Записки (Мартынов) — ДО

1872.

ЗАПИСКИ И. И. МАРТЫНОВА *).

) Печатаются съ рукописи, обязательно доставленной внукою И. И. Мартынова. Нѣсколько отрывковъ напечатано въ сочиненіи г. Колбасина: «Литературные дѣятели прежняго времени.» Спб., 1859. Подстрочныя примѣчанія принадлежатъ самому автору.

I.

Автобіографія.

Уже минуло мнѣ отъ роду 50 лѣтъ. Благодарю Тебя, Всевышній, за сохраненіе дарованной Тобою жизни моей, въ продолженіе толикаго времени. Благодарю, Всемогущій, за силы душевныя и тѣлесныя, содѣлавшія меня способнымъ къ прохожденію разныхъ должностей и не лишившія меня счастія быть не вовсе безполезнымъ въ семъ мірѣ. Благодарю, Премилосердый, за щедроты, невидимою десницею Твоею на меня изліянныя, за самыя бѣдствія, премудростію Твоею мнѣ въ наставленіе служившія.

Но промыслу Твоему, можетъ быть, угодно будетъ вскорѣ и меня воззвать съ лица земли, да предстану предъ судъ Твой праведный; а я готовъ ли дать Тебѣ отчетъ въ дѣлахъ своихъ?

И такъ, молю Тебя, обнови въ памяти моей дѣла мой съ самаго рожденія моего, да за добрыя прославлю имя Твое святое, а въ худыхъ принесу предъ лицемъ Твоимъ и людей Твоихъ раскаяніе.

Я родился въ 1771 году, въ Полтавской губерніи, въ м. Переволочнѣ. Отецъ мой былъ священникъ Николаевской церкви, — котораго лишась въ малолѣтствѣ, вовсе не помню. Мать моя, кажется, на пятомъ году отъ роду моего. отдала меня учиться русской грамотѣ къ писарю коменданта тамошней крѣпости, у котораго научился я порядочно читать и писать, пройдя букварь, часословъ и псалтырь. Не имѣя никакихъ средствъ къ дальнѣйшему ученію, я оставался дома, до прибытія въ Переволочну епархіальнаго архіепископа Никифора. Въ это время мать моя подала ему просьбу и онъ велѣлъ привезти меня, съ старшимъ братомъ, въ Полтавскую семинарію. И такъ, на девятомъ году отъ моего рожденія. отвезли меня въ Полтавскую семинарію, незадолго передъ тѣмъ учрежденную заменитѣйшимъ ученостію архіепископомъ Евгеніемъ Булгаромъ, который тогда былъ уже, по желанію его, уволенъ отъ всѣхъ дѣлъ по управленію епархіею. Пріѣхавъ въ Полтаву, мы явились къ ректору соборному протоіерею Іоакиму Яновскому, который черезъ день объявилъ намъ рѣшеніе преосвященнаго, что мы приняты на казенное содержаніе въ такъ называемую бурсу, при семинаріи учрежденную для бѣдныхъ сиротъ.

Обезпеченный въ содержаніи, я обучался охотно всѣмъ предметамъ, которые въ то время были преподаваемы въ семъ училищѣ. Проходя ординарные классы отъ фары до богословія, но обыкновенному тогда въ семинаріяхъ порядку, сверхъ главныхъ предметовъ ученія, коими почитаются латинская и россійская грамматика, поэзія, риторика, философія и богословія, я научился тутъ греческому, нѣсколько нѣмецкому языку и ариѳметикѣ; другимъ наукамъ и языкамъ въ сей семинаріи тогда не обучали. Учители мои были всѣ почти люди достойные мѣстъ, которыя они занимали. Наименую, по крайней мѣрѣ, одного изъ нихъ, іеромонаха Гавріила, который въ семъ санѣ обучалъ философіи и греческому языку, а потомъ, въ санѣ архимандрита и званіи ректора, обучалъ одному греческому языку. Сей почтеннѣйшій учитель мой возведенъ послѣ на первую степень іерарха, и былъ экзархомъ — митрополитомъ Кишеневскимъ и Хотинскимъ. Проходя ученіе, я неоднократно въ публичныхъ собраніяхъ, изъ рукъ преосвященнаго Никифора, получалъ за успѣхи, прилежаніе и благонравіе. награды; а особливо незабвененъ для меня тотъ день, въ который я, въ присутствіи молдавскаго господаря Маврокордато и знаменитой публики, получилъ отъ преосвященнаго нѣсколько серебренныхъ рублевиковъ и двѣ книги: Новый Завѣтъ, на греческомъ и латинскомъ языкахъ, за успѣхи въ греческомъ языкѣ, и Баумейстерову физику, на русскомъ языкѣ, за успѣхи въ философіи. Какое тогда было торжество для меня и нѣжно любившаго меня брата, впрочемъ, отстававшаго отъ меня, къ сожалѣнію, въ наукахъ, во радовавшагося моимъ успѣхамъ отъ всего сердца! Съ какимъ, бывало, удовольствіемъ везу подарки сіи, во время вакацій, къ моей матери и бабушкѣ! Изъ наградъ сихъ, Физика и теперь хранится въ моей библіотекѣ, не пышнымъ переплетомъ, но воспоминаніемъ золотой юности, драгоцѣнная. Новый Завѣтъ выпросилъ у меня братъ для себя, при моемъ отъѣздѣ въ Петербургъ.

Между тѣмъ, какъ я обучался самъ, еще будучи въ риторическомъ классѣ, благодаря Бога, могъ уже обучать другихъ русской и латинской грамматикѣ, а потомъ поэзіи и риторикѣ. Состоя на казенномъ содержаніи и живучи вмѣстѣ со многими другими сиротами низшихъ классовъ, я преважно обучалъ ихъ всему, что самъ зналъ, безъ всякой платы. Потомъ, вышелъ на кондицію т. е. на квартиру, нанимаемую изъ платы, получаемой съ учениковъ моихъ, которые, или жили вмѣстѣ со много, или приходили ко мнѣ съ другихъ квартиръ. Изъ таковыхъ учениковъ моихъ, извѣстнѣйшими послѣ сдѣлались: 1) Исидоръ Моисеевъ, который, пріѣхавъ въ Петербургъ, для усовершенствованія себя въ врачебныхъ наукахъ, перевелъ съ латинскаго на русскій языкъ Пленковы Начальныя основанія ботаническаго словоизъясненія и брачной системы растеній, которыя, за моею поправкою и переводомъ техническихъ терминовъ, заимствованныхъ имъ греческаго языка, по одобренію Медицинской коллегіи, напечатаны въ 1798 году. Этотъ молодой человѣкъ. во окончаніи курса медицинскаго, посланъ былъ врачемъ въ армію, во время итальянскаго похода, писалъ ко мнѣ изъ чужихъ краевъ и присылалъ своеручныя письма Пленка, на латинскомъ языкѣ писанныя, въ которыхъ сей ученый отдавалъ всю справедливость его дарованіямъ и свѣдѣніямъ; но съ тѣхъ поръ я не могъ получить объ немъ ни отъ кого свѣдѣнія, куда онъ дѣвался. 2) Гавріилъ Петровичъ Поповъ, коллежскій совѣтникъ, докторъ медицины, при Московскомъ отдѣленіи Медико-хирургической академіи, ординарный профессоръ повивальнаго искусства, судебной медицины и медицины полиціи, Московскій городовой акушеръ и членъ Общества врачебныхъ и физическихъ наукъ, учрежденнаго при Московскомъ университетѣ и 3) Семенъ Федоровичъ Гаевскій, докторъ, лейбъ-медикъ, статскій совѣтникъ и ученый секретарь медицанскаго совѣта, при министерствѣ внутреннихъ дѣлъ. Не спорно, что не моими наставленіями достигли они столь почтенныхъ мѣстъ и званій, но мнѣ пріятно вспоминать, что я положилъ краеугольной камень ихъ ученію.

Содержа себя кондиціею, я кончилъ курсъ философіи т. е. логики, метафизики, физики и нравоученія и переведенъ въ классъ богословскій. Въ это время епархіею, въ которой состояла Полтавская семинарія, управлялъ, уже знаменитый, архіепископъ Амвросій, подъ именемъ Екатеринославскаго и Херсонеса-Таврическаго. Архипастырю сему сдѣлался и лично извѣстнымъ, по случаю посвященія ему, въ день его тезоименитства, сочиненной мной оды. Стихи мои, какъ я самъ впослѣдствіи времени чувствовалъ были плохи, но преосвященный, по свойству великихъ душъ принялъ ихъ благосклонно, пожаловалъ мнѣ 25 рублей, что тогда составляло большую сумму, по моему состоянію и Риторику на русскомъ языкѣ, имъ сочиненную, въ бытность его въ Москвѣ примолвивъ: «Вотъ и я въ свое время занимался сочиненіями. Продолжай. Богъ благословитъ твои труды». Ободренный таковымъ снисхожденіемъ, я не щадилъ силъ, чтобъ успѣхами своими обратить на себя еще большее вниманіе архипастыря. Вскорѣ представился къ тому случай. Ректоръ семинаріи архимандритъ Гавріилъ, но болѣзненнымъ припадкамъ, отказался отъ преподаванія греческаго языка и на мѣсто свое представилъ меня. Преосвященный призвалъ меня къ себѣ, объявилъ о томъ, и, благословя, вслѣдъ вступить въ должность, не оставляя продолжать и слушаніе богословія. — «Я радъ, сказалъ онъ, что такой ученый мужъ нашелъ тебя достойнымъ замѣнить его». Это случилось въ началѣ 1788 года. Но въ семъ же году, въ сентябрѣ мѣсяцѣ, онъ опять присылаетъ за мною, сказываетъ, что онъ получилъ высочайшее повелѣніе отправить въ Петербургскую Александро-Невскую семинарію трехъ, или четырехъ студентовъ, для образованія въ учители и спрашиваетъ меня, желаю ли я туда ѣхать. Вопросъ сей произвелъ во мнѣ такое восхищеніе, что не только слова мои, но и вся наружность моя показывала желаніе мое ѣхать въ столицу. Преосвященный, замѣтивъ это, сказалъ съ улыбкою: «Очень хорошо; но ты мнѣ здѣсь нуженъ: ты занимаешь греческій классъ». Неожиданное сіе возраженіе послѣ столь лестнаго предложенія исторгло у меня слезы; я плакалъ и просилъ не лишить меня сего счастія. Убѣдясь моею усильною просьбою, преосвященный согласился послать меня и спросилъ, кого бы я считалъ еще достойнымъ такого назначенія. «Товарищи, — сказалъ онъ — лучше могутъ знать другъ друга, какъ по дарованіямъ, такъ и по поведенію». Я осмѣлился наименовать троихъ: Стефановскаго, Котляревскаго и Илличевскаго. Преосвященный велѣлъ мнѣ придти съ ними на другой день. Я, съ Стефановскимъ и Илличевскимъ, явился въ назначенное время; а Котляревскаго отыскать не могли, потому что его, на тотъ разъ, въ городѣ не было.

«Чтожь вы не всѣ? спросилъ меня архипастырь. Я сказалъ причину и онъ, распрося, кто знаетъ какіе языки, кромѣ латинскаго, велѣлъ намъ собраться въ дорогу черезъ два дня и когда будемъ готовы, прямо пріѣхать въ монастырь, оттуда же и будемъ отправлены. .

— «Не берите съ собою — сказалъ онъ — ничего лишняго; тамъ для васъ будетъ все готово. Между тѣмъ, я велю префекту выдать вамъ денегъ».

Получивъ деньги и искупивши нужное на дорогу, мы наняли извощиковъ, простились съ учителями, съ префектомъ, съ пріятелями, товарищами, а я и съ братомъ, который передъ тѣмъ лишь женился, — пріѣхали въ монастырь ввечеру, на третій день, но объявленіи намъ приказанія. Вскорѣ позвалъ насъ преосвященный къ себѣ. Первое слово его было:

— «Со всѣми ли вы простились»? Мы отвѣчаемъ, что простились.

— «Были у ректора»?

Мы остолбенѣли. — "Нѣтъ, говоритъ одинъ изъ насъ.

— «Какъ! У перваго своего начальниуа не были»?

— «Мы не смѣли его безпокоить, отвѣчаетъ другой изъ насъ потому что онъ очень болѣнъ». — А я не смѣлъ сказать ни слова, потому что находилъ насъ кругомъ виноватыми.

— «Тѣмъ болѣе обязаны вы были проститься съ нимъ, для того, что, можетъ быть, въ послѣдній разъ его видите».

Мы бросились въ ноги архипастырю, просить прощенія.

— «Нѣтъ! это поступокъ не простительный, съ гнѣвомъ сказалъ онъ. — Сейчасъ поѣзжайте въ моей каретѣ къ нему, велите доложить ему, что я васъ послалъ, признайтесь ему въ своемъ поступкѣ противъ него, просите у него прощенія и привезите мнѣ письменное удостовѣреніе, что онъ простилъ васъ; если же онъ не проститъ, то не надѣйтесь и на мое прощеніе».

Каково было наше положеніе, всякій можетъ себѣ представить, у кого не притупилось чувство стыда, благодарности, подчиненности и благоговѣнія къ начальническому мнѣнію. Не болѣзнь ректора была причиною тому, что мы не ходили къ нему проститься, но свойственная молодымъ людямъ расчетливость, уважать только тѣхъ, кто больше имѣетъ на нихъ вліянія и терять изъ виду тѣхъ, которые онаго не имѣютъ. Ректоръ вовсе не мѣшался въ дѣла семинарскія; это настоящая причина нашей постыдной вины, которой, можетъ быть, мы и не подвергли бы себя, если бы имѣли болѣе времени для своихъ сборовъ. Мы уже отчаявались быть посланными въ Петербургъ, зная крутой правъ ректора и гнусность нашего поступка.

Но дѣлать было нечего. Мы пустились къ ректору въ городъ, упрекая дорогою одинъ другаго, что никому это въ голову не пришло. Явившись къ ректору, мы исполнили все, что намъ было приказано. — «Богъ васъ проститъ, сказалъ онъ, я бы васъ и не принялъ, по болѣзни своей, хотя бы вы пришли ко мнѣ». Послѣ сего вручилъ намъ записку къ преосвященному. Какъ камень свалился съ насъ, при сихъ словахъ; надежда на прощеніе архипастыря и на отправленіе въ столицу вновь вошла въ сердца наши и мы отправились въ монастырь. Преосвященный, прочитавъ записку, сказалъ:

«Благодарите великодушіе ректора; безъ него не бывать бы вамъ въ Петербургѣ. Теперь и я прощаю». Мы бросились къ нему въ ноги.

— «Удивляюсь, какъ вы могли забыть перваго своего начальника, продолжалъ онъ. А ты, — обращаясь ко мнѣ — болѣе всѣхъ виноватъ. Онъ былъ твой учитель, онъ рекомендовалъ тебя на свое мѣсто; онъ благодѣтель твой — и ты забылъ его. Если вы благодѣтелей своихъ забываете, Богъ васъ забудетъ».

При сихъ наставленіяхъ, я рыдалъ какъ ребенокъ; плачу всякой разъ, когда вспомню о семъ поступкѣ и нынѣ пишу о томъ со слезами. Святитель могъ бы еще присовокупить къ своему ко мнѣ обращенію, что онъ, но случаю назначенія насъ для отправленія въ столицу, удостоилъ меня особеннаго своего довѣрія, а я оказался столько недостойнымъ онаго! Но слезы мой, вѣроятно, убѣдили его отъ словъ сихъ удержаться.

Послѣ сего преосвященный вынесъ изъ кабинета письма къ разнымъ особамъ, живущимъ въ Петербургѣ и въ городахъ, чрезъ которые мы должны проѣзжать, благословилъ насъ въ путь, сдѣлавъ намъ послѣднее наставленіе, чтобы жили честно, чтобы не всему слѣдовали въ столицѣ, гдѣ увидимъ много, и хорошихъ, и худыхъ примѣровъ, а старались бы избирать, для подражаніи нравственности, образцы отличные добродѣтелями; къ чему присовокупилъ, чтобы въ мы нуждахъ своихъ прямо относились къ нему. И такъ, строгій, за нѣсколько предъ тѣмъ минутъ, начальникъ, перемѣнился въ отца чадолюбиваго и простился съ нами, какъ съ дѣтьми своими.

Мы пустились въ дорогу ночью, на долгихъ. Дорога была такъ дурна, что въ иныя сутки мы не могли переѣхать и 30-ти верстъ. Кое-какъ, однакожъ, добрались до Москвы. Поѣздка наша отъ Полтавы до Москвы описана мною въ сочиненіи: Филонъ, напечатанномъ въ Музѣ, которую издавалъ я въ 1796 году.

Въ Москвѣ мы пристали въ Крестовоздвиженскомъ монастырѣ, у игумена Меѳодія, который послѣ былъ архіепископомъ Псковскимъ. Въ столицѣ сей намъ позволено было пробить до двухъ недѣль, чтобъ могли осмотрѣть ея достопамятности и исправить нѣкоторыя порученія своего архипастыря. О семъ объявилъ намъ шуменъ, по прочтеніи письма, писаннаго къ нему нашимъ преосвященнымъ.

На другой день, первымъ долгомъ нашимъ было — отправиться съ гостинцемъ къ митрополиту Платону, Съ нетерпѣливостію ожидали мы минуты видѣть россійскаго Златоуста. Увидѣли его и съ какою жадностію ловили всѣ черты лица его, всѣ движенія, каждое слово его! Онъ уже былъ сѣдъ и сѣдина умножала сановитость наружнаго вида его. Благословя насъ и принявъ письмо, немедленно прочелъ его при насъ; потомъ, спрося о здоровьѣ преосвященнаго, къ каждому изъ насъ обратилъ по нѣскольку словъ и заключилъ пріемъ свой, пожелавъ намъ хорошихъ успѣховъ въ наукахъ и поведеніи.

Мы имѣли письмо и къ извѣстному познаніями своими, въ греческой и латинской словесности, Николаю Николаевичу Бантышъ-Каменскому. Почтенный мужъ сей принялъ насъ весьма ласково и сказалъ намъ, чтобы мы писали къ нему о своихъ занятіяхъ, особливо, когда будемъ имѣть надобность въ книгахъ, изданныхъ въ Москвѣ и въ чужихъ краяхъ, чѣмъ я не замедлилъ воспользоваться впослѣдствіи времени, выписавъ чрезъ него извѣстное сочиненіе Лонгина О высокомъ, изданное Полліемъ и Гедерикомъ

У игумена Меѳодій познакомились мы съ роднымъ братомъ его — Гавриломъ Смирновымъ, бывшимъ тогда учителемъ философіи въ тамошней Духовной академіи, извѣстнымъ переводами своими сочиненій г-на Каракчіоли. Онъ ходилъ съ нами въ Московскій университетъ и два раза въ театръ. Не знаю, имѣли-ль мои товарищи какое удовольствіе при разыгрываніи піесъ, но я никакого не имѣвъ тогда на малаго понятія о семъ родѣ искусства.

Платона слышали мы проповѣдующаго два раза: одинъ разъ въ Благовѣщенскомъ, а другой — въ Архангельскомъ соборахъ. Для проповѣданія слова Божія выходилъ онъ на средину церкви и, не взирая на толпу, тѣснившагося около него народа, видѣнъ былъ съ амвона и слышенъ въ дальнемъ разстояніи. Содержанія проповѣдей его не помню; только помню, что его произношеніе много походило на произношеніе французскихъ трагическихъ актеровъ. Сказываютъ, что онъ учился сему у знаменитаго нашего актера Дмитревскаго.

Исправивъ порученія своего архипастыря и за краткостію времени познакомясь только съ тѣнью Москвы, мы отправились въ дальнѣйшій путь. Въ Петербургъ пріѣхали мы въ послѣднихъ числахъ октября. Здѣсь сперва пристали мы у архимандрита Иринея, бывшаго впослѣдствіи архіепископомъ Псковскимъ, жившаго тогда въ Невскомъ монастырѣ, по Черной рѣчкѣ, противъ кладбища. Когда мы явились къ нему, то, по прочтеніи письма отъ нашего владыки, первое слово его было:

— «Кто изъ васъ знаетъ по гречески? — Кто Мартыновъ?» Ясно, что великодушный іерархъ писалъ въ мою пользу къ архимандриту. По откликѣ моемъ, онъ спросилъ меня: — "и апла вы говорите? (т. е. нынѣшнимъ простымъ греческимъ языкомъ).

— Могу объясняться, отвѣчалъ я.

Видно, что тогда знаніе греческаго языка. а особливо употребляемаго нынѣ греками, было здѣсь въ диковинку. Отецъ архимандритъ поговорилъ со мною нѣсколько на древнемъ греческомъ, но на новомъ не сказалъ ни слова.

— «О, вы здѣсь будете очень нужны! примолвилъ онъ съ пріятною улыбкою и отпустилъ насъ.

Послѣ сего явились эти къ ректору семинаріи, архимандриту Иннокентію Дубравецкому. Мы удивились молодости и быстротѣ своего новаго начальника. Дарованія необыкновенныя и суетность выказать оныя вдругъ сверкали въ маленькихъ, полузакрытыхъ очахъ его. Кажется, при первомъ свиданіи мы уже узнали его въ половину и радовались внутренно, что будемъ имѣть такого любезнаго начальника. Я и отъ него встрѣченъ былъ почти такимъ же вопросомъ, въ разсужденіи греческаго языка, какъ и отъ архимандрита Иринея. Ректоръ приказалъ намъ перебраться въ семинарію и явиться къ нему ли другой день, для представленія преосвященному митрополиту Гавріилу.

Мы увидѣли новаго своего мецената въ девять часовъ по утру. Мудрость и добродѣтель начертаны были на челѣ сего первосвятителя. Когда великій старецъ читалъ письмо, поданное нами отъ нашего архипастыря, я воображалъ, что мы предстоимъ Наставнику міра; столь достойнымъ образомъ представлялъ онъ лице Его. Се тотъ свѣтильникъ, думалъ я, отъ коего премудрѣйшая монархиня повелѣла возжечь свѣтъ для проліянія его въ отдаленнѣйшихъ предѣлахъ владычества своего! По прочтеніи письма, онъ напомнилъ намъ о цѣли, для которой мы призваны. — «Оправдайте добрымъ своимъ поведеніемъ и успѣхами въ наукахъ выборъ, котораго вы удостоены вашимъ владыкою.» Съ сими словами благословилъ насъ и отпустилъ на дѣланіе.

Не успѣли мы возвратиться въ семинарію, какъ въ отведенную намъ комнату пришелъ греческаго языка учитель Жуковъ. Отрекомендовавшись въ наше знакомство, тотчасъ спросилъ онъ, кто изъ насъ знаетъ по гречески. Товарищи мои указали на меня и онъ, послѣ краткой нашей съ нимъ бесѣды, пошелъ къ себѣ за греческою книгою. Притворясь, или дѣйствительно не понимая въ ней нѣкоторыхъ мѣстъ, онъ спросилъ у меня, что онѣ значатъ; потомъ, узнавъ, что я разумѣю и ромейскій (т. е. нынѣшній греческій) языкъ, котораго онъ не зналъ, спросилъ о значеніи нѣсколькихъ словъ на немъ. Къ счастію, онѣ были мнѣ извѣстны. Оставшись, какъ казалось, довольнымъ моими отвѣтами, онъ тутъ же сказалъ, что мнѣ не для чего ходить въ его классъ, а напротивъ, онъ долженъ будетъ учиться у меня. И дѣйствительно, въ скоромъ времени онъ отказался отъ сего класса и на мѣсто свое рекомендовалъ меня.

До пріѣзда нашего почти уже изъ всѣхъ семинарій прибыли студенты, вызванные для одной съ нами цѣли, кромѣ сибирскихъ. По духовному вѣдомству это былъ первый опытъ, — собрать изо всѣхъ духовныхъ училищъ по два, по три студента (философскихъ, или богословскихъ классовъ) въ одну, здѣшнюю семинарію, преподать имъ, по одинаковой методѣ, курсъ наукъ и языковъ, приличныхъ духовному воспитанію, потомъ отправить ихъ обратно въ тѣ же семинаріи для занятія учительскихъ мѣстъ, какихъ они признаны будутъ достойными. По свѣтскому вѣдомству таковая премудрая мысль императрицы Екатерины Великой приведена была въ дѣйствіе нѣсколько прежде, для учрежденія народныхъ училищъ. Насъ было болѣе тридцати студентовъ. Наименую тѣхъ изъ нихъ, кои послѣ занимали въ государственной службѣ блистательнѣйшія мѣста, или отличились важными какими услугами отечеству. Простительная слабость, находить удовольствіе въ воспоминанія, съ кѣмъ мы въ молодыхъ лѣтахъ дышали однимъ воздухомъ, дѣлились одною пищею, образовались одними наставленіями и сливались въ одно чувство, въ одну душу.

Первое мѣсто, по всѣмъ отношеніямъ, занимаетъ Михаилъ Михайловичъ Сперанскій, присланный изъ Владимірской семинаріи. Его дарованія, свѣдѣнія въ наукахъ, свѣдѣнія въ государственныхъ дѣлахъ, заслуги отечеству по занимаемымъ имъ мѣстахъ, столь извѣстны каждому, что мнѣ, можетъ быть, не прилично было бы здѣсь распространяться о томъ. Пустъ другой, кто будетъ его историкомъ панегиристомъ; а я только скажу, что если бы нашъ курсъ и никого, кромѣ его, не образовалъ, то не нужно было бы другихъ доказательствъ въ полезности онаго. — Петръ Андреевичъ Словцовъ, присланный изъ Тобольской семинаріи, нынѣ съ отличною похвалою занимаетъ мѣсто визитатора училищъ сибирскихъ губерній, въ чинѣ статскаго совѣтника; а до сего былъ директоромъ Иркутской гимназіи. Онъ, въ кругу словесности сдѣлался извѣстнымъ прежде стихотвореніями своими: Къ Сибири и Китайцемъ въ Петербургъ. Оба сіи сочиненія, и еще его же стихи: Матерія напечатаны въ моихъ періодическихъ изданіяхъ. Потомъ, будучи уже на службѣ, издалъ онъ два, сочиненныя имъ, похвальныя слова: Царю Іоанну Васильевичу и Пожарскому. — Николай Ильичъ Анненскій, присланный изъ Рязанской семинаріи, нынѣ въ чинѣ дѣйствительнаго статскаго совѣтника, служитъ при департаментѣ министерства юстиціи юрисконсультомъ. Онъ извѣстенъ переводами съ французскаго языка: О уединеніи, соч. Циммермана и романа: Лодоикъ. — Михаилъ Степановичъ Сахаровъ, присланный изъ Ярославской семинаріи, на службѣ своей учителемъ въ Ярославѣ, постригся въ монахи, былъ послѣ Оренбургскимъ епископомъ, а нынѣ живетъ на покоѣ въ Ростовѣ. Въ монашествѣ нареченъ онъ Августиномъ. — Иванъ Дмитріевичъ Павинскій, присланный изъ Олонецкой семинаріи, нынѣ Іона, архіепископъ Тверскій. — Ѳедоръ Ивановичъ Русановъ, бывшій потомъ митрополитомъ и экзархомъ Грузіи, хотя не для одной съ нами цѣли, но съ нами слушалъ курсъ наукъ. Въ монашествѣ принялъ онъ имя Ѳеофилакта, которое толико прославилъ не токмо проповѣдями, но и дѣлами по управленію епархіями, въ коихъ былъ архіереемъ.

Преподаваніе намъ ученія начато съ философскаго курса. Сперва преподавалъ его, по Винклеру, архимандритъ Николай, котораго потомъ смѣнилъ, вызванный изъ Ярославской семинаріи іеромонахъ Павелъ, который былъ и префектомъ Невской семинаріи. Первый изъ нихъ былъ большой схоластикъ и принадлежалъ къ числу тѣхъ ученыхъ, которые прикрываютъ незнаніе главнаго своего предмета знаніемъ латинскаго языка и важностію сана; послѣдній, по крайней мѣрѣ сначала, усердно передавалъ намъ свѣдѣнія, каковыя пріобрѣлъ въ Ярославской семинаріи. Вѣроятно, предполагаемо было, что въ другихъ семинаріяхъ нѣтъ и такихъ учителей. По другимъ учебнымъ предметамъ мы были въ учителяхъ счастливѣе. Учителемъ краснорѣчія россійскаго, а болѣе латинскаго, сперва былъ у насъ Иванъ Никитичъ Голубевъ, бывшій потомъ у Владимірской церкви священникомъ; мѣсто его заступилъ Иванъ Семеновичъ Державинъ, нынѣ оберъ-священникъ, а его мѣсто занялъ Николай Ивановичъ Знаменскій, въ монашествѣ переименованный Антоніемъ, бывшій потомъ архіепископомъ Ярославскимъ. Для преподаванія физики приглашенъ былъ, первоначально, адъюнктъ Академіи наукъ Алексѣй Кононовичъ Кононовъ, но въ скоромъ времени заступилъ его мѣсто учитель Гаррахъ. Для математики взятъ былъ изъ учительской семинаріи, недавно тамъ окончившій курсъ наукъ, Никита Дмитріевичъ Максимовъ, который тамъ былъ протоіереемъ въ здѣшнемъ Воспитательномъ домѣ и законоучителемъ въ здѣшней гимназіи. Для нѣмецкаго и французскаго языка имѣли мы также учителей.

Проходя науки, преподаванныя намъ въ семинаріи, мы не упустили изъ виду пользоваться и другими средствами, каковыя столица представляетъ въ изобиліи. Для большаго усовершенствованія себя въ греческомъ языкѣ, мнѣ представился прекраснѣйшій случай съ самаго пріѣзда нашего сюда. Нывшій архіепископъ Славейскій и Херсонскій Евгеній, еще до насъ вызванъ былъ изъ Херсона въ столицу оканчивать въ ней ученую и добродѣтельную жизнь свою. По праву воспитанниковъ, основанной имъ семинаріи, мы осмѣлились, или лучше, обязанностію поставили, явиться къ нему. Ветхій деньми перелагатель Виргилія и ученѣйшій мужъ, не отринулъ нашего благоговѣнія къ великимъ талантамъ, познаніямъ и заслугамъ его. Мы были приняты имъ благосклонно. Съ тѣхъ поръ я не оставлялъ уже ходить къ нему и пользовался какъ его, такъ и окружавшихъ его грековъ, разговоромъ на ихъ языкѣ; но что несравненно того важнѣе, я нерѣдко наслаждался краснорѣчивѣйшею бесѣдою умнѣйшаго старца и имѣлъ всегда въ глазахъ живой примѣръ исполненнаго добродѣтелей и трудолюбивѣйшаго мужа.

При Академіи наукъ въ лѣтнее время открываемы были публичные курсы: математики, химіи и зоологіи. Первую преподавалъ знаменитый академикъ Семенъ Кириловичъ Котельниковъ; вторую — академикъ Никита Петровичъ Соколовъ, а послѣднюю — академикъ Николай Яковлевичъ Озерецковскій. Какъ за отдаленностію Невскаго монастыря отъ мѣстъ, гдѣ сіи курсы были читаны, равно и за малымъ временемъ, остававшимся отъ ученія въ семинаріи, не можно было мнѣ ходить на всѣ означенные курсы, то я выбралъ для себя химію, которую никогда не пропускалъ, несмотря на то, что она преподаваема была во 2-й линіи, на Васильевскомъ Острову, въ Боновомъ, нынѣ Озерецковскаго, домѣ, притомъ въ двѣнадцатомъ часу утра, между тѣмъ, какъ у насъ ученіе по тѣмъ днямъ оканчивалось въ десять часовъ. Такое рвеніе, впрочемъ, стоило мнѣ двухмѣсячной горячки. Нерѣдко также хаживалъ я и на лекціи г-на Озерецковскаго. Физику ходилъ слушать въ бывшій тогда Медицинскій институтъ, къ г-му профессору Василію Владиміровичу Петрову и въ Казанское народное училище къ г-му Тумскому. Чтоже касается до математическихъ наукъ, мы весьма довольны были и своимъ учителемъ.

Въ это время славился краснорѣчивымъ преподаваніемъ ботаники профессоръ Медицинскаго института Мартынъ Матвѣевичъ Тереховскій. Но, къ сожалѣнію, я не могъ, за дальнымъ разстояніемъ отъ Невскаго монастыря, пользоваться его наставленіями; онъ читалъ на Аптекарскомъ Острову. Я сберегалъ время и силы для наукъ, кои входили въ курсъ нашъ и откладывалъ слушаніе ботаники до свободнѣйшаго времени, между тѣмъ, какъ сей знаменитый мужъ скончался.

По окончаніи философскаго курса, мы вступили въ классъ богословскій. Сторонніе, или экстраординарные, предметы продолжались своимъ порядкомъ. Богословіе преподавалъ намъ ректоръ Иннокентій, по Турретину. Въ Полтавѣ обучались мы по Богословію Ѳеофана Прокоповича, состоящей въ трехъ большихъ томахъ, на латинскомъ языкѣ. Турретинъ избранъ ректоромъ, по краткости его; а о Богословіи Ѳеофана однажды сказалъ онъ: «сіе море великое и пространное, но тамо и гады, имъ же нѣсть числа.» Однако и Турретина не прошелъ онъ съ нами какъ слѣдовало, бывъ во весь двухгодичный курсъ въ классѣ не болѣе десяти разъ. Къ счастію, мы могли пользоваться богатою, особливо по наукамъ богословскимъ, Александроневскою библіотекою, а нѣкоторые изъ насъ слушали уже богословію въ своихъ семинаріяхъ. Между тѣмъ, учреждена была очередь для насъ, по которой черезъ нѣсколько недѣль каждому студенту должно было сказать проповѣдь своего сочиненія въ какой либо церкви, не только изъ находящихся въ Невскомъ монастырѣ, но нерѣдко и въ городскихъ церквахъ. Учрежденіе сіе весьма поощряло насъ отличиться передъ слушателями, какъ въ сочиненіи, такъ и въ сказываніи поученій. Въ сочиненіяхъ нашихъ замѣтны были два главные тона: одни старались писать цвѣтно, плодовито, блистательно; другіе — просто, коротко, глубокомысленно. Въ произношеніи также господствовали два тона: одни подражали театральному, слѣдуя Яковлеву; другіе — ближе подходили въ произношеніи къ обыкновенному разговору. Я держался послѣднихъ тоновъ и не безъ успѣха. Два наипаче случая для меня были весьма лестны. Когда сказалъ я первую свою проповѣдь, то, по выходѣ изъ церкви, пришли ко мнѣ въ покой всѣ студенты поздравить меня. Сперанскій былъ впереди ихъ; онъ поцѣловалъ меня въ голову и отдалъ мнѣ полную справедливость. Похвала уважаемаго всѣми товарища превосходитъ похвалу малочтимаго учителя. Другой несравненно пріятнѣйшій для моего самолюбія случай былъ, когда я сказалъ проповѣдь, начинавшуюся сини словами: «Тако отличенный жребіемъ порокъ зачинаетъ гибель» и т. д. Проповѣдь написана была довольно глубокомысленно, но отрывисто и нѣсколько темно. Не смотря на то, ее тотчасъ послѣ обѣдни выпросили у меня. Она пошла въ городѣ по рукамъ; я остался безъ рукописи. Скоро ей стали подражать, не только студенты, священники, но и архимандритъ Анастасій, бывшій потомъ архимандритомъ и прославившійся, въ послѣдствіи, своими проповѣдями. Однажды былъ я у него въ 1-мъ кадетскомъ корпусѣ, гдѣ онъ былъ законоучителемъ. Тутъ-то было торжество мое! При гостяхъ онъ сказалъ мнѣ, что у него есть списокъ съ этой моей проповѣди, что онъ помнитъ ее почти всю наизусть, въ доказательство чего тотчасъ прочелъ нѣсколько періодовъ изъ оной и что не стыдится подражать ей. И дѣйствительно, я нашелъ послѣ въ печатныхъ проповѣдяхъ его, подобные моимъ, обороты и выраженія. Можно ли было малозначущему студенту ожидать такой признательности отъ проповѣдника, котораго слава уже утвердилась?

Въ продолженіе ученія нашего, въ 1798 году, поручено было мнѣ обучать греческому языку, вмѣсто учителя Жукова, о которомъ выше много сказано. Въ классъ мой ходили не только ученики низшихъ классовъ, но и товарищи мои. Сіе заставило меня перевести на русскій языкъ греческую грамматику Катифора, писанную на еллинскомъ языкѣ и привезенную мною изъ Полтавы. Переводъ свой я представилъ ректору, но онъ не сдѣлалъ изъ него никакого употребленія и трудъ мой былъ по пустому.

Посредствомъ греческаго языка вскорѣ представился мнѣ весьма важный случай сдѣлаться короче извѣстнымъ митрополиту Гавріилу. О семъ случаѣ во всю жизнь я никому не сказывалъ, кромѣ одного изъ вѣрнѣйшихъ друзей моихъ, и то спустя уже лѣтъ двадцать послѣ того. Я считалъ, что порученное намъ за тайну и должно быть оставлено въ тайнѣ, ежели не навсегда, то, по крайней мѣрѣ, на необходимое и сколько можно долгое время. Изъ Аѳонскихъ горъ пріѣхалъ въ столицу греческій монахъ, простой, неграмотный и имѣвшій лѣтъ семдесятъ отъ роду, если не болѣе. Онъ привезъ съ собою мощи тридцати семи угодниковъ Божіихъ. По его объявленію, мощи сіи выставлены были у него въ кельи въ Невскомъ монастырѣ; а народъ началъ приходить къ нимъ на поклоненіе и ставилъ имъ свѣчи. Монахъ привезъ сіи мощи для посвященія императрицѣ и написалъ ей на простомъ греческомъ языкѣ родъ акаѳиста. Митрополитъ, худо зная по гречески, а простаго греческаго языка и вовсе не зная, спросилъ ректора, не знаетъ ли кто изъ пріѣхавшихъ студентовъ сего послѣдняго. Онъ отозвался обо мнѣ. Митрополитъ призываетъ меня къ себѣ и за тайну отдаетъ мнѣ тетрадку въ 12-ю долю, довольно толстую, въ которой сей акаѳисть былъ написанъ; приказываетъ мнѣ идти къ монаху въ келью и при немъ, безъ стороннихъ свидѣтелей, перевести сіе сочиненіе на русскій языкъ, а послѣ представить ему. Въ акаѳистѣ, начинавшемся словомъ Радуйся потомъ продолжающимся предсказаніемъ, что отъ императрицы родится сынъ, по имени Константинъ, который освободитъ грековъ отъ ига агарянъ и пр. Другое пророчество касалось самихъ мощей, что ея величество созиждетъ храмъ о 37 престолахъ, во имя святыхъ, коихъ мощи привезены симъ монахомъ и пр. Переводъ сей, съ подлинникомъ, представилъ я митрополиту. Его высокопреосвященство, поблагодаря меня за трудъ, изволилъ еще разъ наказать, чтобъ я о семъ дѣлѣ никому не сказывалъ и примолвилъ, что онъ меня не забудетъ. Послѣ сего черезъ сутки монаха не стало.

Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ митрополитъ опять призвалъ меня къ себѣ и поручилъ мнѣ заняться сокращеннымъ переводомъ Византійской Исторіи, писанной на простомъ греческомъ языкѣ, выбранной изъ древнихъ византійскихъ писателей. Книги сей перевелъ я три части и представилъ переводъ свой его высокопреосвященству.

Около сего же времени преосвященный архіепископъ Евгеній поручивъ мнѣ перенести на русскій языкъ свое сочиненіе: О вѣротерпимости, писанное на простомъ греческомъ языкѣ, приближенномъ къ еллинскому. Не зная по русски, его высокопреосвященство посылалъ переводъ мой на разсмотрѣніе къ преосвященному Иринею, который одобрилъ оный. Какое сдѣлано изъ него употребленіе, мнѣ неизвѣстно.

Начавъ въ здѣшней семинаріи учиться французскому языку, и, по причинѣ поздняго времени и недостатка случаевъ, не надѣясь быть на немъ хорошимъ говоруномъ, и старался, по крайней мѣрѣ, грамматически узнать оный, дабы свободно понимать французскій разговоръ и книги, на немъ писанныя. Къ сему способствовало мнѣ не столько школьное ученіе, сколько упражненіе въ переводахъ съ сего языка. Я зналъ, что книгопродавцы и издатели книгъ не пренебрегаютъ студентскими переводами, потому что они всякихъ другихъ дешевле. Я обратился къ Петру Ивановичу Богдановичу, занимавшемуся тогда болѣе всѣхъ изданіемъ книгъ на своемъ иждивеніи, и къ книгопродавцу Миллеру. Для перваго перевелъ я Опытъ объ эпическомъ стихотворствѣ, господина Вольтера и Англійскія письма. Для послѣдняго: Разговоры въ царствѣ мертвыхъ, г-на Литтлстона. Хотя я получилъ отъ нихъ плату не важную, но она послужила мнѣ пособіемъ къ запасу полезныхъ для себя книгъ. Это поощрило меня болѣе заниматься переводами съ французскаго языка.

Между тѣмъ, какъ курсъ ученія нашего приближался къ концу, въ одинъ день митрополитъ присылаетъ за мною и объявляетъ мнѣ, что императрицѣ угодно послать въ Голландію священника, который бы зналъ греческій языкъ, ибо тамъ есть греческое купеческое общество.

— «Хочешь ли ты ѣхать туда? спросилъ онъ меня. — Жалованья будетъ тебѣ полторы тысячи рублей, мѣсто почетное а въ чужихъ краяхъ побывать тебѣ не безполезно».

Счастливое сіе предложеніе принялъ я съ несказанною благодарностью. Митрополитъ приказалъ мнѣ придти къ себѣ на другой день за письмомъ, съ которымъ я долженъ буду явиться къ оберъ-прокурору святѣйшаго сѵнода Алексѣю Ивановичу Муссину-Пушкину. Съ нетерпѣніемъ ожидалъ я сего дня. Я напередъ уже воображалъ себѣ всѣ выгоды отъ путешествія въ чужіе края, отъ занятія столь важнаго поста. На другой день поутру явился я къ его высокопреосвященству я, получивъ письмо, отправился къ оберъ-прокурору. Алексѣй Ивановичъ, прочитавъ, письмо принялъ меня очень ласково, вошелъ со мною въ ученый разговоръ и отпустилъ съ отвѣтомъ на письмо митрополита. Не знаю, что было писано въ отвѣтѣ, но митрополитъ, прочитавъ его, велѣлъ мнѣ пріискивать себѣ невѣсту и, по пріисканіи, явяться къ нему. Имѣя весьма мало знакомыхъ, у себя а особливо для такого случая, я бросился къ учителю Владимірскаго народнаго училища Зубареву, какъ женатому изъ моихъ знакомыхъ я мы, въ тотъ же день, ночью пустилось въ Петергофъ смотрѣть невѣсту у знакомаго ему священника. Вотъ начало романа моей жизни!

Мы пріѣхали въ священнику въ часъ за полночь. Разумѣется, что всѣ спали. Зубаревъ, конечно, весьма былъ знакомъ, что осмѣлился такъ безпокоить духовную особу. Безъ дальныхъ околичностей, онъ объявилъ хозяину о причинѣ нашего пріѣзда. Невѣста надобно знать, была не дочь, но родственница священника. Зубаревъ, расхваливъ меня, какъ должно жениха, сказалъ о моемъ назначеніи, о жалованьѣ. Священникъ все это принялъ очень хорошо, только сказалъ, что невѣста уже сосватана.