосѣдями. На этотъ разъ онъ только-что возвратился съ родины и по просьбѣ моей матери разыскалъ меня въ Екатеринбургѣ, черезъ который проѣзжалъ.

— Куда же вы теперь пробираетесь? — спросилъ я, послѣ того какъ г. Носиловъ выложилъ передо мной весь запасъ порученій и поклоновъ отъ моихъ родныхъ.

— Къ вогуламъ, на рѣку Бонду.

— И надолго?

— Нѣтъ, всего мѣсяца на три, на четыре, словомъ — смотря по обстоятельствамъ.

— Вы туда съ научною цѣлью?

— Какъ вамъ сказать? Главная моя цѣль — добыть уральскаго рѣчного бобра, котораго я обѣщалъ представить на имѣющійся быть въ началѣ августа этого года, въ Москвѣ, всемірный съѣздъ естествоиспытателей.

— Да развѣ этотъ бобръ ужъ настолько интересное животное, что за нимъ стоить спеціально ѣхать такую даль? — удивился я.

— О, да. Этотъ уральскій бобръ въ настоящее время совершенно рѣдкостное животное, и кромѣ того онъ никѣмъ еще не изслѣдованъ и нигдѣ не описанъ. Несмотря на всѣ попытки, стоявшія большихъ денегъ и даже нѣсколькихъ человѣческихъ жизней, до сихъ поръ никому не удавалось добыть ни одного цѣльнаго экземпляра этого, теперь вымирающаго, звѣря.

— И вы надѣетесь его добыть?

— Да, надѣюсь. По крайней мѣрѣ, я знаю, что онъ существуетъ въ той мѣстности, куда я ѣду. Но кромѣ того и сама по себѣ рѣка Бонда, вмѣстѣ съ племенами живущихъ на ней вогуловъ, представляетъ еще до настоящаго времени terram incognitam, такъ какъ никто изъ ученыхъ тамъ не былъ, никто ничего о ней не писалъ, и, по пути, я буду производить этнографическія, зоологическія, а отчасти и географическія изслѣдованія.

— Счастливецъ, — сказалъ я: — мнѣ остается только вамъ завидовать.

— Завидовать? — переспросилъ Носиловъ.

— Да. Помилуйте, вы будете жить вдали отъ всякой цивилизаціи и всѣхъ ея — часто сомнительныхъ — благъ, вы будете дышать вольнымъ воздухомъ на груди матери-природы въ обществѣ первобытнаго человѣка, еще не развращеннаго ни алчностью наживы, ни другими добродѣтелями вашего просвѣщеннаго вѣка, вдали отъ всякихъ тревогъ…

— А медвѣди? а другіе хищные звѣри?

— Что медвѣди? Что хищные звѣри? Развѣ люди часто не бываютъ опаснѣе и свирѣпѣе дикихъ звѣрей?..

— Тогда знаете что? Поѣдемте со мной! — неожиданно предложилъ мнѣ г. Носиловъ.

— Съ вами?

— Да.

— Вы не шутите?

— Ничуть.

— А если и соглашусь?

— Я буду очень радъ.

— Когда вы выѣзжаете изъ Екатеринбурга?

— Завтра съ поѣздомъ. Васъ что-нибудь задерживаетъ?

— Рѣшительно ничего. Развѣ паспортъ…

— Ну, это можно уладить. Значитъ, по рукамъ?

— Идетъ, — сказалъ я, протягивая свою руку.

Такой оборотъ разговора былъ нѣсколько крутъ… Я былъ застигнутъ врасплохъ и не имѣлъ возможности приготовиться къ предстоящему путешествію; я совершенно не имѣлъ никакого понятія ни о той мѣстности, куда мы поѣдемъ, ни о народѣ, среди котораго намъ приведется жить. Это, разумѣется, былъ большой недостатокъ для путешественника, но раздумывать и знакомиться съ мѣстомъ путешествія по книгамъ было некогда, такъ какъ г. Носиловъ не ждалъ, а терять случай мнѣ не хотѣлось.

Итакъ, черезъ день мы мчались по желѣзной дорогѣ по направленію къ Кушвѣ, откуда далѣе должны были ѣхать на лошадяхъ. Чтобы не перекладываться на станціяхъ, въ Кушвѣ мы пріобрѣли собственный экипажъ. Это былъ довольно помѣстительный плетеный коробокъ, поставленный на широкія розвальни. Путь нашъ лежалъ сначала на г. Верхотурье, оттуда на Пелымь, и затѣмъ уже совершенно невѣдомыми проселочными дорожками мы должны были пробраться въ верховья рѣки Конды.

Была половина марта и уже начинались оттепели; поэтому намъ приходилось торопиться, чтобы заблаговременно достичь, пока еще дороги не испортились, до цѣли нашего путешествія; мы не знали, сколько времени оно продолжится, а засѣсть на полдорогѣ въ тайгѣ, гдѣ лѣтомъ нѣтъ никакихъ сообщеній, особеннаго интереса для насъ не представляло. Обратный же путь мы намѣрены были сдѣлать на лодкѣ по р. Кондѣ, послѣ разлива послѣдней, спустившись въ Иртышъ.

Дорога отъ Кушвы идетъ черезъ сплошные хвойные лѣса, между которыми преобладаютъ сосновые; вторая ея половина до Верхотурья тянется вдоль рѣки Туры по живописной мѣстности, на которой разбросаны здѣсь и тамъ поселки съ постройками заводскаго пошиба.

На станціяхъ, чтобы не пускаться въ подробныя объясненія съ любопытными смотрителями и проѣзжающими, мы вездѣ выдавали себя за охотниковъ, ѣдущихъ въ Конду за медвѣдями. Хотя у насъ было съ собой четыре ружья, — наши аргументы мало удовлетворяли вопрошавшихъ. Слушатели, хитро улыбаясь, молча покачивали головами, какъ бы говоря: «ладно, знаемъ мы, за какими медвѣдями вы ѣдете!»

Дѣло въ томъ, что таинственный сѣверъ въ умахъ здѣшнихъ обывателей представляется какой-то сказочной по разнообразнымъ богатствамъ страной, куда ловкіе и знающіе люди отправляются за наживой. Такое убѣжденіе, разумѣется, не лишено большой доли справедливости. Конда здѣсь славится обиліемъ разнообразнаго пушного звѣря и рыбы, а дикіе инородцы — вогулы и остяки — представляютъ богатый матеріалъ для эксплуатаціи ихъ ловкими людьми. Кромѣ того, молва гласитъ, также, можетъ быть, не безъ основанія, что въ неизвѣданной тайгѣ хранятся огромныя минеральныя сокровища.

Чѣмъ ближе мы подвигались въ Верхотурью, тѣмъ все чаще и чаще попадались намъ на дорогѣ группы пилигримовъ, шедшихъ съ разныхъ концовъ Россіи на поклоненіе Симеону Праведному, мощи котораго покоятся въ Верхотурьѣ. Былъ великій постъ, и богомольный сезонъ — въ самомъ разгарѣ.

Городъ Верхотурье расположенъ на лѣвомъ берегу рѣки Туры. Красивая группа церквей представляетъ довольно живописный видъ, когда подъѣзжаешь къ нему по дорогѣ изъ Кушвы. Этотъ городъ — одинъ изъ древнѣйшихъ городовъ пермскаго края; онъ основанъ въ 1598 году и когда-то игралъ очень важную роль, такъ какъ черезъ него проходила главная сибирская дорога; здѣсь было складочное мѣсто для товаровъ и таможня для сибирской торговли. Еще и теперь видны остатки стариннаго каменнаго укрѣпленія, существовавшаго, какъ говорятъ, до начала нынѣшняго вѣка.

Изъ Верхотурья намъ нужно было сдѣлать перевалъ черезъ урманъ, чтобы попасть въ бассейнъ рѣки Тавды. На протяженіи 44 верстъ, до деревни Денисовки, мы ѣхали непроходимой тайгой. По обѣимъ сторонамъ дороги высились громадныя сосны, ели, пихта и кедры, достигавшіе нѣсколькихъ обхватовъ толщины и настолько высокіе, что иногда казалось, будто мы ѣдемъ среди какого-то узкаго горнаго ущелья. Чаща во многихъ мѣстахъ была до того густа, что положительно руки некуда было просунуть, и въ глубинѣ ея, то тамъ, то тутъ, виднѣлись гигантскіе стволы упавшихъ деревьевъ, гнившихъ тамъ въ продолженіе многихъ лѣтъ. Кругомъ царила мертвая тишина. Ни звѣря, ни птицы. Развѣ только иногда гдѣ-нибудь, въ глубинѣ лѣса, глухо прозвучитъ носомъ дятелъ, нарушая гробовое молчаніе, да скрипъ подгнившаго дерева возмутитъ эту торжественную тишину, нагоняя тяжелое уныніе на душу. Снѣгъ по обѣимъ сторонамъ былъ чрезвычайно глубокъ, а дорога такъ узка, что ѣхать было возможно не иначе, какъ только гусемъ, и то съ большимъ трудомъ, такъ какъ нашъ экипажъ оказался черезъ-чуръ широкъ для здѣшнихъ дорогъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ дорога шла глубоко въ снѣгу, представляя изъ себя какъ бы русло ручья съ крутыми узкими берегами, и отводы нашего экипажа тормазили по снѣгу, препятствуя идти лошадямъ. Зато тамъ, гдѣ дорога была высокая, широкія полозья нашихъ розвальней соскальзывали съ узкой дорожной ленты, и мы вылетали не разъ вмѣстѣ съ своимъ багажемъ въ рыхлый снѣгъ.

Лѣтъ десять тому назадъ не существовало и этого пути, а была только одна лѣсная тропинка, по которой лѣтомъ ходили пѣшкомъ или ѣздили верхомъ на лошадяхъ, зимой же только на лыжахъ. Но съ устройствомъ Сосьвинскихъ чугуноплавильныхъ заводовъ черезъ эти непроходимыя дебри была сдѣлана просѣка и проложена дорога, впрочемъ въ лѣтнее время и теперь находящаяся въ самомъ жалкомъ состояніи. По этой дорогѣ съ рр. Сосьвы, Тавды и Конды везутъ въ Верхотурье и на Уралъ рыбу, пушнину и орѣхи — продукты этихъ рѣчныхъ бассейновъ.

На срединѣ перевала, въ дремучемъ лѣсу находится земская станція Половинка, въ которую мы прибыли уже глубокой ночью и, смѣнивъ лошадей, направились далѣе, въ деревню Денисовку. Эта деревня находится уже въ бассейнѣ рѣки Тавды и расположена на живописномъ крутомъ берегу р. Ляли, притокѣ р. Сосьвы. Она состоитъ всего изъ 5—6 дворовъ. Главное занятіе ея жителей — охота и рыбная ловля; впрочемъ и земледѣліе здѣсь не въ загонѣ, и хотя, вслѣдствіе окружающихъ дремучихъ лѣсовъ, земли, годной для хлѣбопашества, не особенно много, но трудолюбивые крестьяне съ каждымъ годомъ расчищаютъ все большую и большую площадь подъ посѣвы. Въ нынѣшній годъ, когда былъ всеобщій неурожай и большинство Россіи голодало, денисовцы, напротивъ, не запомнятъ такого благодатнаго обилія хлѣба на своихъ нивахъ. Здѣсь, въ Денисовкѣ, г. Носиловъ провелъ когда-то, еще будучи на школьной скамьѣ, нѣсколько вакацій, и всѣ денисовцы оказались его старыми знакомыми. Насъ приняли съ распростертыми объятіями и стали водить по гостямъ изъ двора во дворъ, угощая, кто чѣмъ могъ. Обрадованный ласковой встрѣчей со стороны старыхъ знакомыхъ, Константинъ Димитріевичъ сдѣлалъ кое-кому изъ нихъ довольно цѣнные подарки, въ память прежнихъ пріятельскихъ отношеній. Но эти подарки, къ нашему огорченію и удивленію, не только не вызвали никакой признательности со стороны старыхъ друзей, но разожгли аппетиты денисовцевъ до невозможности; они сдѣлались крайне назойливыми и, въ благодарность за подарки, содрали съ насъ тройные прогоны.

Въ 15 верстахъ отъ Денисовки, на р. Сосьвѣ, при устьѣ р. Ляли, находится большое, богатое село Романовка. Благодаря близости Сосьвинскихъ заводовъ, стоящихъ въ 27 верстахъ ниже, это село быстро разрослось и разбогатѣло. Всѣ его постройки уже носятъ на себѣ слѣды чисто сибирскаго характера: избы по большей части пятистѣнныя, просторныя, свѣтлыя, чистыя; многія — палубленныя; нѣкоторыя выкрашены краской, съ различными рѣзными узорчатыми украшеніями. Здѣсь, въ Романовкѣ, конецъ лѣтняго сухопутнаго тракта и пристань, отъ которой лѣтомъ ходятъ пароходы вверхъ по Сосьвѣ къ Богословскимъ заводамъ, а внизъ по Сосьвѣ, Тавдѣ и Иртышу въ Тобольскъ. Село Романовка открываетъ собой дверь въ Сибирь. Въ 6 верстахъ отъ Сосьвинскихъ заводовъ проходитъ граница тобольской губерніи.

Отъ села Романовки дорога пошла вдоль рѣки Сосьвы, то прямо рѣкой, то по берегу. Первое село, встрѣтившееся вамъ на этомъ пути, было Кошай, въ 25 верстахъ отъ Романовки, жители его наполовину русскіе, наполовину уже обрусѣвшіе вогулы-ясачники, т.-е. платящіе вмѣсто податей ясакъ. Здѣшніе сосьвинскіе вогулы, равно какъ и вогулы, живущіе по рѣкѣ Лялѣ, выше Денисовки, и по Тавдѣ, уже совершенно утратили всѣ свои національныя особенности; они давно позабыли и свой родной языкъ, и свои обычаи и вѣрованія, и слились съ русскими поселенцами. Этому полному обрусѣнію здѣшнихъ вогуловъ много способствовали русскія женщины, выходившія замужъ за вогуловъ и являвшіяся такимъ образомъ цивилизующимъ элементомъ въ ихъ средѣ. Такъ какъ, по обычаю вогуловъ, женихъ долженъ платить за свою невѣсту болѣе или менѣе обременительный для себя калымъ, то многіе изъ вогуловъ предпочитали брать женъ русскихъ, какъ не требующихъ никакого калыма. Но кромѣ этого русская женщина являлась для вогула болѣе привлекательной и по другимъ причинамъ: она была лучшей хозяйкой въ дому, болѣе выносливой и трудолюбивой, чѣмъ вогулки; и въ этомъ не могли не сознаваться и сами вогулы.

Отъ такого смѣшенія вогуловъ съ русскими произошло крѣпкое и сильное поколѣніе, мало чѣмъ отличающееся отъ русскихъ крестьянъ. Только широкія скулы, тупой носъ и глаза съ узкимъ разрѣзомъ говорятъ объ ихъ первоначальномъ происхожденіи. А между тѣмъ коренные вогулы, напр. кондинскіе, верхнепелымскіе, лозвинскіе и живущіе по сѣверной Сосьвѣ, какъ еще не успѣвшіе слиться съ русскими, видимымъ образомъ обречены на вымираніе и съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе уменьшаются въ своемъ числѣ.

Слѣдующая станція, въ 35 верстахъ отъ Кошая, была деревня Махтели, населенная уже по преимуществу обрусѣвшими вогулами. Мы пріѣхали въ Махтели ночью и въ ожиданіи, пока намъ запрягутъ лошадей, зашли въ избу напиться чаю. Изба ничѣмъ не отличалась отъ обыкновенной русской. Большая русская печь, палати, по стѣнамъ лавки — все это было обыкновенное. Когда мы пили чай, мой товарищъ подтолкнулъ меня локтемъ, указавъ глазами на печь. Взглянувъ по указанному направленію, я увидалъ въ углу на печи старуху, державшую во рту трубку съ длиннымъ чубукомъ и пускавшую клубы дыма. Начиная отсюда и далѣе, всѣ женщины у вогуловъ курятъ трубки.

Чѣмъ ниже спускались мы по Сосьвѣ, тѣмъ шире раздвигался горизонтъ передъ нашими глазами: лѣса отходили далеко въ сторону отъ низменныхъ береговъ рѣки, и на прибрежныхъ лугахъ, то тамъ, то тутъ, виднѣлись стога сѣна. У махтелинскихъ вогуловъ уже достаточно скота и главное средство существованія — не охота, а земледѣліе.

Въ 30 верстахъ отъ Махтелей, именно начиная отъ большого, торговаго села Гари, идетъ земскій трактъ на Пелымь, находящійся въ гораздо лучшемъ состояніи, чѣмъ кушвинско-верхотурскій, а на станціяхъ мы видѣли зимніе возки и лѣтнія повозки для проѣзжающихъ, чего на верхотурской дорогѣ совсѣмъ не встрѣчали.

Отъ Гарей до Пелыми около 80 верстъ; на срединѣ этого пути, подлѣ села Зыкова, р. Сосьва сливается съ р. Лозьвой и образуютъ р. Тавду.

Село Пелымь, извѣстное ссылкою въ него Миниха и Бирона, представляетъ изъ себя кучку домиковъ, разбросанныхъ на ровной мѣстности по лѣвому берегу р. Тавды, недалеко отъ впаденія въ послѣднюю рѣчки Пелымки. Заброшенное въ тайгу, село это представляетъ, въ особенности зимой, довольно унылый видъ. Населеніе его русское съ ссыльнымъ элементомъ. Передъ окнами станціи нерѣдко можно было видѣть господъ, разгуливавшихъ по улицамъ съ бубновымъ тузомъ на спинѣ.

Въ Пелыми сосредоточивается инородческое управленіе верхней Конды и находятся казенные хлѣбные магазины для инородцевъ. Пелымь, съ резиденціей въ ней засѣдателя третьяго туринскаго округа, является въ нѣкоторомъ родѣ столицей для верхне-кондинскихъ вогуловъ. Отсюда идутъ всѣ начальственныя распоряженія, а также всѣ товары и хлѣбы для Конды; сюда же инородцы ѣздятъ по своимъ судебнымъ дѣламъ. Вся торговля почти всей Конды сосредоточена въ рукахъ пелымскаго купца — Бакулева, и нужно отдать ему справедливость, мы ни разу нигдѣ не слыхали жалобъ на него со стороны инородцевъ; Бакулевъ ведетъ свои торговыя дѣла съ послѣдними довольно добросовѣстно, между тѣмъ какъ мелкіе торгаши, или лучше кулаки, наѣзжающіе въ Конду, являются истиннымъ бичемъ для несчастныхъ вогуловъ, благодаря своимъ мошенническимъ продѣлкамъ и спаиванію инородцевъ водкой. Въ Пелыми, между прочимъ, послѣдній пунктъ, гдѣ водку продаютъ открыто. По всей Кондѣ торговля водкой запрещена, и ее провозятъ туда только контрабандой.

Мы отправились въ засѣдателю, чтобы добыть отъ него бланку на свободный проѣздъ по Кондѣ. Подобная бланка является необходимой для путешественника въ этихъ мѣстахъ. Уже по дорогѣ до Пелыми у насъ часто происходили непріятности съ ямщиками изъ-за подводъ; далѣе же, безъ свободнаго пропуска отъ засѣдателя, мы рисковали, если не быть совсѣмъ остановленными, то терпѣть задержку въ лошадяхъ, что вовсе не входило въ наши планы. Засѣдатель оказался очень любезнымъ и съ готовностью далъ намъ пропускъ по своему округу.

Изъ Пелыми на протяженіи 25 верстъ до небольшого русскаго поселка Еремино дорога шла все время по рѣкѣ Пелымкѣ. Рѣчка Пелымка шириною не болѣе 20 саженъ и, повидимому, очень рыбная: намъ часто попадались рыболовные запоры, перегораживавшіе всю рѣку. Луговъ здѣсь уже нѣтъ, берега круты и лѣсисты. Поселокъ Еремино расположенъ среди дремучаго лѣса и состоитъ всего изъ нѣсколькихъ домовъ, не болѣе десятка. Здѣсь мы остановились у одного торговца пушниной, рыбой и кедровой шишкой. Съ этимъ торговцемъ мой товарищъ познакомился еще ранѣе, на ирбитской ярмаркѣ. Онъ далъ намъ нѣсколько очень важныхъ для насъ свѣденій о Кондѣ и объ интересовавшихъ насъ бобрахъ, указавъ на мѣстожительство охотниковъ, промышлявшихъ этимъ звѣремъ. При этомъ онъ запугивалъ насъ трудностями пути и тѣми лишеніями, которыя намъ приведется терпѣть, живя среди вогуловъ. По его разсказамъ, вогулы, живущіе на Кондѣ, оказывались какими-то звѣрями въ образѣ человѣка. Онъ увѣрялъ, что вогулы живутъ въ грязныхъ шалашахъ, питаются сырымъ мясомъ и сырой рыбой, а если и варятъ когда что-нибудь, то въ тѣхъ же самыхъ котлахъ, въ которыхъ моютъ потомъ грязное бѣлье; что любимое времяпровожденіе у вогульскихъ женщинъ — это «искать» въ головахъ своихъ мужей: найденное онѣ разгрызаютъ зубами, на подобіе того, какъ наши молодухи щелкаютъ подсолнухи, и т. д. Все это оказалось потомъ слишкомъ преувеличеннымъ.

Изъ Еремино намъ привелось ѣхать уже не дорогой, а чуть замѣтной тропкой, проложенной въ снѣгу, для которой нашъ экипажъ оказался ужъ совсѣмъ неподходящимъ, такъ что, протянувшись кое-какъ 25 верстъ до вогульскаго поселка Омелино, мы принуждены были бросить розвальни и поставить коробокъ на мѣстныя хрясла (родъ тѣхъ же розвальней, только съ болѣе узкими полозьями и отводами). Но такъ какъ дальнѣйшая дорога была уже изъ рукъ вонъ плоха, то мы принуждены были вмѣсто одного экипажа и пары лошадей, какъ до сихъ поръ ѣхали, разложить свой, сравнительно очень небольшой, багажъ на салазки или хрясла, запряженныя каждыя въ одну лошадь.

Въ Омелино кончается бассейнъ рѣки Тавды и дальше слѣдуетъ перевалъ на р. Конду. Здѣсь послѣдній пунктъ, до котораго лѣтомъ еще возможно кое-какое сообщеніе съ Пелымью на лодкахъ. Далѣе же лѣтомъ нѣтъ совершенно никакихъ дорогъ, и сообщеніе по тайгѣ возможно не иначе, какъ пѣшкомъ; только одни инородцы, хорошо знающіе мѣстность, отваживаются иногда верхомъ на своихъ, привычныхъ къ лѣснымъ топямъ, лошадяхъ путешествовать черезъ эти непроходимыя дебри, при чемъ умныя животныя карабкаются по упавшимъ стволамъ деревьевъ на подобіе дикихъ козъ, отыскивая дорогу. Впрочемъ тамъ, гдѣ позволяетъ мѣстность, между паулями, какъ здѣсь называются вогульскіе поселки, и лѣтомъ устанавливается иногда нѣчто въ родѣ экипажнаго сообщенія для перевозки разнаго рода грузовъ. Способы передвиженія въ такихъ мѣстахъ бываютъ трехъ родовъ, смотря по степени проходимости тайги. Первый изъ нихъ заключается въ томъ, что къ сѣдламъ двухъ лошадей, идущихъ гусемъ, привязывается съ обѣихъ сторонъ по шесту, поперекъ которыхъ прикрѣпляются доски, и на этихъ импровизированныхъ носилкахъ переносится нужная кладь. Во второмъ случаѣ носилки приспособляются для одной лошади и вмѣстѣ съ грузомъ, лежащимъ на нихъ, тащатся по тайгѣ волокомъ. Экипажъ третьяго рода состоитъ изъ такихъ же носилокъ, только подъ другой конецъ ихъ подставляется пара колесъ. Но этотъ послѣдній родъ передвиженія возможенъ только тамъ, гдѣ существуетъ черезъ тайгу хотя какое-либо подобіе дороги: на немъ ѣздятъ преимущественно по просѣкамъ, дѣлаемымъ для зимняго пути, и то, разумѣется, только тамъ, гдѣ этому не препятствуютъ болота и озера.

II.

Изъ Омелино мы должны были сдѣлать волокъ въ 65 верстъ, чтобы попасть въ пауль Полушаимъ, находящійся уже въ бассейнѣ рѣки Конды. На протяженіи всего этого волока идутъ сплошные дремучіе лѣса и нѣтъ ни одного поселка; только по срединѣ построена лѣсная избушка, гдѣ ямщики обыкновенно останавливаются кормить лошадей. Наши ямщики упрашивали насъ остаться переночевать въ Омелино, такъ какъ становилось уже поздно, а на этомъ волоку бродилъ медвѣдь, не заснувшій на зиму. Такіе медвѣди, какъ извѣстно, очень опасны и бросаются почти безъ разбору на все живое, встрѣчающееся имъ. Причина ихъ неспячки и озлобленія, — какъ говорятъ нѣкоторые, — глиста, безпокоящіе этихъ медвѣдей. По мнѣнію же вогуловъ, Тормъ (высшее существо, Творецъ міра) насылаетъ такихъ медвѣдей на людей въ наказаніе за какіе-либо особенные грѣхи. Однако мы доѣхали до избушки безо всякой непріятной встрѣчи съ исполнителемъ воли Торма. Избушка была расположена въ дивой мѣстности среди дремучаго бора. Внутренность ея представляла одну обширную комнату, вдоль стѣнъ которой тянулись двойныя нары, гдѣ спали вповалку нѣсколько человѣкъ, какъ оказалось потомъ, промышленниковъ за кедровой шишкой. Въ чувалѣ ярко пылалъ огонь. На столѣ кипѣлъ огромный самоваръ, до того засаленный, что трудно было опредѣлить, изъ какого металла онъ сдѣланъ. Дюжій, закоптѣвшій отъ чувала хозяинъ разливалъ чай. Кругомъ стола сидѣло нѣсколько человѣкъ, тоже промышленниковъ; изъ разговора послѣднихъ мы узнали, что все это былъ народъ ссыльный, за неимѣніемъ другого заработка, занимавшійся сборомъ шишки. Зимой шишку сбираютъ обыкновенно разгребая снѣгъ подъ кедрами. Разумѣется, такой сборъ ничтоженъ и плохо оплачиваетъ употребляемый ва него трудъ. Духота въ избушкѣ была страшная, но такъ какъ я былъ сильно утомленъ, то, не дожидаясь, пока очередь единственнаго самовара дойдетъ до насъ, забрался на верхнія нары и тотчасъ же заснулъ. Однако сонъ мой не былъ продолжителенъ. Проснувшись, я почувствовалъ, что тѣло мое горѣло, точно въ огнѣ: нары были переполнены блохами и клопами. Промучившись всю ночь въ духотѣ и изъѣденный докучливыми насѣкомыми, я вышелъ поутру на свѣжій воздухъ. Утро было ясное, безоблачное, хотя и довольно морозное. Солнце только-что начинало подниматься и косыми лучами золотило верхушки громадныхъ кедровъ, среди которыхъ стояла избушка. Я былъ пораженъ необычнымъ въ этихъ мѣстахъ оживленіемъ окружавшаго лѣса. Повсюду раздавалось пѣніе и чириканье маленькихъ, величиною съ воробья, хорошенькихъ пташекъ съ красноватыми и желтоватыми спинками, черными крылышками и крестообразнымъ клювомъ. Это были клесты (loxia pityapsittacus). Кедровники — единственные въ этихъ мѣстахъ лѣса, обитаемые во время зимы пернатыми.

На второй половинѣ волокъ дорога часто шла пошворами Здѣсь мы въ первый разъ увидали слѣды соболей. Полушаимъ — первый пауль, встрѣтившійся намъ въ бассейнѣ рѣки Конды и притомъ населенный коренными вогулами, еще не успѣвшими окончательно слиться съ русскими. Все его населеніе состояло всего изъ двухъ-трехъ семействъ. Намъ отвели квартиру у одного самаго зажиточнаго домохозяина. Это былъ довольно живой, крѣпкій и высокій старикъ. По его узкимъ, маленькимъ глазкамъ, широкому рту и бронзовому цвѣту лица его можно было принять скорѣе за башкира. Этотъ вогулъ принялъ насъ очень радушно, провелъ въ свѣтелку и сталъ суетиться около самовара. Насъ поразили порядокъ и опрятность въ домѣ Степана (такъ звали нашего хозяина), несмотря на то, что онъ, какъ оказалось, жилъ совершенно одинокимъ. Самый домъ его былъ довольно помѣстителенъ и состоялъ изъ трехъ комнатъ, если не считать прихожей, выходившей на парадное крыльцо. Сундуки, стоявшіе вдоль стѣнъ, были покрыты ковриками, на столахъ были разостланы скатерти, и хотя чистота ихъ была довольно сомнительна, тѣмъ не менѣе все это показывало стремленіе къ комфорту и обнаруживало нѣкоторое матеріальное довольство хозяина. Въ переднемъ углу виднѣлись даже въ серебряной оправѣ иконы. Словомъ — по обстановкѣ жилище Степана напоминало скорѣе домъ русскаго зажиточнаго торговца, чѣмъ юрту дикаря вогула. Но вся эта русская обстановка намъ сдѣлалась понятной, когда изъ разговора со Степаномъ мы узнали, что онъ былъ когда-то женатъ на русской и имѣлъ очень частыя сношенія съ русскими, ведя торговлю пушниной и рыбой. Теперь же, послѣ смерти жены, торговлю свою онъ забросилъ и жилъ одинокимъ бобылемъ. Правда, у него была взрослая дочь, заправлявшая всѣмъ его хозяйствомъ, но недавно онъ ее выдалъ замужъ за мѣстнаго старшину, вдовца, въ Турсунтскій пауль. Кромѣ дочери, у него есть еще маленькій сынишка, но онъ гоститъ у сестры, и Степанъ теперь совершенно одинъ справляется со своимъ хозяйствомъ, самъ стряпая себѣ пищу.

На нашу просьбу достать намъ мяса Степанъ сначала объявилъ, что это невозможно; но когда мы дали ему рубль, чтобъ онъ попробовалъ поискать, онъ живо притащилъ намъ около полпуда свѣжаго коровьяго мяса; кромѣ того досталъ у себя изъ подвала нѣсколько фунтовъ кренделей, которыхъ мы не могли найти даже въ Пелымѣ, и въ довершеніе нашего удивленія притащилъ курицу и пѣтуха, повидимому, заколотыхъ еще очень недавно. Насъ крайне удивила такая щедрость, такъ какъ куры здѣсь рѣдкость и должны цѣниться очень дорого.

— Я усъ тавно на нихъ сертился, — острилъ Степанъ.

— Какъ, за что сердился?

— Та отинъ-отъ не поетъ, а тругой не носится.

— Однако, сколько же ты за нихъ возьмешь?

— Ничего не нузно, возмите на торогу, отнако.

Наше любопытство возросло еще больше отъ такого внезапнаго безкорыстія Степана. Мы осмотрѣли еще неощипанную парочку, и намъ бросился въ глаза оригинальный способъ у вогуловъ рѣзать куръ не по горлу, а въ темя. Однако впослѣдствіи намъ объяснили, что эта курица и пѣтухъ были жертвенными животными, которыхъ Степанъ приносилъ шайтану въ умилостивленіе, по случаю недавно бывшей болѣзни его сына. Вогулы хотя и считаются христіанами и исполняютъ обряды православной церкви, но, какъ мы это увидимъ впослѣдствіи, не забываютъ въ то же время и своихъ прежнихъ боговъ. Ѣсть жертвенныхъ животныхъ вогулу нельзя, продать не позволяетъ совѣсть — отсюда понятно безкорыстіе Степана. Впрочемъ, отъ такого открытія ничуть не потеряли во вкусѣ ни тотъ, который не поетъ, ни та, которая не несется.

Едва только мы выѣхали за околицу Полушаима, какъ намъ попалась на встрѣчу очень молоденькая и замѣчательно хорошенькая вогулка, ѣхавшая съ маленькимъ мальчикомъ.

— А вотъ и точь Степана, — пояснилъ намъ вогулъ ямщикъ, — толзно пыть ѣтетъ въ гости къ отцу.

— Да ей сколько же лѣтъ? — спросили мы.

— А иссо и сестнадцати нѣту.

— Такъ почему же она вышла за вдовца?

— Та съ изъяномъ пыла, отнако.

— Съ какимъ изъяномъ?

— Та въ 14 лѣтъ репенка ротила. Ну та нѣтъ и втовець-то не старый, че наросно!

Вогулки, какъ мы увидимъ потомъ, не отличаются большой цѣломудренностью.

Село Шаимъ находится въ семи верстахъ отъ Полушаимскаго пауля и расположено на берегу тумана, черезъ который протекаетъ рѣка Конда. Здѣсь есть русская церковь; живутъ священникъ и псаломщикъ. Домовъ или юртъ въ Шаимѣ всего 7, ясачныхъ душъ 4, а всего населенія, вмѣстѣ съ женщинами и дѣтьми, не болѣе 20. Здѣсь инородческая волость, и мѣстный псаломщикъ исправляетъ должность помощника писаря, который самъ живетъ въ Пелыми. Село Шаимъ — довольно важный пунктъ на Кондѣ, такъ какъ здѣсь скрещиваются двѣ дороги. Въ началѣ зимы черезъ Шаимъ идутъ обозы съ рыбой съ Оби на Пелымь и далѣе на Уралъ; изъ Пелыми же привозятъ хлѣбъ и всѣ товары, необходимые для Конды. Лѣтомъ снизу изъ Рѣполова идетъ сообщеніе съ верхней Кондой по рѣкѣ также черезъ Шаимъ. Но, несмотря на это, насъ поразилъ крайне унылый и жалкій видъ Шаима, занесеннаго сугробами. Когда мы пріѣхали, ни одного живого существа не видно было на улицахъ; даже собаки не встрѣтили насъ своимъ обычнымъ лаемъ. Село казалось совершенно необитаемымъ.

Мы остановились на земской квартирѣ и, напившись чаю, попросили хозяйку, одинокую меланхолическую вдову, вогулку, вѣчно сидѣвшую безъ всякаго дѣла съ трубкой въ зубахъ, отыскать церковнаго сторожа, такъ какъ намъ хотѣлось посмотрѣть мѣстную церковь. Вдова исчезла, и черезъ нѣсколько времени мы увидали, какъ мимо нашего окна пробѣжалъ по направленію къ церкви какой-то человѣкъ безъ шапки, съ лопатою въ одной и метлою въ другой рукѣ, а вслѣдъ за нимъ вскорѣ прослѣдовалъ торопливыми шагами и самъ батюшка. Мы одѣлись и также пошли въ церковь, добраться въ которой, а тѣмъ болѣе проникнуть въ нее оказалось не такъ-то легко. Церковь находилась въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ села, и узенькая тропинка, ведшая къ ней, была совершенно занесена снѣгомъ, а при малѣйшемъ уклоненіи отъ дорожки въ сторону путникъ рисковалъ погрузиться по самую грудь въ глубокій снѣгъ. Когда мы вошли въ ограду, церковный сторожъ усиленно разгребалъ сугробъ снѣга, нагромоздившійся на паперти и завалившій входъ въ церковь. Мы извинились передъ батюшкой за причиненное ему безпокойство, и онъ, послѣ того какъ узналъ, кто мы, откровенно намъ сознался, что сильно перетрусился, такъ какъ принялъ насъ за какихъ-нибудь ревизоровъ. Церковь была небольшая, деревянная и очень бѣдная. Службы въ ней совершаются рѣдко, въ особенности зимой, такъ какъ церковь очень холодная, да кромѣ того и служить въ ней почти не для кого. Шаимскій приходъ огромный по пространству и очень незначительный по числу прихожанъ. Немногіе паули, съ населеніемъ въ двѣ-три семьи, разсѣяны по Кондѣ и ея притокамъ на протяженіи болѣе 100 верстъ отъ Шаима, и мѣстный священникъ всего только разъ въ годъ имѣетъ возможность посѣщать свой приходъ. Этотъ объѣздъ совершается обыкновенно на лодкѣ (лѣтомъ здѣсь нѣтъ другихъ путей сообщенія, а зимнее сообщеніе почти невозможно) послѣ Пасхи, вскорѣ по разливѣ рѣкъ, при чемъ во время этого объѣзда священникъ креститъ родившихся за годъ ребятъ, отпѣваетъ умершихъ и совершаетъ другія требы. Сами же вогулы, частію за дальностью разстоянія и трудностью пути, частію вслѣдствіе индифферентизма къ христіанской религіи, церковь посѣщаютъ рѣдко.

Въ шаимской церковной лѣтописи о шаимскомъ приходѣ значится, между прочимъ, слѣдующее:

«О времени основанія Шаима неизвѣстно. Въ началѣ XVIII вѣка жили здѣсь язычники вогулы подъ управленіемъ вогульскаго князька Сатыги, жительствовавшаго въ Сатыгѣ. Митрополитъ тобольскій Филоѳей просвѣтилъ въ 1715 г. Сатыгу свѣтомъ христіанской вѣры, и его примѣру послѣдовали «шаимцы»… «Въ 1855 г. была построена въ Шаимѣ церковь».

«Прихожане по гражданскому вѣдомству принадлежатъ къ верхне-пелымскому инородческому управленію, — народъ темный, мало просвѣщенный, говорящій своимъ языкомъ и ничего или съ большимъ трудомъ понимающій по-русски. Обыкновенное занятіе — звѣриный или рыбный промыслы. Благосостояніе и нравственность на низкой степени, бѣдность и нечистота поразительны; едва-ли не каждый зараженъ въ большей или меньшей степени сифилисомъ. Мало отрады и въ религіозномъ отношеніи. Въ случаѣ болѣзни, вогулъ не прибѣгаетъ въ молитвѣ, а къ какому-то шайтану, принося ему въ жертву какого-либо животнаго: барана, овцу, лошадь и т. д., кровью ихъ мажетъ себѣ лобъ, а остальное льетъ въ рѣку. Слѣды сего языческаго обычая всячески стараются скрывать отъ священника. И даже на исповѣди не сознаются, а вину въ пропажѣ животныхъ сваливаютъ на медвѣдя. Словомъ — вогульцы носятъ только одно названіе христіавъ, не зная ни русскаго языка, ни догматовъ православной вѣры, ни даже самыхъ главныхъ молитвъ. Они дикари и дикари крайне лѣнивые, преданные пьянству, разврату, къ тому же злобны, коварны и мстительны».

Съ послѣдними тремя эпитетами едва ли можно согласиться съ лѣтописцемъ; по крайней мѣрѣ, насколько мы успѣли познакомиться съ вогулами во время нашего пребыванія на Кондѣ, послѣдніе по своей крайней апатіи ко всему и феноменальной лѣни едва-ли способны на коварство и месть.

Всего населенія 314 душъ.

О вымираніи вогуловъ говоритъ слѣдующая табличка, выписанная изъ тѣхъ же церковныхъ книгъ:

Въ 1867 году было мужчинъ и женщинъ — 841

« 1868 " — 864

« 1869» " — 846

« 1870 " — 346

« 1871,, — 337

Затѣмъ въ 1880 " — 349

въ 1887 только — 384

а въ 1891 уже — 299

Такимъ образомъ, менѣе чѣмъ въ четверть столѣтія населеніе шаимскаго прихода, состоящее исключительно изъ однихъ коренныхъ вогуловъ (русскихъ я здѣсь не считалъ, да ихъ во всемъ приходѣ, если не ошибаюсь, только 2 человѣка), уменьшилось болѣе чѣмъ на 12 %!

Я не берусь здѣсь объяснять причинъ вымиранія вогуловъ; вопросъ этотъ очень сложный, да и во многихъ отношеніяхъ щекотливый. Сами же вогулы увѣряютъ, что до постройки церкви въ Шаинѣ у нихъ не было такой большой смертности, и они жили гораздо лучше. Отчасти это можетъ быть и справедливо. Съ постройкой церкви стало больше обнаруживаться вліяніе русскихъ. А извѣстно, что при столкновеніи цивилизованнаго народа съ дикимъ, послѣдній, если онъ не успѣетъ слиться съ новымъ пришельцемъ, осужденъ на вымираніе, въ безпощадной борьбѣ за существованіе побѣдителемъ остается тотъ, кто имѣетъ больше средствъ и силы для этого. Смертность и болѣзни вогуловъ являются какъ слѣдствіе ихъ поразительной бѣдности и худого питанія, а обѣднѣніе ихъ происходитъ отъ столкновенія съ русскими купцами и кулаками, являющимися піонерами среди инородцевъ и высасывающими изъ нихъ всѣ лучшіе соки.

Вскорѣ послѣ нашего пріѣзда въ Шаимъ поднялся буранъ, продолжавшійся цѣлыхъ два дня, и мы принуждены были все это время сидѣть на земской квартирѣ: ѣхать въ такую погоду было рѣшительно невозможно, да къ тому же и лошадей было нельзя достать, такъ какъ ямщиковъ въ Шаимѣ не было, и приходилось посылать къ старшинѣ въ Турсунтъ-пауль за 20 верстъ, чтобы онъ распорядился доставить намъ лошадей.

Во время нашего невольнаго заточенія въ земской квартирѣ, около дверей нашей комнаты часто показывалась рожа какого-то мужичонки, торчавшая иногда по нѣсколько часовъ и чему-то глупо ухмылявшаяся.

— Тебѣ чего? — не вытерпѣлъ я наконецъ.

— Да лошадей-то гдѣ будете брать? вѣдь дешево васъ здѣсь не повезутъ.

— Да тебѣ-то какое дѣло? Пошелъ прочь.

Но рожа все-таки продолжала торчать.

Это наконецъ насъ заинтриговало. Мы разговорились съ мужичонкой, а скоро наконецъ и совсѣмъ познакомились. Мужичонко оказался русскій, единственный русскій поселенецъ въ Шаимѣ. Онъ жилъ здѣсь среди вогуловъ уже много лѣтъ, зналъ хорошо и ихъ языкъ, и ихъ обычаи. Занимался онъ почти тѣмъ же, чѣмъ и вогулы, т.-е. рыболовствомъ и охотой, да кое-какой мелкой торговлей. Но онъ не былъ кулакъ, какъ большинство здѣшнихъ русскихъ торговцевъ, и настолько привыкъ къ вогуламъ, что жилъ между ними какъ свой, да и вогулы считали его за своего и довѣряли ему во всемъ. За его смуглый цвѣтъ лица вогулы дали ему кличку «Черное мясо», настоящее же его имя было Назаръ. Впослѣдствіи мы отъ Назара узнали о вогулахъ очень много такого, чего иначе намъ никогда бы неузнать. Назаръ былъ единственный человѣкъ въ Шаимѣ, у котораго водились лошади, и мы порядили его везти васъ до Typсунта, гдѣ жилъ старшина.