По Фергане

1. От Костакоза до Кокана

Снеговые горы совсем уходят из глаз, и на замену им выступают, тоже в порядочной дали от нас, низкие каменные гряды. К станции Костокоз местность делается все пустыннее и бесплоднее, а верст за 5 до него начинает стелиться голый крупный песок, перемежающийся с солончаками. Ни верблюдов, ни арб не встречается больше на опустевшей дороге. Реку Сырдарью мы увидели опять только у самой станции; темно-зеленая полоса деревьев провожала ее берег.

x

Н. Н. Каразин. Война с Коканом: Вылазка ходжентского

гарнизона и занятие селения Костакоза. 1875

Станция Костокоз была совсем разрушена землетрясением в 1888 году. Кругом нее и за нею полное бесплодие. Дорога потом обращается в какую-то мучительную каменоломню, по которой пересчитывает все наши ребра наш тяжелый казанский тарантас. Камни, пески, солонцы — ничего другого кругом.

Верст через 10 за Костокозом — граница Ферганской области; стоит каменный порубежный столб с надписью, и отсюда уже начинаются верстовые столбы, которых почему-то нет в Сырдарьинской области. Среди охватывающей нас среднеазиатской дичи даже такие ничтожные признаки русской власти, как верстовой столб и телеграфная проволока, как-то бодрят душу русского человека, заехавшего в эти дебри.

Сейчас же за пограничным столбом, влево от дороги, над берегом Сырдарьи, стоит опустевшая кокандская крепость, когда-то защищавшая вход в ханство.

Высокие стены образуют довольно внушительный четырехугольный замок, фланкируемый по углам башнями. Его романтические очертания составляют эффектный первый план для живописной панорамы Сырдарьи, которая тут делает резкое колено и разливается довольно широко, зеленея множеством островов и желтея лысинами своих частых мелей. Бледно-красные каменные горы, окаймляющие с той стороны ее правый берег, и знойным тоном своих красок, и своими голыми изломами как нельзя более подходят к общему характеру картины.

Еще на шесть верст — печальные пески, сметенные ветром в необозримые стада желтых барханов. Но за 6-ть верст от станции Кара-Ушхун [правильно: Каракчикум (Каракчукум) — rus_turk] пески прекращаются, и начинаются равнины здешнего плодородного лёсса, или «желтозема», как удачно назвал его академик Миддендорф. Вместе с плодородною почвою появляются и многочисленные кишлаки с своими садами, полями, арыками и дувалами. Прославленная своим обилием, Ферганская область все-таки начинает сколько-нибудь оправдывать свою репутацию после столь малоободрительного въезда в нее. Множество праздного народа в тенистых галерейках базаров, множество детишек торчат на гребнях глиняных оград и на лавочках глубоких ворот. Везде отрадная тень деревьев. Стриженые деревца шелковицы рассажены по краям всех арыков, вдоль всех дорожек, кругом полей вместо изгороди. Тут много и лоховнику, по-местному «игды», дающего очень любимые туземцами и необыкновенно дешевые ягоды, много карагачу с его удивительно плотною и красивою короною, и — странное дело — много также нашей родной щигровской ракиты-матушки, которую зовут здесь талом, но без которой, как видно, не обошлось даже это далекое Кокандское ханство. В полях разбросаны маленькие глиняные башенки, совсем такие, как мы видели в Туркмении; значит, эти пограничные места были далеко не безопасны и требовали особенных мер предосторожности для охраны работавших в поле земледельцев. В самом кишлаке Кара-Ушхун — порядочная глиняная кала, да и сама станция — похожа на крепостцу: широкий ров кругом, башни, стены. Староста на караушхунской станции оказался русский, чуть не единственный во всем кишлаке.

— Тут, ваше благородие, не простой сарт живет, — доложил он мне, — а более все таджикцы. Они, положим, хоть те же сарты, и закону такого же мусульманского, только говорят иначе, по-своему, друг дружку не понимают. Ну, а для нашего брата, разумеется, все одна Азия беспонятная! Вот киргизов тут нет. Оттого и верблюдов нет. На той стороне Сырдарьи много их в горах, а тут нет.

— Богатый народ здесь? Чем больше занимаются? — спросил я.

— Какое ж богатство, помилуйте! Воды тут мало, а народу много. А без воды что поделаешь? Изволили видеть, земля-то у них какая: камень да песок. Только и родит, что с воды. Ну а все-таки хлеба сеют по плепорции своей, сколько кому нужно. Больше только хлопком занимаются да шелком, да вот виноград еще по садам разводят, не то чтобы в поле, а по кишлакам.

— А живут мирно?

— И, Боже мой! уж так тихо, сказать нельзя. Никогда ничего не бывает. Боятся, конечно, русских; взыскивают с них строго, коли что такое. Начальство им этого не спускает, вот и сидят смирно…

Н. Н. Каразин. Взятие Махрама.

Сейчас же за Караушхуном и знаменитая когда-то кокандская крепость Махрам. Она стоит на самом берегу Сырдарьи и считалась одним из главных оплотов старого ханства. Дорога проходит насквозь через всю крепость, из одних ворот в другие. Крепость окружена глубоким и широким рвом, за которым поднимаются двойным кольцом глиняные стены с башнями. Вторая стена особенно высока и толста, и устроена очень удобно для защитников. Внутри ее множество глиняных мазанок для войска, заменявших палатки. Махрам — своего рода Геок-Тепе кокандцев. Тут разыгралась кровавая битва, решившая судьбу воинственного ханства. Генерал Головачев разбил здесь наголову все засевшее в Махраме войско кокандцев, и столица их Кокан после этого без боя отворила русским свои ворота. Можно сказать поэтому, что в Махраме совершилось завоевание всей Ферганской области.

Начиная от Махрама, сплошная лента кишлаков и садов удаляется вправо и течет, будто темно-зеленая река, у подножия горной цепи, провожающей нас справа; напротив того, дорога приближается к берегу Сырдарьи, а потом перерезает на многие версты бесплодные глинисто-песчаные курганы. Местность делается опять довольно скучною. Река хотя и виднеется по временам, но в низких и пустынных берегах; вокруг нее никакой жизни и очень мало зелени. За нею — все те же надоевшие глазу бледно-розовые горы с голыми ребрами. Такие же бесплодные каменистые горы видны и справа, только они заслоняют теперь солнце и кажутся уже не розовыми, а темно-синими. У Махрама по этой синеве трупа проступали ярко-красные пятна каких-то раскопанных руд, железных или свинцовых, словно это краснело до кости ободранное мясо гор, с усилием выдвинувшихся из жестких недр земных. Хотя во многих местах дорога подсыпана наподобие шоссе, но тряска невыносимая. Наконец поток садов и селений заворачивает вместе с небольшою грядою поперек дороги, и мы опять въезжаем в область душистого лоховника, арыков, садов и домов. Мы проехали 20 верст от Кара-Ушхун, и теперь в Патаре. От Патары кишлаки с садами переходят налево к Сырдарье, а дорога углубляется направо, в пески. Впрочем, и кишлаки кругом осаждены песками от самого берега реки. Чтобы песок не заносил дворов и садов, срезанный камыш натыкан тесными рядами по околицам кишлака со стороны этих надвигающихся песков; в других местах даже посажена с этою целью особая порода желтого камыша, уже наполовину, однако, занесенного. Где нет таких защит, высокие барханы песку, изборожденные ровными складками, будто полосатая кожа тигра, двигаются чуть не в самые улицы кишлаков и идут длинною цепью от реки в поле. На 20-ть сплошных верст тянется бесплодная пустыня, покрытая ровными мелкими камнями, словно комьями отлично вспаханной земли, — и на всем этом протяжении ни одной травинки, ни одного кустика! Настоящая Голодная степь, если бы рядом с нею, слева, не шла все время зеленая полоса кишлаков, провожающая течение Сырдарьи, с своими садами и плодородными землями. Единственные растения, которыми оживляет себя эта пустыня камней, — рассеянные по ней кладбища и мазары. А между тем эту пустыню так нетрудно было бы обратить в один громадный виноградник, точно так же, как и каменистые поля за Ходжентом. Это тоже в сущности очень богатая, но требующая обильного орошения и обработки почва Крыма, Кавказа, Швейцарии, которая прославила их своими виноградниками и винами. Что и эту пустыню можно обратить в цветущий сад — в этом мы убедились воочию. Целых 7 верст перед станциею Биш-Арык идет через ту же каменистую равнину густая аллея роскошно зеленеющих молодых тутовых деревьев, к корням которых, разумеется, проведен арык из кишлака.

Тряска по камням такая убийственная, что она должна была окончиться каким-нибудь неблагополучием. Одно из передних колес нашего тарантаса вдруг откатилось в сторону, и грузный ковчег наш клюнул носом в землю. Пришлось пройти несколько верст назад по этим же камням, резавшим ногу даже через толстую подошву сапог, пока не отыскался злополучный колпак с гайкою, привинчивавшей колесо.

Между тем уже сильно вечерело и не хотелось запаздывать, а почтовые лошади из сил выбились, таща по грудам камней тяжелый экипаж. Сделав 22 версты по мучительной дороге, нужно было заночевать в Биш-Арыке, в 32-х верстах от Кокана.

______

Встали мы, по обыкновению, в 4 часа утра. Было 28 апреля, праздник Красной Горки у нас в православной Руси. Фергана встретила нас тоже празднично; и ее грозные заоблачные хребты обратились в своего рода ликующие «красные горки», красные, конечно, не по цвету, а в смысле прекрасного, как говорится про красных девушек и красное солнышко.

Воздух раннего утра был до того ясен, что ни одна легкая тучка не затуманила его девственной лазури, и весь Алайский хребет, направо от нас, вырезался, будто вылитый из серебра, в ослепительном сиянии своих льдов и снежных пирамид. Восходившее солнце ударяло ему прямо в лицо своими еще низкими, скользившими по земле лучами, и, несмотря на большую даль, можно было, казалось, ощупать все углубления и выступы, все ребра и грани этого белого хребта, что поднимался, будто какое-то чудное видение, из-под горизонтов земли, охватывая громадное пространство зубчатою лентою своих ледяных твердынь.

Редко приходится видеть такую обширную панораму снеговых гор в такой поистине восхитительный момент. Я много раз и с разных сторон любовался картиною Кавказского хребта, но могу сказать, что даже и он не производил на меня такого поражающего впечатления, как эти титанические снеговые отроги Тянь-Шаня, ярко освещенные весенним солнцем среди чарующей лазури утреннего неба.

Старый ямщик-киргиз с бронзовым лицом, на которому казалось, нельзя было докопаться ни до каких человеческих чувств, — и тот растрогался сердцем и обернулся к нам, осклабивши до ушей свой без того широкий рот и глазами взывая к нашему сочувствию. Вся долина Сырдарьи, от одного хребта гор до другого, расстилалась теперь перед нами одним сплошным плодородным полем, изрезанным арыками, одним роскошным зеленеющим садом в раме этих далеких снегов. Кишлаки тоже повалили сплошь. В 5-ть часов утра базары их уже полны народа; почти все за чашками чая вокруг тульских самоваров, с туземными белыми лепешками в руках. Дома чаю не пьет никто; последний бедняк с утра отправляется в чай-хане, своего рода веселый деревенский клуб, где уже все соседи его давно сидят под тенью старых деревьев на низеньких рундуках и кроватях (по-сартски «супа)», покрытых коврами, или в глубине прохладных галерей, сообщая друг другу все новости кишлака, покуривая кальян или трубку и потягивая свой неизменный и невообразимо дешевый кок-чай. Народ здесь вообще живет довольно таровато и праздно, одевается щеголевато, не убивает себя на работе, а проводит много времени в болтовне базаров и в сновании по улицам. Оттого, конечно, базары каждого порядочного кишлака полны лавок и торговли всякого рода. Тут и мясные, и посудные лавки, и лавки красного товара, и уже непременно множество чай-хане и аш-хане, по нашему харчевен.

Все они окружены и наполнены яркими тюрбанами, пестрыми халатами, веселыми лицами, оживляющими этот шумный базар. Впрочем, не меньше оживления и на полях. Там тоже работа кипит с раннего утра. Дороги полны арб и верховых, а подчас и нагруженных верблюдов. Везут массами седла, шкуры, войлоки, тюки хлопка. Все сразу говорит о близости большого торгового рынка.

Ярко разодетые таджики и сарты набиваются по десяти в одну арбу, отправляясь в свою былую столицу целыми семьями, с женами и детьми.

2. Кокан, столица ханства

Тенистыми шумными улицами подгородних кишлаков мы незаметно въехали в Кокан и по широкому Розенбаховскому проспекту, обсаженному сначала молодыми, потом громадными маститыми тополями, — мимо русских домов очень порядочной архитектуры, мимо разных обычных учреждений русского города, аптек, магазинов, складов, — направились на площадь перед ханскою урдою, где с неподобающею ей торжественностью в гордом уединении стоит почтовая станция. Русские солдатики, русские ямщики, русские извозчики с крытыми пролетками — отрадно подействовали на наши нервы, несколько утомленные сплошною азиатчиною. Не без удовольствия поели мы наконец и горячего русского супа с курицей после нескольких дней походных закусок.

В Кокане, собственно говоря, только и есть интересного, что бывшая «ханская урда», теперь обращенная в центр русской власти.

«Урда» — все то же, что «орда». А «орда» у татарских народов никогда не имела того значения, которое ей придал русский язык. «Орда» означает по-татарски ханский шатер, ханский двор. «Золотая орда» была просто-напросто «золотым шатром» волжских ханов, точно так же, как и у многих других азиатских ханов были такие же «золотые орды» или «урды». Впоследствии, когда кочевники-татары и монголы стали привыкать понемногу к оседлости, они перенесли название урды или орды на деревянные и каменные жилища своих владык, на великолепные дворцы Тамерлана и его потомков. Русский же смысл орды как большой толпы, скопища народа, вероятно, возник из того обстоятельства, что в орде, то есть ставках хана, жил весь его многочисленный двор, все его главные сподручники; когда хан поднимался со всеми ними, «целою ордою», то, конечно, за ними поднимались и все кочевые полчища их, — и вот «орда» невольно явилась в воображении наших древних предков синонимом многолюдной толпы, целого кочевого племени.

Отсюда и пошли у нас всякие Крымские и Ногайские орды, ордынцы и т. п.

Урда кокандского хана — один из самых замечательных дворцов Средней Азии. Это что-то до такой степени красивое, изящное, оригинальное, что глаз никак не налюбуется им, не оторвется от него. Конечно, это все та же персидско-арабская архитектура, которая создала самаркандские мечети, бухарские медресе, гробницы Старого Мерва. Но в кокандской урде много своеобразных и счастливых особенностей. Лучше всего любоваться урдою, войдя на ее широкий двор сквозь ворота маленькой окружающей ее цитадели, охраняемой русским караулом. Урда поднята высоко над двором на своих каменных террасах, так что издали кажется каким-то колоссальным драгоценным изваянием, покоящимся на массивном пьедестале. Весь ее широкий фасад, и громадный серединный портал, — этот характерный центр персидской архитектуры, — и стройные минареты, словно выточенные искусною рукою артиста, и все стены ее кажутся вылитыми из сверкающего китайского фарфора самых нежных тонов, голубого, зеленого, серого, белого, желтого… От этого дворца, одетого в вечно яркие одежды стеклянной глазури, переход к настоящим фарфоровым киоскам и башням Китая — совсем незаметен. Самое поразительное в кокандской урде — это чудное сочетание узоров и красок и изумительное разнообразие арабеска. И странное дело! это затейливая пестрота тонов и линий производит впечатление гармонии и цельности, радующее глаз.

Но блеск фарфоровых одежд, в которые облекся ханский дворец, не заслоняет, однако, собою его строгих архитектурных линий. Дворец изящен и по стилю своему. Высокий и широкий серединный портал с воротною аркою обрамлен с обеих сторон двумя стройными минаретами, сквозные верхушки которых, увенчанные ярко-голубыми фарфоровыми шапочками, несколько шире остального столба. Другие два минарета под желтыми фарфоровыми купольчиками, увитые такою же сверкающею спиралью голубых и зеленых арабесков, возвышаются по краям фасада, словно два крыла, поднимающие его в воздух, сообщая всему зданию удивительную легкость и вместе строгую законченность линий.

Впрочем, сам хрустальный блеск его стен, самые тоны небесной лазури, насквозь его проникающие, невольно придают массивному корпусу урды эту изящную воздушность…

Верхний пояс здания, заменяющий карниз, очень удачно оттеняет нежные краски стен своим темно-синим фаянсом, по которому тесною вязью извиваются белые арабские строки. Ниже их стена светло-голубых и зеленых изразцов вся в разнообразных маленьких нишах художественного рисунка и замечательного богатства колеров. Окон немного, и они не вытянуты казенным ранжиром в одну линию, как в наших европейских домах, а разбросаны на разной высоте, разной величины, но всегда удивительно к месту, окруженные теми же сверкающими рамами голубого и зеленого фаянса…

Впрочем, слово бессильно передать впечатление этой своеобразной красоты, где все зависит от тона красок и капризных изгибов линий, и которую могла бы воспроизвести сколько-нибудь верно только мастерская кисть художника.

Мы вошли по длинному каменному подъему в серединные ворота между двух террас, окаймляющих передний фасад урды, и очутились в большом внутреннем дворе, обнесенном кругом крытыми галерейками с пестро раскрашенными стенами, потолками и колонками, как это всегда водится в богатых туркестанских жилищах. Со двора ход в церковь. Она занимает две лучшие залы бывшего дворца, и роскошные лепные потолки этих зал сохранили еще все былые свои восточные украшения. Иконостас и царские двери своею темною отделкою из полированного чинара вполне подошли к темным бархатистым тонам туркменского ковра, какими расписаны внутри лепные ниши потолка, полные необыкновенного вкуса. В церкви шла служба по случаю табельного дня, и хотя народ уже выходил из церкви, когда мы вошли в урду, однако нам удалось-таки найти здесь одного из местных военных А. М. М-ва, к которому мы имели письмо от нашего общего знакомого и который любезно помог нам потом ознакомиться с достопримечательностями Кокана.

Бывший приемный зал во дворце кокандских ханов. 1910-е

В урде и кроме церкви сохранилось несколько комнат с восточными украшениями потолков и стен. Одна из них, богато отделанная, теперь в квартире батальонного командира, другая — в военной канцелярии. Эта последняя — целый зал с двойною галереею, верхнею и нижнею, и с множеством низеньких дверочек за колонками нижней галереи. Лепной потолок с красивою центральною впадиною приосеняет собою каменную «супу», окруженную колонками, на которой сидели в прежнее время просители, имевшие дело до хана. Эта комната была приемною хана, а низенькие дверочки вели в коморки, где помещались его сокровища. Теперь там все попрело, и вообще урда с каждым годом приходит все больше в запустение. Средств на ее содержание отпускается очень мало, а между тем такое во всей Азии знаменитое здание, такой драгоценный памятник туземной архитектуры стоило бы поддержать в его первобытном блеске. Урда теперь занята разными военными учреждениями, которые вообще мало церемонятся с нею и отнюдь не признают ее исторического значения.

Внутренности дворца кокандского хана

Окно в комнате бывшего гарема во дворце кокандских ханов

Урда окружена крепостью своего рода, — каменною стеною и казармою-редюитом. Рядом к ней примыкает старое кладбище кокандских ханов. Усыпальница их не очень роскошна. Хороша и своеобразна только ограда ее с гипсовыми сквозными украшениями типического восточного рисунка. Внутри же — самые обыкновенные гробницы из кирпича, залитого известкою, полукруглые и длинные, как будки арбы. Кладбище отдано на попечение города, которому даже отпускается на поддержание гробниц некоторая сумма.

Мы посетили и главные мечети Кокана — Омарову, султана Бекра и другие. Все они большие, с большими дворами, при всех медресе со множеством софт; но все они так похожи на другие нами виденные мечети, что о них ровно нечего сказать.

Базары Кокана глубоко характерны и любопытны для наблюдения над местными нравами и местною толпою. Но и они как две капли воды похожи на виденные нами базары Бухары, Ташкента и других больших городов Туркестана. С них можно брать фотографии и снимать акварельные этюды, но описывать их — значит повторять в десятый раз то, что уже приходилось говорить раньше.

Кокандцы праздновали свой праздник байрам, наступающий после поста их, или уразы. Ураза кончается и байрам начинается не в какое-нибудь строго определенное время: необходимо для этого, чтобы кто-нибудь увидел новую луну. Луну эту разыскивают, однако, не наверху, а внизу. Благочестивые люди просиживают целые часы над каким-нибудь священным прудком около старой мечети, поджидая, когда появится в нем отражение первого, чуть приметного еще серпа луны. С этого момента пост прекращается, и настают радости праздника. Счастливец, который первый узрит почитаемое исламом светило, получает за радостную весть («сеунчу», как здесь говорят) халат в подарок. Не все города бывают в этом отношении одинаково счастливы. В Кокане, напр., увидали в первый раз луну и начали праздновать байрам в пятницу, а в соседнем Маргелане, куда мы потом приехали, в пятницу еще продолжалась ураза, а праздник начался только в субботу, когда приезжие из Кокана сообщили желанную весть об открытии новой луны и о прекращении там уразы. Несомненно, что это еще пережившие века остатки древнего поклонения луне, очень распространенного когда-то в Азии и заимствованного потом религиею Магомета, как многие другие крепко укоренившиеся в народе языческие верования его.

С помощью нашего любезного спутника мы накупили себе в кокандских базарах разных местных изделий, медные кубганы с тазами, кофейники оригинального восточного стиля, кашгарской материи — из верблюжьей шерсти, которую здесь зовут «чалма» и которая тут баснословно дешева.

Впрочем, отыскивать некоторые вещи приходилось не в лавках, а в караван-сараях, примыкающих к базару, где можно достать всякий товар не от перекупщиков-лавочников, а из первых рук, от местных производителей, хотя и эти «первые руки» уже жестоко навострились обдувать нашего брата русского.

В Кокане мы посетили и хлопкоочистительный завод братьев Каменских. Он работает водяным приводом, устроенным внизу, вниз же попадают из-под чесальных машин семена хлопка, смешанные с частицами ваты, и образуют громадные черно-серые кучи, которые охотно покупают, чтобы выжимать из них особенного рода хлопчатобумажное масло, а жмыхи употреблять на топливо и корм скоту. Чешут хлопок особыми цилиндрами, на которые насажены круглые пилы с зубцами; чистый хлопок снежною пылью отлетает в одну сторону, а семена с приставшими к ним частицами хлопка проваливаются вниз. Высокая зала, куда попадают летучие хлопья ваты, вся полна этою сухою метелью своего рода. В ней трудно пробыть несколько минут, до того невозможно дышать в этой атмосфере повсюду реющих бумажных волокон. Самые привычные рабочие избегают входить в нее без особенной нужды, и набивка ваты в мешки происходит в соседнем с ней помещении.

Прессуют хлопок на открытой галерее завода, где тяжелый чугунный винт проходит сквозь толстый деревянный футляр, крепко окованный железом, и жмет положенный снизу тюк. Нам рассказывали, что в городе Андижане, на таком же хлопкоочистительном заводе, недавно один из сартов-рабочих забрался как-то пьяный в футляр пресса и там заснул крепким сном. Не подозревая его пребывания там, работники завинтили жом и расплющили в блин своего легкомысленного собрата.

Очищение хлопка приносит большой барыш хозяевам завода. Расходы на устройство и эксплоатацию его не особенно велики, а между тем разница в цене хлопка очищенного и неочищенного — громадная. Нечистый хлопок можно было покупать в Кокане в прошлом году по 1 р. 80 коп. — 1 р. 90 коп. пуд, продавая его, по очищении на заводе, по 7 р. 50 коп. за пуд.

Особенно это было выгодно прежде, когда у московских фабрикантов, основавших здесь первые хлопкоочистительные заводы, почти не было конкурентов; теперь же заводов этих развелось видимо-невидимо, и появилось даже множество сартских заводов, довольствующихся гораздо меньшим барышом, чем наши, и сильно подрывающих доходы крупных русских заводов, затративших на свое устройство гораздо большие капиталы и понесших на себе всю тягость ошибки и потерь, неразлучных с первыми попытками водворить новую промышленность в полудиком крае. Кроме завода Каменских, вблизи города Кокана устроен большой хлопкоочистительный завод одной из богатейших московских фирм, Корзинкиных.

Филиал Русско-Азиатского банка. 1910-е

Кокандская биржа и филиал Московского учетного банка. 1910-е

Коканд. Угол Комитетской ул.

Пообедали мы втроем с нашим путеводителем очень недурно в военном клубе. Офицерство все было в лагере, и мы оказались чуть ли не единственными посетителями клуба, просторного и очень приличного, с хорошеньким садом и тенистыми балконами. Утешительно было то, что в недавнем царстве Худояр-хана мы уже пили свое местное русское вино из плантаций Филатова и лакомились, несмотря на раннюю весну, прекрасною клубникою-викторией, обильно разводимою теперь по следам русских в Кокане и в Ташкенте, и во всех городах и городках Туркестана.

Впрочем, русский элемент в Кокане угнездился не так еще прочно, как в других больших городах Средней Азии. В Самарканде, Ташкенте, Маргелане — русская часть города совершенно отдельная от азиатской и принимает размеры целого самостоятельного города, разрастаясь без малейшего препятствия все больше и больше. В Кокане же русские улицы устроились среди старой столицы кокандских ханов, покупая за деньги уже ранее занятые места. Пока возникло до шести русских улиц, и из них, разумеется, самая великолепная и самая главная — это широкий и длинный Розенбаховский проспект. Но дальнейшее развитие нового русского поселка со всех сторон натыкается на давно насаженные туземные гнезда и встречает подчас неодолимые препятствия. Уже теперь места продаются по 2 руб. сер. за квадратную сажень, словно в каком-нибудь Петербурге или Париже.

При этих условиях самое положение русской силы в Кокане несколько опаснее, чем в других местах забранного нами края, так что обращение ханской урды в русскую военную цитадель здесь как нельзя более кстати. Кокандцы менее всех других покоренных народов Средней Азии свыклись с русскою властью, да и покорены они были много позднее других. А между тем они самые воинственные из них и более других проникнуты вкусами недавнего прошлого, когда разбои и междоусобия составляли их обычное занятие. Хотя купцы и землевладельцы вообще довольны русскими порядками, при которых им вполне обеспечен их мирный труд и их достояние, — бывшие еще так недавно игрушкою своеволия ханских биев и самого хана, но фанатические муллы не перестают питать в народе ненависть к неверным собакам-московам, поработителям правоверных сынов ислама, так что при первой серьезной искре можно ждать единодушного восстания кокандцев.

А Кокан — сила очень серьезная. В нем считается жителей 50.000, но в сущности этих тысячей никто не считал, а наши офицеры думают, что тут их чуть ли не целых сто тысяч. По крайней мере, размеры города огромны и дают повод верить этому счету. Только от почтовой станции до выезда едешь по верстовым столбам ровно пять верст городом, а это всего только половина. В окружности город занимает не меньше 30-ти верст. Он обнесен кругом стеною с 12-ю воротами и с множеством башен.

Мы приехали через одни из этих ворот, глубоко вдвинутых между двумя старыми башнями и прикрывающих своим мшистым сводом еще и помещение для караула…

Особенно интересно проезжать ночью, да еще в праздник, большие среднеазиатские города, подобные Кокану. Впечатление получается поистине фантастическое, а вместе с тем и очень поэтическое. Все эти бесконечные крытые базары живут ночью самою разнообразною жизнью. Весь город здесь от стара до мала, мужчины и женщины, разодетые и праздные. Высоко подвешанные в разных местах большие фонари льют какой-то таинственный свет в темные закоулки, извивающиеся в разные стороны, как тропинки дремучего леса, среди бесчисленных лавчонок, мастерских, кузней, харчевен, чайных и цирулен базара.

Везде на супа, на рундуках, под крышами галерей, под тенью деревьев, мирно беседующие за чашками чая или за кальянами кружки разноцветных халатов, ярких чалм, седых и черных бород, надалеко бросающие от себя темные ползучие тени; тут и сидят, и лежат, болтают, едят, спят прямо на улице, словно отдыхая от утомившего всех дневного зноя; тут и молятся, и работают, и торгуют.

Все чувствуют себя как в земном раю в этом ленивом фарниенте южного вечера, у кипящих самоваров, в таком же кипящем очаге городских сплетен и анекдотов, в мимолетных развлекающих встречах со всеми знакомыми. А мимо их, чуть даже не через них, продолжают непрерывными вереницами шагать тяжело нагруженные верблюды, и их строгие библейские физиономии вырезаются на мгновенье, словно на стекле волшебного фонаря в ярком кружке света, в который они внезапно попадают из глухой темноты степей, с неодобрительным удивлением озирают эти толпы разряженных бездельничающих людей, и опять, будто призраки сновидения, тонут во мраке ночи… А с ними вместе проносятся, так же на мгновение вспыхивая светом, прилегшие к их горбам и высоко приподнятые в воздух такие же сурово-удивленные и неодобрительные физиономии кочевников, везущих свой бесхитростный товар в караван-сараи Кокана.

Выберешься наконец из этих лабиринтов восточной торговли в узкие безмолвные переулки, словно провалившиеся между двух бесконечных лент глиняных дувалов, — и опять другие эффекты, другая красота. То и дело проезжаешь под тенью гигантских вековых каргачей, шелковиц, орешников, поднимающихся из-за глиняной стенки дувала выше двухэтажных домов и мечетей чудными своеобразными храмами своего рода, с целым поколением живописно изогнутых рогатых сучьев, вырезающих свои черные силуэты на фоне южного неба, с широкими курчавыми шапками густой листвы, в которых мирно спит теперь целое птичье население. Стройные и высокие, как минареты, тополи тоже поднимаются кое-где из гущи садов, рядом с воздушными виноградными галереями, обильно обвешанными еще не спелыми гроздьями… Вместе с темными очертаниями плоскокрыших каменных ящиков без окон, называемых здесь жилищами человека, и живописных купольчиков и башенек мечетей, — все эти характерные ночные силуэты рисуют вам самую выразительную картину азиатского Востока.

Кокан, как и Ташкент, как и Ходжент, незаметно переходит в целый ряд загородных садов и пригородных кишлаков. Сады и селения тянутся сплошь все 26 верст до станции Дурманчи и почти всю 30-верстную станцию до Курган-Тепе. Везде прекрасно обработанные поля, дороги и арыки, опрятно обсаженные молодыми тутовыми деревьями, которых ветки срезаются на корм шелковичных червей. Это исконная страна шелководства и хлопководства, а вместе с тем житница всей Средней Азии. Немудрено, что она производит впечатление одного громадного и многолюдного кишлака, кишащего базарами.

По случаю праздника байрама, не только все базары, улицы, все плоские крыши, заборы и уютные уголки у ворот, но даже и дороги полны ярко разодетого и веселого народа; детей, кажется, еще больше, чем больших, и они тут такие красавцы, с огромными огненными глазами в густых ресницах, с пылающим румянцем, наивными смуглыми личиками… Девочки в тщательно завитых косичках, черными змейками сбегающих на их плеча, в хорошеньких цветных кафтанчиках сверх таких же ярких платьев. Эти красные, желтые, зеленые и малиновые комашки набились всюду, куда только можно пролезть, и под арбы, стоящие оглоблями вниз около дувалов, и на арбы, и на дувалы, и на плоские крыши домов.

В деревенских чай-хане нынче совсем парадная публика, — отлично одетая, важно восседающая на коврах, важно потягивающая по китайскому обычаю чаек без сахара из своих «пиоля», напоминающих величиной и формой наши полоскательные чашки. За полкопейки можно хоть до десятого пота пить, — развлечение безобидное, доступное всякому поденщику по нескольку раз в сутки. Сверкают кое-где и блестящие вычищенные медные кофейники, но охотников до кофе что-то мало видно; монгольская привычка к чаю заполнила тут всю страну. Кокандцы празднуют свою «томашу», по-видимому, так же, как и наш деревенский русский люд — свои храмовые праздники. Целыми кишлаками идут и едут они из села в село, разряженные во весь свой парад, навалившись по 8 и 10 человек на одну арбу, насев по двое и по трое на одну лошадь. Сначала все в одно село, потом в другое, и так во все соседние кишлаки, по очереди, чтобы ни одному не было обидно.

Дети и женщины принимают самое деятельное участие в этих «томашах», единственной отраде однообразной деревенской жизни. На многих арбах песни, бубны, дудки и барабаны. Нескончаемые караваны этого веселого народа двигаются туда и сюда, так что разминоваться трудно.

Богатые туземцы празднуют байрам как наши зажиточные однодворцы свой «престольный», целую неделю; беднота довольствуется и тремя днями. Но веселие кокандцев не переходит в безобразное пьянство и обжиранье, как это, к несчастью, сплошь да рядом бывает у православного российского человека; весь этот веселый шум их, вся эта их громогласная суетня кончаются скромным чаепитием в приятной компании под прохладною тенью карагача, да такою же скромною грошовою трапезою в аш-хане.

Наша несущаяся почтовая тройка с двумя залихватскими валдайскими колокольчиками, с их отчаянным «малиновым» звоном, а особенно сидевшая в открытом тарантасе русская барыня в незнакомом для них костюме, да еще под зонтиком, производит поражающее впечатление на женскую публику кишлаков. Целые толпы траурных фигур, закутанных в черное с головы до ног, высыпали на улицу глазеть на нас. Своими черными бородатыми покрывалами, висящими на их лицах, они так напоминают издали тех пугал-монахов в черных длинных масках, которые во времена инквизиции жгли на кострах несчастных еретиков.

Но эти отшельнические одеяния — тоже лукавая маска своего рода. Многие из этих внучек Евы словно ненароком то и дело распахивают свои мрачные саваны, и тогда нам отлично видны их длинные бешметы по пятки, золотисто-желтые, красные, зеленые, с яркими крупными букетами вроде парчи, их широкие разноцветные шальвары, складками падающие на ступни, словом, весь их роскошный и кокетливый наряд, лицемерно прикрываемый от глаз непосвященного черной монашеской мантиею. Некоторые, более смелые и, конечно, более молодые, ухитряются будто невзначай даже приподнять свою черную фату и дать полюбоваться на себя хотя мельком любопытному глазу. Хорошенькие попадаются, однако, редко, бо льшая же часть все сильно сложенные, ширикокостые бабы самой прозаической конструкции. Зато подросточки их — красавица на красавице: румяные, в черных змейках кос, сверкающие черным огнем глаз и зубами, белыми как жемчуг. Из них, вероятно, вырастают очень красивые девушки, но они тускнеют, грубеют, жиреют и старятся не по годам, а по дням.