Наши фабрики

Front matter

Ф. Д. Нефедов

Наши фабрики

Крестьянское горе. Рассказы и повести писателей-народников 70—80-х годов XIX века

II

Перенесемся лет за полтораста назад и взглянем на тогдашнее село Иваново. Мы видим громадную, на несколько верст раскинувшуюся и густо населенную деревню; три церкви, из которых одна каменная, и какой-нибудь десяток кирпичных домов нисколько не нарушают цельности впечатления деревенского вида. Базарная площадь посредине селения, в беспорядке разбросанные деревянные лавочки и весы под тесовым навесом свидетельствуют, что тут в известные дни происходит торговля. За селом, с северо-восточной стороны, между зелеными лугами извивается река и теряется из глаз в бесконечности изгибов на юге; с запада взорам открывается широкое поле, идущее вплоть до леса, который со всех сторон окружает Иваново и тянется на десятки верст. Здесь, на этом поле, летней порою все полно деятельной бодрой жизни. Лето кончилось, хлеб с поля весь свезен и обмолочен. Картина переменилась. Старики теперь отдыхают, изредка лишь выезжая в соседний лес за дровами и от скуки справляя кое-что по дому; молодицы и девки усаживаются за «станы», ткут холсты и полотна; молодежь, мужчины запасаются лучком и идут в разные концы России бить шерсть или на другие какие промыслы. На пасху они возвращаются по домам, принося с собою зимние заработки, и с весны опять принимаются за свою кормилицу-землю. Сам помещик от них далеко — он живет в столице; барщины никто не знает; все живут на оброке. Отличительной чертой нравов того времени служили: прямой характер, честность и безмерная доброта земледельцев-ивановцев. О пьянстве и других печальных спутниках фабричной жизни, которыми так богато современное Иваново, никто в ту давнюю пору и понятия не имел, даже нет никаких указаний на то, был ли хотя один какой-нибудь кабак во всем селе.

Но вот в эту жизнь врывается новый элемент. В 1750 году возвращаются из Шлиссельбурга двое крестьян, долго там жившие; вместе с заработками они приносят на свою родину неведомый никому из их земляков талисман: секрет составления красок и набивки ситца. На следующий год в Иванове является первая ситцевая фабрика; на ней сто набивных и ткацких станков. Насадители этой новой промышленности — Бутримов и Сомов, крестьяне, вернувшиеся из Шлиссельбурга. Спустя год в Иванове заводится другая фабрика, уже с 300 набивных и ткацких станков; основатель ее — крестьянин Грачев, человек, также возвратившийся недавно с «чужой стороны»: он жил на ситцевой фабрике в Москве. С появлением этих двух фабрик для жителей Иванова открывается новая область труда, труда фабричного. В истории развития фабричного труда в Иванове мы находим два главных момента: труд ручной и труд машинный. Первый момент начинается тотчас по открытии фабрики (1751—1752 год) и продолжается до 1840 года. Это время быстрого возникновения целого ряда ситценабивных фабрик, накопления значительных капиталов в руках отдельных личностей — время постепенного оставления ивановцами земли и перехода их из земледельческого населения в фабричное. Второй момент — с 1840 года и до наших дней — характеризуется введением печатных машин и силы пара, произведших страшный переворот в местной производительности и резко определивших дальнейшие судьбы Иванова; хлопчатобумажное производство принимает колоссальные размеры, создаются громадные, по образцу западных устроенные мануфактуры, кустарная промышленность вытесняется и гибнет, задельная плата набойщиков, коренных жителей Иванова, понижается и спускается до минимума, — словом, Иваново получает то значение, которое дает ему право на громкий титул русского Манчестера.

Рассмотрим теперь ближе оба эти момента в развитии фабричного труда. Прежде всего при взгляде на старинное Иваново нам должен прийти в голову следующий вопрос: каким образом могла здесь развиться хлопчатобумажная промышленность? Положим, Бутримов и Сомов жили в Шлиссельбурге и прельстились хорошими барышами, получаемыми от ситцев тамошними фабрикантами; они перенесли, с целью обогащения, эту промышленность на свою родину и завели фабрики; но откуда Бутримов и Сомов взяли материал для нового производства? Где те местные условия, которые поддержали бы начало возникающего дела и способствовали дальнейшему его развитию? Село земледельческое (крепостная вотчина графа Шереметева), село, бог знает куда-то заброшенное от всех промышленных и торговых пунктов России и целые столетия бывшее совершенно изолированным, как воспитало на своей почве такое чужеземное растение, как ситцевая фабрикация?

Вероятно, исходя из того положения, что Иваново было селом земледельческим, некоторые из наших публицистов в литературе проводили ту мысль, что ивановская фабрикация есть результат помещичьей затеи и насильно была навязана местному населению. Насколько эта мысль верна, читатели увидят дальше. Что влияние крепостного права действительно было и сказалось на жизни ивановцев, это не подлежит сомнению; но только влияние это обнаружилось в совершенно другом и отнюдь уж не в развитии хлопчатобумажной фабрикации. А между тем дело объясняется весьма просто: Иваново уже в себе самом заключало необходимые соки для питания привозного растения и Бутримов с Сомовым нашли готовую почву; иначе они, как люди неглупые и с сильно развитым практическим смыслом, вряд ли решились бы на риск — пустить на ветер свои трудовые денежки. Какие же местные условия благоприятствовали развитию ситцевой фабрикации? Мы уже знаем, что в Иванове женщины занимались ткачеством холста и миткаля; это было чисто домашнее и для удовлетворения домашних нужд производство; материал для себя они получали со своих полей, на которых засевались вместе с хлебом конопля и лен. Вот этим-то материалом и воспользовались основатели ивановской фабрикации. Первые ситцы, вышедшие на свет божий с ивановских фабрик, представляли не что иное, как кусок холста или полотна, расцвеченный во всю длину красками; полотно и холст употреблялись на ситцы даже гораздо позже и миткалем были заменены не раньше, как в начале текущего столетия.

Все почти авторы статей о селе Иванове говорят, что первоначальные занятия местных жителей состояли в земледелии и ткачестве полотна и миткаля. Не знаем, на основании каких данных они приписывают доисторическим Ивановнам миткалевую промышленность, и положительно не имеем никакого основания допустить этого. Хотя у нас, в России, хлопчатобумажные изделия и были давно известны, но чтобы в начале или половине прошлого столетия мы сами занимались бумагопрядением и ткачеством миткаля, — это дело совсем невероятное. Первая бумагопрядильная фабрика в России была открыта только в 1798 году Оссовским; эта фабрика послужила началом для знаменитой Александровской мануфактуры; в Москве же бумагопрядильные завелись еще позже, именно в 1808 году. Откуда же, спрашивается, полтораста или двести лет назад ивановцы могли брать для миткалевого производства пряжу?

Естественно, новая отрасль промышленности потребовала рабочих рук, и высокая плата за труд, назначенная первыми ивановскими фабрикантами, и простой, совсем уж незамысловатый способ обработки ситцев обаятельно действовали на местных земледельцев и привлекали ивановцев к фабричному труду. В самом деле, стоит только заглянуть в набивные того времени, чтобы убедиться в простоте и необычайной легкости ситцевого производства. В длинном деревянном строении, называемом «работною» или «набоешною», стоят «верстаки», похожие на обыкновенные продолговатые столы; за каждым таким верстаком стоит мужчина и, обмакивая доску, или «манер», в краску, находящуюся тут же и растертую в круглом обрезе на сукне, постукивает по белой новине холста или полотна, положенного на верстаке. Рисунок, или манер, который отпечатывается на белом месте, очень прост: он имеет форму лопаты, метлы и тому подобных изображений. Искусник, который производит такие прекрасные узоры, называется набойщиком; он работает в день не больше 8—10 часов и получает за свое искусство плату сдельно, то есть сколько он в день набьет «проходов» («проход» значит раз пройти или набить одной краской штуку миткаля или полотна), и с каждого такого прохода получает, смотря по краске, от 50 коп. до 1 руб. ассигнациями; в день он может набить 5—7 проходов. В одной и той же мастерской с набойщиками сидят женщины, чаще их жены или другие какие родственницы, и посредством кисточки; сделанной из лубка, брызжут разными красками по набитому уже манером полотну или производят, по собственной своей фантазии, всевозможного рода мелкие фигуры; это называется «расцветкою».

Женщины зарабатывают в день от 10 до 30 коп. ассигнациями. Вместе со взрослыми мужчинами и женщинами мы видим и детей, мальчиков, которые размазывают большой кистью в круглом обрезе краску, чтобы она ровнее приставала к манеру, которым набивает набойщик. Мальчики эти называются штриховальщиками и большею частью дети самих набойщиков; они получают жалованье в год от 20 до 40 руб. ассигнациями. Если мы еще заглянем в отдельную маленькую комнатку, где сам хозяин в глиняных горшках варит краски, то будем иметь совершенно полное и ясное понятие о ситцевом производстве села Иванова за первый период от 1751 года и до 1840 года.

Нечего и говорить, что такой способ обработки ситцев был до последней степени прост, выгоды, получаемые фабрикантами от сбыта товара, значительные, и в Иванове фабрики стали увеличиваться в огромной прогрессии. Всякий почти набойщик старался завести собственное свое производство, сделаться самому хозяином. И это достигалось без особенного труда; запасшись красками и холстом, набойщик ставил в своей избе верстак и, перекрестясь, принимался за свое дело. Здесь ситцевое производство являлось в еще более простой форме: вместо манера употребляется для набивки какой-нибудь обломок доски, вместо обреза с краской служил черепок, а расцветка, где требовалось от исполнявшего более всего искусства и фантазии, делалась просто рукою: жена или дочь хозяина обмакнет кисть руки в черепок с краскою, ударит пальцами по холсту — и расцветка готова! Развитию такого производства много еще и то способствовало, что не требовалось со стороны мануфактуристов никаких особенных затрат: холст или полотно были домашние, краска стоила недорого, а часто и совсем ничего, потому что набойщик, заводя у себя на дому ситцевое производство, в то же время сам оставался на фабрике и делился хозяйской краской с женой, которая с остальными членами семейства непосредственно уже и сама продолжала развивать мануфактурное дело.

Этим мелким производством было положено начало кустарной промышленности, иначе называемой горшечной (от слова горшок, черепок, в котором находились у мелочных фабрикантов краски). Фабрики эти в большом числе являлись обыкновенно зимою, когда все были свободны от полевых работ, и уменьшались с наступлением весны. Таким образом, в течение нескольких десятков лет в Иванове развилась обширная промышленность, главную силу которой составляли горшечники. Этот вид промышленности у нас сохранился наиболее в Moсковской губернии Богородского уезда, именно в Гжели и ее окрестностях, где вырабатывается хорошая глиняная посуда. Но и там в настоящее время сила капитала убивает кустарную промышленность. Но, несмотря на это видимое преобладание горшечной силы, нетрудно уже было и тогда заметить, что будущее принадлежит не им, горшечникам, а тем избранникам, которые хотя скромно, но уже выделялись из массы даже и в момент эмбриологического состояния местной промышленности: до 1812 года особенно резкой грани между теми и другими еще не существовало.

С 1812 года характер ситценабивной промышленности входит в новую сферу развития. Московский погром* и народные бедствия России сразу поднимают ивановскую фабрикацию: конкуренция больше не существует, и ивановские фабриканты пользуются случаем наживать громадные деньги, получая чистой прибыли на каждый кусок ситцу, состоящего из 30 аршин, по 20 и 25 руб. Фамилии Гарелиных, Кобылиных, Удиных, Ямановских и других крупных фабрикантов возносятся над сотнями мелких и приобретают могущественное значение. Вслед за двенадцатым годом происходит важная перемена в ситценабивном деле — перемена, внезапно изменившая естественное развитие местной производительности и раз навсегда давшая не только одному Иванову, но и всем мануфактурным пунктам России совершенно иное искусственное направление. Русские холст и полотно, служившие доселе для набивки ситца, заменились теперь миткалем, который стали работать из привозной английской пряжи. Преимущество миткаля перед холстом и полотном было очевидно: он стоил дешевле русских тканей, был тоньше и, что самое главное, мот вырабатываться в том количестве, какое требовалось самым усиленным запросом на ситцы, и тем способствовать увеличению фабричных операций, тогда как полотно и холст вследствие младенческого состояния земледелия в нашем отечестве ставили ситцевое производство в известные рамки, и фабриканты не всегда были в состоянии удовлетворять требованию покупателей. Вот почему миткаль так быстро вытеснил русское полотно и поставил в иные условия ситцевую фабрикацию.

На дальнейший ход ситценабивной промышленности в селе Иванове имел громадное влияние торговый дом бр. Киселевых, открывшийся в г. Шуе; эта фирма вошла в непосредственные сношения с лондонскими конторами, у которых закупала пряжу оптом и в баснословных размерах и продавала ее в Москве, С.-Петербурге и на месте в кредит, и на продолжительные сроки. Свободный и широкий кредит торгового дома бр. Киселевых упрочивает положение ивановских фабрикантов и создает новых, так что к тридцатым годам в Иванове насчитывалось до 180 фабрик. Из них, кроме вышеупомянутых, замечательными были: Полушина, Зубкова, Самокатова, Бебухина, Шодчина и пр. Берега р. Уводи буквально покрылись фабричными заведениями, как-то: заварками, отбельными и т. п. Первоначальные постройки родоначальников ситцевой промышленности мало-помалу стали заменяться каменными зданиями. Из Иванова ситцевое производство благодаря тому же торговому дому бр. Киселевых начинает проникать в окрестные селения, и рождаются новые фабричные местности: г. Шуя, села Кохма, Тейково, Лежнево, Данилово и Писцово (Нерехтского уезда Костромской губ.). Но скоро александровская мануфактура и за нею бумагопрядильные других русских фабрикантов вступают в соперничество с английскими бумагопрядильщиками. Русская пряжа, вырабатываемая из американского хлопка и привозимого также из Англии, оказывается по своим качествам превосходнее английской и входит во всеобщее употребление на всех русских и ивановских фабриках в особенности. Торговая фирма бр. Киселевых гибнет.

В начале тридцатых годов в Иванове основывается купцом Бабуриным первая бумагопрядильная, и местные базары превращаются в бумажный рынок, где сотни мелких лавок и лавочек занимаются продажей бумажной пряжи, куда привозятся и приносятся еженедельно тысячи кусков миткаля, и торговые обороты ивановских базаров выражаются сотнями тысяч. Высокий тариф на привозные ситцы как нельзя более благоприятствует этой чужеземной промышленности в России вообще и в селе Иванове в частности. В таком состоянии ивановскую производительность застают сороковые годы, с которых начинается второй момент в истории развития фабричного труда и с ним ситцевой фабрикации. Братья Киселевы, весьма образованные люди по тому времени, умерли — один, старший, в сороковых годах и младший в пятидесятых: оба в своей больнице, которую они построили на свой счет и которая до сих пор красуется в г. Шуе и содержится на проценты с капитала, положенного умершими. Шуя, помимо того, что ее первостепенные граждане нажили свои капиталы через Киселевых, обязана им хорошей мостовой и многим другим. Но шуйцы хорошо помнят добро Киселевых: посещая Киселевскую больницу в г. Шуе, мы заметили два портрета, писанные масляными красками, из которых один висит в какой-то необитаемой комнате, а другой — в передней. Это — портреты братьев Киселевых, основателей больницы.

По мере того как ситцевое производство росло и развивалось, население Иванова постепенно из своего земледельческого состояния переходило в фабричное. Сперва, как мы видели, ивановцы заводили фабрички, не отрываясь в то же время и от земледелия, но подобное явление было переходным, и оно скоро миновало. Примеры обогащения односельцев, которые еще не так давно, у всех на памяти, были такими же крестьянами-земледельцами, как и все остальные, обаятельно действовали на массу, и всех увлекало, манило к фабричному труду. Они бросали землю и шли на фабрики. Некоторые из них, как мы знаем, через несколько времени сами сделались хозяевами, другие находились в качестве работников и лучшего не желали, потому что недостаток в рабочих руках чувствовался постоянно и задельная плата год от года возвышалась. Набойщики получали от 1000 до 1500 руб. в год. Если к этому мы прибавим дешевизну предметов жизненных потребностей и даровой лес, то совершенно поймем, почему земледельческий труд потерял всякое значение в глазах ивановцев. Отец поступал на фабрику в набойщики, туда он вел и своего сына, едва последнему исполнится шесть-семь лет; отец живет и умирает набойщиком, его сын точно так же всю жизнь занимается одним и тем же делом и, в свою очередь, приспособляет к набойничеству уже своих чад; так одно поколение сменяется другим, и новое поколение наследует от предыдущего одно и то же занятие. Таким образом, в течение ста лет из прежних земледельцев-ивановцев создается особый фабричный класс, класс набойщиков.

С течением времени образовывались и другие занятия, но ивановцы предпочитали набойничество и ко всем новым профессиям относились пренебрежительно, как малодоходным. Исключение составляли резчики и рисовальщики, получавшие также высокую задельную плату, но число их было сравнительно с набойщиками весьма ограниченно, и занятия их требовали большего времени для изучения, чем работа набойщика. Но как из набойщиков пробивались в хозяева, так и из резчиков некоторые делались фабрикантами. Для примера укажу на современную, одну из лучших, мануфактуру гг. Зубковых, дед которых, умерший назад лет десять, был сам резчиком и только около тридцатых годов завел свою небольшую фабричку. Все эти рабочие-мастера жили артелями, артель рядилась с хозяином, артель получала заработанные деньги, и артель грудью стояла за каждого своего члена, — она имела большое значение на фабрике, но каждый работник был сам по себе, жил своею самостоятельной жизнью в родной семье и был полным господином в своем доме.

Женщины и девушки с введением миткалевого ткачества совсем оставили фабрики и работали уже исключительно дома. В каждой избе стояло по станку и по два, целый день весело стучал челнок и девичьи песни не смолкали за краснами до самой полуночи. Одни ткали на хозяев; беря от них на дом бумагу и возвращая миткаль, получали за труд обыкновенно с клуба, который успевали выткать в две-три недели, и получали от десяти рублей ассигнациями до золотого, то есть полуимпериала… Другие сами покупали бумагу и вытканный миткаль выносили продавать на базар, где у них покупали его фабриканты для набивки ситцев. Как тот, так и другой способ вознаграждения за женский труд был одинаково выгоден для жительниц села Иванова.

Ничего нет удивительного, что перемена труда ивановцев и громкая слава, рано разнесшаяся о селе Иванове как о каком-то золотом дне, очень скоро обратили на себя любопытный взор помещика, гр. Шереметева. Результатом такого внимания было возвышение оброка до 70 руб. с тягла и обложение натуральною повинностью ивановских женщин. За податную единицу брался возраст: от 18 до 20 лет девушки и женщины обязаны были в пользу своего помещика ежегодно вносить по 3 фун. пряжи; от 20 до 25 лет — по 8 фун. и от 25 до 30 лет — 10 фун. Этот новый, до сих пор еще никогда не существовавший бабий оброк гр. Шереметевым впервые начал собираться с 1768 года. Но гораздо важнее по своему значению и последствиям была первая часть господской внимательности: увеличение мужицкого оброка. Заплатить ивановскому крестьянину того времени 70 руб. не составляло бы еще особенной тягости, но дело в том, что один крестьянин платил оброк с двух, трех и даже пяти тягол, а фабриканты несли и все десять и больше. Но ивановцы при своих хороших заработках выносили безропотно это господское внимание и за свой фабричный труд выплачивали каждый год контрибуцию.

В тридцатых годах в Иванове появились кабаки, но их посетителями преимущественно были чернорабочие, «натеки» и «жуки», как сами ивановцы называли всех, кто не был ивановцем и приходил к ним на житье со стороны. Только около начала сороковых годов, когда за недостатком рабочих рук ивановские фабриканты «выписали» набойщиков из Москвы, «московских», да стал наплывать народ с других сторон, хождение по кабакам начинает входить понемногу во вкус и ивановцев, но об этом будет сказано дальше, когда мы перейдем ко второму моменту развития фабричного труда. Нравы того времени, с половины XVIII века и до начала сороковых годов XIX, представляли небольшое уклонение от своей первобытной чистоты и безыскусственности. Ивановцы не терпели лжи, обмана и только изредка позволяли себе пользоваться хозяйскими красками для домашнего обихода, а их жены и дочери отличались необыкновенной нравственной и физической чистотою: никто не знал случая, чтобы девушка выходила замуж уже лишенною невинности, и не было примера, где бы жена нарушила обет «супружеской верности». «Жили все попросту, без всяких новейших затей, да больно уж жили-то тогда мы хорошо, — рассказывал нам один семидесятилетний старик, — без всякого лукавства, по всей чистой правде все у нас было, ну и бог не забывал нас. Помянешь прошлое-то времечко, экая жизнь тогда была, господи!»

Это одна сторона тогдашней жизни, а вот другая. Рядом с этой хорошей и довольной жизнью и об руку с развитием местной индустрии выступило нечто до того странное и никак уже не гармонировавшее с тем, о чем мы сейчас говорили и что иначе нельзя назвать, как протестом против нового направления жизни: почти с самого возникновения фабричного производства в селе Иванове начинаются разбои, воровство, поджоги. От них страдают крестьяне, гибнут целые сотни домов и различных построек, разрушается вконец то, что было создано трудом и усилиями рабочей массы. Один из историографов села Иванова, г. Полушин, в своей статье «О ситцевом производстве в селе Иванове», помещенной в «Вестнике промышленности» за 1860 год, объясняет данное явление «грубою местью» со стороны недовольных. Приведем его слова. Говоря о том, что выгодные заработки привлекали в село Иваново «соседний народ» и что оно было рассадником промышленности во Владимирской губернии, г. Полушин продолжает: «Но вместе с дружным участием к делу явились люди, не имеющие никаких средств и способностей к какому бы то ни было роду деятельности, и составили партию недовольных обогащением своих земляков. Пожары, бывшие в 1775 и 1781 годах, служили грубой местью недовольных своим положением крестьян села Иванова. Зависть, недоброжелательство шли под руку с негодяями, и скоро убийства и грабежи появились в Иванове». Так смотрит на факты г. Полушин, сам фабрикант и купец ивановский. Что грабежи, пожары и убийства были прямым следствием народного неудовольствия, в этом нет никакого сомнения, но почему и откуда явился столь грозный протест, когда, по словам самого же автора-мануфактуриста, местная фабрикация процветала и, как мы выше сами видели, ивановцы-набойщики с переходом из земледельческого класса в фабричный стали не в худшее, а лучшее материальное положение, — на это г. Полушин не отвечает. Сказать, что образовалась партия недовольных, и затем свалить всю вину на «негодяев» — значит отделаться только от объяснения факта общим местом и ровно ничего не сказать в защиту своего взгляда.

Народная месть росла. Виновники, или, по выражению г. Полушина, негодяи, уличенные в поджогах и разбоях, наказываются публично кнутом с вырыванием ноздрей, клеймением чел и ланит и ссылаются в каторжную работу. Личности сомнительного поведения по воле помещика ссылаются на поселение в Сибирь. В 1817 году по инициативе Гофмана, управляющего гр. Шереметева, в селе Иванове вводится полиция, штат которой состоял из одного полицмейстера, двух частных и восьми квартальных. Содержание нового института общественной безопасности ложится на одних крестьян. Но «грубая месть» с введением правильно организованной полиции не только не прекратилась, но еще более увеличилась и наводила всеобщий страх. «Общественное спокойствие было нарушено, — рассказывает г. Полушин, — недовольные разными улучшениями (?!) крестьяне, кроме того, что произвели грабежи и убийства в самом Иванове, разбежались и по окольным дорогам села, так что проезд в Иваново составлял довольно опасное предприятие. Разбои с 1817 года по 1823 год принимали большие размеры, и в 1823 году была обокрадена церковь покрова пресвятой богородицы, сняты были богатые украшения и ризы с двух икон, — Казанской и Смоленской богоматери, церковная касса была разломана, и потеря храма простиралась до 50 000 руб.». Полицию нашли за благо уничтожить. Около этого времени в Иванове развивается сильный раскол, который сюда был занесен с давних пор; многие из жителей отпадают от православной церкви, образуя различного рода секты; некоторые из раскольничьих сект отрицали Иисуса Христа. Так, один ивановский крестьянин, Иван Иванов Нечупаев, публично издевался над крестом, топтал его ногами и плевал на святое изображение. «Всенародно» он был за это наказан тридцатью тремя ударами кнута и сослан в каторжную работу. Насколько раскол в Иванове имел серьезное значение, можно видеть уже из того, что для сектантов были отделены особые кладбища и построена единоверческая церковь, известная под названием Новоблагословенной.

Наступил второй момент в развитии фабричного труда. Еще в 1828 году на фабрике одного приезжего купца, Спиридонова, была поставлена печатная машина, но до сороковых годов никто из прочих фабрикантов не последовал за Спиридоновым, находя за более удобное для себя отдавать последнему миткаль «под пропуск» в машине. Он работал исключительно «чужбину» и благодаря отсутствию конкуренции брал с ивановских фабрикантов по 7 руб. с куска за этот «пропуск» в машине. Насколько всякая мысль о каких-либо улучшениях в ситценабивном деле была далека от ивановских фабрикантов, весьма наглядно доказывает настоящий факт. Двенадцать лет они возили «под пропуск» Спиридонову миткаль, видели все преимущества машинного печатания перед ручной набивкою, и все-таки никто не хотел поставить у себя на своей фабрике такую же «машинку». Только через двенадцать лет, заметив, что Спиридонов, этот «натека» и пришлец, от своей машины нажил и большие каменные дома и деньги, фабриканты-аборигены смекнули, что, мол, не мешает и нам завестись этими машинками. С 1839 года фабриканты начинают выписывать печатные машины, и затем со следующего года и вплоть до наших дней идет целый ряд нововведений: ставятся печатные машины, паровые, каландры, перотины и т. п. Первая паровая машина является на фабрике П. М. Гарелина, отца нынешнего фабриканта. Раньше Гарелина была поставлена паровая машина на бумагопрядильной Бабурина, но она почему-то не приводилась в действие. За П. М. Гарелиным ставят паровые машины Н. М. Гарелин, П. А. Зубков, А. Ф. Полушин и другие ивановские фабриканты: Введение печатных машин и замена сил человеческой и лошадиной силой пара производят революцию в местной производительности: фабрики принимают другой, более европейский вид, и создается множество новых видов фабричного труда: горшечники один за другим начинают исчезать, и труд набойщиков и резчиков упадает. Развивается в самых широких размерах ткачество. В конце сороковых годов открывается огромная бумагопрядильная мануфактура Н. М. Гарелина, вслед за которою возникают другие — в городе Шуе и селе Тейкове. Крымская война дает новый случай к обогащению фабрикантов, а последовавший вскоре пересмотр и изменение тарифа заставляют фабрикантов подумать об улучшении своих изделий. Я. П. Гарелин ставит механическую ткацкую в 180 станков, потом фирма Никона Гарелина сыновей заводит механическую ткацкую; наконец, механические ткацкие распространяются по уезду и продолжают вводиться до сего дня. Теперь конец существованию мелкого производства, пробил последний час горшечников; теперь наступило абсолютное царство богатырей-фабрикантов, и сила капитала, создав гигантские здания с машинами, пригнула и задавила все мелкое производство.

Страшным событием ознаменовалось это вступление в новый период. 1839 года, мая 13-го, произошел еще никогда не бывалый по своим, последствиям и размерам пожар. Иваново, за исключением небольшого числа домов и фабричных зданий, сделалось жертвою пламени, и сгорели все лучшие и главные фабрики. Убыток, понесенный жителями от пожара, превышал цифру 3 000 000 руб. Чувствительны были потери для пострадавших фабрикантов, но они оказались ничем в сравнении с тем бедственным положением, в каком очутилась масса работников-набойщиков. Фабриканты немедленно принялись за возведение новых зданий, и фабричные операции снова пошли, но ивановцы-рабочие, лишившись крова, имущества и на довольно продолжительное время всяких заработков, превратились в нищих. Нелегко им было поправиться, а тут, не успели еще они обстроиться и зажить как следует, стали появляться на фабриках печатные машины, которые заставили фабрикантов понизить задельную плату набойщика… Но они на это несчастье смотрели как на временное и крепко были убеждены в том, что придет другая, лучшая пора, когда вернутся к ним их прежние хорошие заработки, и что их труд до окончания мира не потеряет своей ценности. Печатные машины росли, как грибы, и заработная плата все понижалась, а набойщики и не думали изменить своей профессии, и число их увеличивалось.

А между тем вместе с различными нововведениями и усовершенствованиями в фабричном производстве открывались новые занятия, на которые поступали «натеки», люди все пришлые, бог весть откуда взявшиеся и целыми толпами валившие в Иваново. Все прибыльные мастерства и должности, как-то: граверов, накатчиков, раклистов и т. п., — занимали эти пришлые люди. Заработки набойщиков в сороковых годах не простирались выше 600 руб.; спустя десять лет они понизились до 400 руб., а в начале шестидесятых годов средний заработок набойщика был уже только 300 руб. Но и тут ивановцы продолжали упорно держаться своего отцами заповеданного труда и не меняли его-на другой, новый и более оплачиваемый, да и нелегко человеку, достигшему 30—40 лет, начинать чему-либо снова учиться.

Печатные и паровые машины удесятерили выработку ситцев. Вследствие этого ручное ткачество миткаля приняло колоссальные размеры; оно потребовало десятков тысяч рабочих рук, и фабриканты стали раздавать пряжу по окрестным селениям, где начиная с осени и до пасхи ткали не одни женщины и девушки, как то мы видели в Иванове, но и мужчины. По деревням и селам скоро образовались так называемые комиссионеры, которые брали от фабриканта пряжу, условливались с ним в цене за работу и уже от себя раздавали ее деревенским ткачам. Не одни кулаки, разжиревшие мужики и прохвосты-мещане взялись за дело эксплуатации, — за него с радостью ухватились и господа дворяне, ближайшие к Иванову помещики: они, пользуясь крепостным состоянием, отдавали пряжу ткать своим крестьянам, получая от фабрикантов с клуба 4—5 руб., а сами платя всего только по полтиннику и много по рублю. Но с тех пор как завелись механические ткацкие, и эта отрасль труда погибает; хотя еще в настоящее время какой-нибудь сотый процент и достается на долю ручного ткачества, но близок час, когда и этого не будет, и механические ткацкие вконец убьют ручной труд. Он держится пока еще кое-где по деревням, давая рабочему за клуб вместо прежних 6 и 5 руб. только рубль и много полтора. Но в самом Иванове, где ручное ткачество составляло домашний женский труд, оно окончательно исчезло: женщины и девушки оставляют теперь свои дома и идут на фабрики бумагопрядильные, ткацкие и пр. Остановимся на нравственном состоянии рабочего за этот период. В конце тридцатых годов на ивановские фабрики являются работники-набойщики из Москвы, народ уже крайне распущенный и «вольный», как говорят ивановцы; они вносят с собою первый элемент разложения в туземные нравы. Начинается сперва веселое и само по себе невинное разгульное житье, заявляющее себя в праздники, потом с постоянно возрастающим наплывом новых рабочих и понижением заработков развивается уже пьянство в массе ивановских рабочих. Сосредоточение громадных капиталов в руках отдельных личностей в связи с одновременно идущим понижением уровня зажиточности в среде большинства рабочего населения села Иванова оказывает несравненно большее, чем столкновение ивановцев с пришельцами, влияние на деморализацию рабочего класса. Старики фабриканты, которые хорошо помнили свое родство с рабочими и знали, что только их труду они обязаны своим богатством и славою, сошли со сцены; их место заняли молодые, воспитавшиеся в богатстве, неге и холе, на руках нянюшек и мамушек, которые в младенчестве натолковали им, что они богаты, умны, знатны и что все другие — бедняки, «низкие» люди, которые живут в услужении у их папенек, и папеньки по доброте своей великой дают им пропитание. Всякое нравственное звено, связывавшее отцов-фабрикантов с их рабочими, перестало существовать, было порвано; теперь фабриканты получают в глазах рабочих какое-то священное значение, никакой общности в интересах не существует. Есть только два резко один от другого отделенные класса: наверху пьедестала стоит горсть фабрикантов, этих новых божеств, а внизу его лежат распростертыми десятки тысяч новых париев. Как глубоко внедрилась деморализация, может служить доказательством бесчисленное множество фактов, выражающих отношения хозяев к рабочим. Все работники — мужчины, женщины и дети — при выходе с фабрики подвергаются обыску. Их заставляют раздеваться и осматривают сверху донизу, шарят всюду, куда только может проникнуть рука обыскивающего. У одних фабрикантов это делается при самом выходе из здания, у других — в воротах, у третьих — везде: при выходе из здания, на дворе и у ворот. Мало того, сравнительно еще в недавнее время на некоторых фабриках существовали ременные плети, которыми при всяком удобном случае хозяин и приказчик полосовали рабочих — мужчин, женщин и детей. На одного из таких самых крупных фабрикантов села Иванова рабочие, в числе 600 человек, жаловались местному становому; последний явился на фабрику, произвел следствие и нашел плети. Но фабрикант вышел из этого чистым, а становой был удален с должности. Этот факт относится к пятидесятым годам.

Мы теперь у порога настоящего. Еще один шаг — и мы очутимся лицом к лицу с современным положением рабочих. Местные нравы все больше распускаются, бедность увеличивается и стоит грозным пугалом в глазах ивановских рабочих. Ивановцы-набойщики увидели наконец свое безвыходное положение, стали было возвращаться к земле, к труду своих предков, но фабриканты постарались село преобразить в город, и возврат к прошлому сделался невозможен. Крестьяне-Ивановны принялись за продажу своих домов и усадеб; из работников-собственников мало-помалу стал образовываться класс бездомных нищих, которые покидают свою родину и расходятся по разным местам России, чтобы там, вдали, где-нибудь найти себе хлеб, так как на своей родине им ничего не осталось делать.