Лопари и самоеды столичных наших тундр (Мартьянов) — ДО

Отъ автора

Эскизы и очерки жизни лопарей и самоѣдовъ столичныхъ нашихъ тундръ были выпущены въ свѣтъ первымъ изданіемъ подъ названіемъ «Разказы, басни, стихи и каламбуры Эзопа (П. К. Мартьянова)» въ 1886 г.

Съ теченіемъ времени число ихъ увеличилось, и нынѣ, за израсходованіемъ перваго изданія, мы выпускаемъ ихъ отдѣльно. Стихи же, басни и шутки составятъ особую книжку и выйдутъ въ свѣтъ подъ названіемъ «Пѣсни жизни, слезъ и смѣха.»

П. Мартьяновъ.

15 Апрѣля 1891 года.

С.-Петербургъ.

Румеліотъ

Въ обществѣ онъ былъ извѣстенъ подъ общей племенною кличкой — румеліотъ. Въ интимныхъ же кружкахъ онъ слылъ за близкаго родственника князя Вогодиреса, говорили даже, что это — его побочный сынъ, прижитый имъ съ одною русскою барыней, жуировавшей по Европѣ, во время всеобщаго поклоненія наполеонизму послѣ Крымской войны, и присланный въ Россію отцомъ для окончанія образованія и составленія связей. Его звали Тодоръ Добропулаки, но на визитныхъ его карточкахъ, подъ какой-то фантастической короной съ мантіей и аллегорическими никому неизвѣстными звѣрями, въ родѣ апокалепсическихъ, значилось: «Тодоръ Тодоровичъ Добровъ, изъ Филиппополя». На видъ это чрезвычайно милый и симпатичный молодой человѣкъ лѣтъ 25-ти, высокій, стройный, красивый, съ большими черными на выкатѣ глазами и маленькими, тоненькими иглообразными черными же усиками. Его крупная мужественная фигура, смуглыя выразительныя черты лица, маленькія красивыя какъ-бы выточенныя руки, мягкій, звучный грудной голосъ, изящныя женственныя манеры, искренность и простота обращенія съ первой же встрѣчи располагали къ нему всякаго, а живой воспріимчивый отъ природы умъ, извѣстный свѣтскій лоскъ, предупредительность и любезность дѣлали его въ обществѣ пріятнымъ собесѣдникомъ. Онъ прекрасно танцовалъ, отлично дрался на рапирахъ и шпагахъ, стрѣлялъ въ туза, и считался однимъ изъ лучшихъ наѣздниковъ. Среди дамъ имѣлъ успѣхъ, по выраженію одного остряка, злокачественный.

Профессіи его никто не зналъ, да, кажется, онъ ни къ какой профессіи и не принадлежалъ. Брался за все, но по врожденной южанамъ живости характера, ни на чемъ сосредоточиться не могъ, и только вездѣ и всюду, какъ онъ самъ объяснялъ, испытывалъ свои львиныя силы.

Онъ гдѣ-то служилъ, т. е. былъ причисленъ къ какому то министерству, но нашелъ это несвойственнымъ своему характеру и вышелъ въ отставку. Состоялъ при какомъ-то присяжномъ повѣренномъ, въ качествѣ атташе, но скоро соскучился и бросилъ. Ударился въ технику и плавалъ съ Александровскимъ въ подводной лодкѣ, леталъ съ Костовичемъ въ воздушномъ шарѣ; когда-же въ техническомъ комитетѣ возгорѣлась война, штурмовалъ совѣтъ, и рекомендовалъ Кузьминскаго болгарамъ. Пошла мода на филантропію — и не было ни одного благотворительнаго общества, гдѣ-бы онъ не членствовалъ, заглядывалъ, по временамъ, на биржу, покровительствовалъ скотамъ, низходилъ въ міръ искусствъ, наукъ и художествъ, знакомился съ артистами и артистками и самъ обращался, когда нужно было, въ любителя-лицедѣя. Но все это служило ему, для извѣстныхъ цѣлей, показною декоративною обстановкою, въ дѣйствительности-же онъ былъ болгарскимъ политическимъ корреспондентомъ, переписывался съ вожаками партіи дѣйствія и сообщалъ имъ все, что успѣвалъ здѣсь провѣдать.

Лучшимъ его другомъ считался драгоманъ Мильтіадъ-Бей, съ которымъ онъ постоянно гулялъ по Невскому подъ ручку. По вечерамъ къ нему собирались сербы, греки, румыны и вообще люди, которыхъ можно употребить для извѣстныхъ цѣлей.

Изъ всего и изъ всѣхъ и каждаго онъ умѣлъ извлекать выгоду. Я его встрѣчалъ у Марьи Осиповны Асланбековой, съ которой онъ давно уже водилъ тѣсную дружбу. Прошлымъ лѣтомъ я жилъ, по обыкновенію, у себя въ «Озеркахъ». Кто не знаетъ этотъ благословенный уголокъ, лежащій въ нѣсколькихъ верстахъ отъ Петербурга, въ благодатномъ оазисѣ трехъ озеръ, между Лѣснымъ, Коломягами и с. Парголово, прорѣзываемый двумя дорогами: Финляндской желѣзной и Выборгскимъ шоссе, и окаймленный двумя громадными старыми парками: Шуваловскимъ и Удѣльнымъ. Уголокъ этотъ возникъ весьма недавно, чрезвычайно быстро обстроился и овладѣлъ всеобщей симпатіей. Оптимисты предсказывали, что со временемъ онъ сдѣлается соперникомъ Павловску. Въ его вокзалѣ играли оркестры, дирижируемые Главачемъ, Флиге и Энгелемъ, и привлекали многочисленную публику; но покупка вокзала увеселительною компаніею трехъ генераловъ положило конецъ развитію счастливаго уголка, и «Шувалово» зажило буржуазною жизнію. Ни елагинскій пуантъ, ни крестовскій яхтъ-клубъ съ его гонками, ни новодеревенскіе театры-вертепы, ни Павловскій вокзалъ, ни Петергофскія и Царскосельскія скачки не нарушаютъ здѣсь мирнаго сна дачника, желающаго возстановленья силъ, свободы и покоя: все далеко и несподручно. Здѣсь можно только гулять, купаться, удить рыбу и кататься на лодкѣ. О театрѣ и музыкѣ, стоящихъ здѣсь, теперь, на невысокой степени развитія, даже не говорятъ. Вотъ сюда-то, прошлымъ лѣтомъ, по совѣту доктора, переѣхала на дачу и Марья Осиповна Асланбекова.

Я бывалъ у ней по сосѣдству запросто, узналъ короче Тодора Тодоровича и оцѣнилъ по достоинству беззавѣтную, незнавшую границъ, словомъ, неземную привязанность къ нему Марьи Осиповны.

Марья Осиповна принадлежала къ числу натуръ экзальтированныхъ, самолюбивыхъ, сильныхъ и крайне самонадѣянныхъ. Она была единственная дочь богатаго новороссійскаго помѣщика, воспитывалась въ Смольномъ, кончила курсъ съ золотою медалью и, потерявъ вскорѣ мать, сдѣлалась полновластной хозяйкой въ домѣ старика отца, извѣстнаго въ свое время лихого черномора-моряка, любившаго свою ненаглядную Марусю до безумія. Живая, бойкая, начитавшаяся романовъ, Маруся хотѣла жить полною жизнію и не найдя для себя идеала въ провинціи, убѣдила отца переѣхать съ нею на жительство въ Петербургъ. Здѣсь она встрѣтилась случайно съ Тодоромъ Тодоровичемъ и полюбила его со всею страстностью южной натуры, искренно и всецѣло предавшись порыву первой страсти.

Молодые люди познакомились, сблизились, подружились, и наконецъ, объяснились въ любви. Добровъ не теряя времени обратился къ отцу и просилъ руки богатой красавицы невѣсты. Но старикъ Асланбековъ не особенно жаловалъ молодаго румеліота, неимѣвшаго, по его мнѣнію, никакихъ правъ на обладаніе его дочерью. Послѣ долгаго раздумья, послѣ нѣсколькихъ попытокъ образумить свою упрямую Марусю, онъ изъявилъ согласіе, но съ тѣмъ, чтобы бракъ состоялся не ранѣе, какъ черезъ годъ, когда Тодоръ Тодоровичъ устроится такъ или иначе въ обществѣ.

Юный болгаринъ не хотѣлъ подчиниться подобному рѣшенію; онъ былъ не изъ тѣхъ, у кого легко вырвать изъ рукъ захваченную добычу. Посѣщая домъ на правахъ жениха, въ два-три мѣсяца онъ овладѣлъ умомъ пылкой дѣвочки совершенно и достигъ полнаго ея подчиненія.

Старикъ Асланбековъ не пожелалъ быть свидѣтелемъ нравственнаго униженія своей дочери и уѣхалъ въ помѣстье, заболѣлъ и вскорѣ умеръ. Наслѣдство перешло въ руки Тодоръ Тодоровича, и онъ, конечно, съумѣлъ распорядиться имъ по своему. Вопросъ о бракѣ палъ самъ собою, да и не такое тогда было время, чтобы поднимать вопросъ о бракѣ. Марья Осиповна начала посѣщать Бестужевскіе курсы, и предалась занятіямъ. Добровъ жуировалъ, но не покидалъ и ее, такъ какъ у ней было еще кой что уцѣлѣвшее отъ громаднаго когда-то состоянія.

Она отдавала ему все, что имѣла, отказывая себѣ въ самомъ нужномъ, проводила дни и ночи за работою, переводила многотомные трактаты иностранныхъ ученыхъ о воспитаніи, писала отчеты о трудахъ нашихъ отечественныхъ педагоговъ, сочиняла дѣтскія книги. Ея труды стали обращать на себя вниманіе публики, критика заговорила о нихъ и матеріальное ея положеніе до извѣстной степени упрочилось.

На дачу она переѣхала, чтобы отдохнуть, собраться съ силами и зимой снова приняться за усиленный трудъ. Ей улыбалась уже надежда зажить безъ нужды, тѣмъ болѣе, что и самъ Тодоръ Тодоровичъ не сталъ уже такъ безпощадно вымогать у нея денегъ.

Но Тодоръ Тодоровичъ, переставъ вымогать деньги, сталъ болѣе равнодушно относиться къ прелестямъ своей эксъ-невѣсты. Визиты его значительно сократились и съ каждой недѣлею онъ сталъ все рѣже и рѣже бывать у прелестнѣйшей Марьи Осиповны. На глазахъ ея появились слезы, слезы обманутой любви, слезы самыя обильныя и самыя жгучія. Упреки, жалобы и вздохи смѣнили такъ часто раздававшійся въ уютной дачкѣ смѣхъ. Лѣто — это чудное, жаркое, красное лѣто полетѣло быстро, и еще быстрѣй уносило ея молодое, такъ много обѣщавшее и бурями страстей, до сихъ поръ, не омраченное еще счастіе.

Наступилъ августъ. Семейные дачники потянулись въ городъ, чтобы дать дѣтямъ возможность посѣщать учебныя заведенія. Безсемейные же продолжали наслаждаться послѣдними днями столь рѣдкаго въ Петербургѣ теплаго и ведренаго лѣта. Сижу я какъ-то утромъ за чайнымъ столомъ на балконѣ своей дача и пробѣгаю газеты. Вдругъ кто-то позвонилъ у парадныхъ дверей. Жанъ-Жакъ бросился отворить двери, въ столовой зашуршало шелковое платье, и мальчикъ робко доложилъ мнѣ, что пришла Марья Осиповна и желаетъ меня видѣть.

— Марья Осиповна! и такъ рано! теперь еще нѣтъ 10-ти часовъ!.. гдѣ-жъ она?

— Въ серебряномъ кабинетѣ.

— Попроси подождать… и дай мнѣ скорѣй одѣваться!

Не успѣлъ я пройти въ спальную и притворить за собой двери, слышу стукъ и окрикъ: «къ чему вы задумали разодѣваться, выходите въ халатѣ, какъ есть, вы мнѣ очень, очень нужны!»

— Сейчасъ, Марья Осиповна, мнѣ нужно одѣться, чтобы ѣхать въ городъ.

— Ну, такъ скорѣй же! скорѣе! торопила она меня, стуча въ двери.

Набросивъ на плечи сюртукъ и расчесавъ бороду, я вышелъ къ ней.

— Что случилось?.. вы больны? — спрашиваю я ее, приглашая сѣсть въ кресло, — на васъ лица нѣтъ, такъ вы блѣдны…

— Постойте, дайте съ силами собраться, я не могу говорить… Я всю ночь плакала какъ ребенокъ, да и теперь, какъ я только вспомню, слезы невольно подступаютъ къ глазамъ, — и она горько заплакала.

— Да что у васъ за горе? разскажите… довѣрьтесь… быть можетъ, я могу быть вамъ чѣмъ нибудь полезенъ…

— Да, да, можете быть полезнымъ… Я затѣмъ и пришла къ вамъ, чтобы вы помогли мнѣ… И она схватила меня за руки, и крѣпко сжимая ихъ, какъ будто кто-нибудь хотѣлъ оторвать ее отъ меня, наклонилась ко мнѣ и вскрикнула: Теодоръ оставилъ меня!..

— Кто вамъ сказалъ это?

— Онъ самъ!

— Что же онъ? влюбился въ другую?

— Нѣтъ.

— Или заговорило въ немъ чувство ревности? возбудилось подозрѣніе въ невѣрности? нашлись поводы къ неудовольствію?

— Ничего подобнаго не бывало.

— Такъ что же за причина? — И со всей предупредительностью любезнаго хозяина, я усадилъ ее въ кресло.

— Моя бѣдность… У меня ничего нѣтъ, — говорила она, обливаясь слезами… — все что было, я отдала уже ему… Здоровье пошатнулось, я столько работала, столько перенесла… Свѣжесть блекнетъ… Ему скучно со мной, онъ пресытился… я ему надоѣла!.. я ему опротивѣла!.. Мое присутствіе тяготитъ его. Мой видъ возбуждаетъ въ немъ досаду и злобу. Вчера вечеромъ онъ сказалъ мнѣ, что еслибы его судъ приговорилъ въ наказанье провести со мной двадцать четыре часа, то онъ выбросился бы въ окно!.. Изъ устъ его я услышала свой смертный приговоръ… Онъ самъ произнесъ его мнѣ и такъ безпощадно… послѣ всего, что я для него сдѣлала!.. — И она откинулась на спинку кресла и судорожно захохотала.

Я не зналъ, что дѣлать; ея истерическій нервный смѣхъ смѣнился рыданіями. Она плакала, кричала, произносила безсвязные звуки, обращалась съ упреками къ небу, кляла день рожденія. Это былъ ураганъ скорби, ужаса и отчаянія и всѣ мои усилія успокоить ее — оказались напрасными. Я передалъ ее на руки женщинъ и удалился. Чрезъ нѣсколько времени она позвала меня.

— У меня есть къ вамъ просьба, для нея-то я и пришла къ вамъ… исполните-ли вы ее?

— Если могу.

— Послушайте. Онъ васъ такъ уважаетъ… вы знаете все, что я для него сдѣлала… Я хочу поговорить съ нимъ при васъ… Быть можетъ, онъ постыдится высказаться передъ вами такимъ, каковъ есть. Не думаю, чтобы у него хватило на это духа и безстыдства. Передъ вами онъ сробѣетъ. Почемъ знать, какъ могутъ подѣйствовать на него мое отчаяніе и ваше присутствіе. Можете вы поѣхать къ нему со мной?

— Извольте.

— Ну, такъ поѣдемъ.

Она была такъ разстроена, что ѣхать съ поѣздомъ желѣзной дороги оказывалось не вполнѣ удобнымъ и я послалъ за экипажемъ. Черезъ часъ мы отправились въ городъ въ каретѣ. Забившись въ уголъ, она всю дорогу молчала, я тоже не тревожилъ ее вопросами. Но по мѣрѣ приближенія къ Петербургу, я замѣтилъ, что въ ней происходитъ страшная внутренняя борьба: она что-то говорила сама съ собой, руки ея дрожали, зубы начинали стучать какъ въ лихорадочномъ ознобѣ, колѣна бились другъ о друга.

— Вернемся домой, сказалъ я ей участливо, вы нездоровы. Поѣздка эта еще болѣе разстроитъ васъ.

— Да, я стала ужасно нервна, но я должна быть у него, — отвѣчала она съ твердостью, — хочу увидѣться еще хоть разъ съ нимъ… Какъ знать? быть можетъ я умру скоро…

И мы поѣхали.

Въ 12 ч. дня мы вошли въ квартиру Доброва и застали его сидящимъ за телеграммой въ Филиппополь, въ халатѣ и фескѣ. Онъ привѣтствовалъ меня легкимъ движеніемъ руки и продолжалъ свое дѣло. Потомъ всталъ, отправилъ человѣка подать составленную имъ телеграмму, подошелъ ко мнѣ, крѣпко пожалъ руку и сказалъ: «вотъ, батюшка, убѣдитесь, насколько наши дамы сумазбродны!.. Зачѣмъ она притащила васъ ко мнѣ?»

Не успѣлъ я отвѣтить ему, какъ онъ обратился съ упреками къ Марьѣ Осиповнѣ.

— Что вамъ еще нужно, сударыня, отъ меня? Вѣдь я уже объяснился съ вами. Я сказалъ вамъ, что больше не люблю васъ… Я сказалъ вамъ это съ глазу на глазъ, вамъ желательно, чтобы я повторилъ это при свидѣтелѣ — извольте! Торжественно и всенародно заявляю, что я васъ разлюбилъ, что любовь къ вамъ, когда-то сильная и пламенная, погасла въ моемъ сердцѣ; и можете быть увѣрены, погасла ко всѣмъ женщинамъ вообще. Если-бы я сдѣлалъ подобное заявленіе другой женщинѣ, она не рѣшилась бы меня преслѣдовать своей любовью, а вы!..

— Я желала бы знать, за что вы перестали любить меня?

— Этого я и самъ не знаю… Любилъ я васъ, не зная за что, и разлюбилъ не зная за что… Знаю только, что страсть прошла, и прошла безвозвратно. И что такое подобная страсть? Юношеское увлеченіе, отъ котораго чѣмъ скорѣе отдѣлаться, тѣмъ лучше.

— Но нѣтъ-ли за мной какой-нибудь вины?

— Вины за вами я никакой не знаю.

— Быть можетъ, вы имѣете причины упрекнуть въ чемъ-нибудь мое поведеніе.

— Ни въ чемъ рѣшительно. Вы были для меня самой вѣрной, честной, любящей женщиной, какую человѣкъ можетъ пожелать себѣ.

— Быть можетъ, я не сдѣлала для васъ чего-нибудь такого, что могла сдѣлать.

— Не думаю.

— Но вѣдь я пожертвовала для васъ старикомъ-отцомъ, который съ горя умеръ.

— Да.

— Состояніемъ.

— Не спорю.

— Годами тяжелаго труда, здоровьемъ.

— Очень можетъ быть.

— Честью, репутаціей, спокойствіемъ.

— Не отвергаю.

— И за все это вы прогоняете меня.

— Что дѣлать, необходимо.

— Почему же это необходимо? Неужели вы могли возненавидѣть меня?

— Къ сожалѣнію, да!

— Я стала ненавистна ему! О, Боже, ненавистна!.. Послѣ этого я становлюсь самой себѣ гадка!.. а!.. ахъ!.. и смертная блѣдность покрыла ея лицо, губы побѣлѣли, зубы стиснулись, голова опрокинулась на спинку креселъ, нервная дрожь пробѣжала по тѣлу, съ ней сдѣлался продолжительный обморокъ.

Пока я хлопоталъ привести ее въ чувство, Добровъ равнодушно ходилъ по комнатѣ и курилъ сигару.

— Нельзя-ли послать за докторомъ, обратился я къ нему, вѣдь она можетъ умереть.

— Женщины отъ такихъ пустяковъ не умираютъ, отвѣчалъ онъ улыбаясь, это все вздоръ, дайте ей воды и она сейчасъ очнется. Вы не знаете нашихъ дамъ, онѣ могутъ всякія штуки продѣлывать надъ собою.

— Да вы взгляните, она совсѣмъ безъ чувствъ.

— Пренепріятная сцена! надѣюсь, по крайней мѣрѣ, послѣдняя. Чего она ко мнѣ лѣзетъ! Любилъ я ее, а теперь не хочу, ну, и пусть убирается къ чорту.

— Какъ же такъ убираться къ чорту? Развѣ порядочный человѣкъ можетъ, обобравши женщину, посылать ее къ чорту?

— Что же мнѣ дѣлать? Я такъ же бѣденъ, какъ и она.

— Какъ что дѣлать! Соединить свою бѣдность съ ея бѣдностью, до которой, впрочемъ, довели ее вы — вотъ что! Не нужно забывать ни ея привязанности къ вамъ, ни того, что она для васъ сдѣлала.

— Благодарю покорно! отвѣчалъ Добровъ, ставши въ позу и низко поклонившись. Помножить бѣдность на бѣдность, выйдетъ нищета въ квадратѣ, отчего ни ей легче не было бы, ни мнѣ. Что же касается того, что она для меня сдѣлала, то за это я сквитался съ нею потеряннымъ для нея временемъ, заплатилъ ей самой дорогой монетой жизни — первой молодостью. Возясь съ ней, я ничего не могъ сдѣлать, чтобы мнѣ выдѣлиться изъ толпы, я остался тѣмъ же, чѣмъ былъ. А мнѣ уже скоро 25 лѣтъ. Пора подумать о себѣ, иначе будетъ поздно…

И онъ любезно раскланялся со мной, пошелъ переодѣлся, и отправился на свою обычную утреннюю прогулку. Пришлось самому посылать за докторомъ и отвезти больную домой, на городскую квартиру, такъ какъ на дачу она ѣхать не могла.

Дня два спустя я встрѣтилъ Тодора Тодоровича на Невскомъ; онъ сказалъ мнѣ, что на-дняхъ уѣзжаетъ на родину, гдѣ событія, по всей вѣроятности, помогутъ ему на бѣгу схватить фортуну за рога. Между тѣмъ, какъ впослѣдствіи оказалось, онъ уѣхалъ съ одной пожилой купчихой-вдовой въ Новгородъ, гдѣ она обѣщала предоставить въ его распоряженіе и домъ, и средства для устройства кафе-шантана Ю la Семейный садъ.

Подобныя вѣсти еще болѣе огорчили Марью Осиповну. Она не поѣхала на дачу, сидѣла дома въ какомъ-то оцѣпѣненіи и не могла работать. Заказанныя ей статьи доставлены къ сроку не были и она осталась безъ всякихъ средствъ къ жизни. Началось прозябаніе. Помощь друзей доставила ей маленькую меблированную комнатку у одной изъ подругъ ея, Агнесы Каэтановны Сіоницкой, содержавшей заработками на урокахъ себя и двухъ старушекъ — мать и бабушку. Заботы и уходъ вѣчно веселой и всѣмъ довольной Агнесы Каэтановны много способствовали къ оживленію Марьи Осиповны. Прошло нѣсколько недѣль и она гуляла уже въ скверѣ и начинала подумывать о работѣ.

Но вотъ въ одно изъ воскресеній посѣтила ее одна знакомая старушка, изъ числа тѣхъ всесвѣтныхъ всезнаекъ, которыя занимаются соединеніемъ любящихъ сердецъ. За кофе она начала разсказывать Петербургскія новости и, между прочимъ, сообщила Марьѣ Осиповнѣ, что ея Теодоръ, обобравъ Новгородскую Марѳу — Посадницу, вернулся въ Питеръ и жуируетъ.

— И какъ это ему все удается, — расписывала старуха-всезнайка, попивая кофеекъ, — женщины табунами за нимъ ходятъ. То жена церковнаго старосты на Петербургской сторонѣ изъ-за него съ сестрой родной разодралась, то дочь банкира-жида отъ папаши со шкатулкой къ нему сбѣжала, то вотъ на-дняхъ невѣсту онъ у одного чиновника захороводилъ и сманилъ… Денегъ куры не клюютъ, горстями разбрасываетъ…

Разсказъ этотъ растравилъ только-что начинавшую заживать рану въ сердцѣ Марьи Осиповны. Распросовъ старуху, гдѣ ютится въ Петербургѣ по возвращеніи любвеобильный румеліотъ, она на утро, не сказавъ никому ни слова, отправилась на поиски своего возлюбленнаго. Въ двухъ-трехъ домахъ, гдѣ онъ постоянно бывалъ, ей сказали, что его нѣтъ, что онъ вчера уѣхалъ на родину, и когда вернется — неизвѣстно. Въ двухъ-трехъ домахъ ничего не сказали, въ двухъ-трехъ домахъ сказали — чего не слѣдовало говорить. Поиски Тодора Тодоровича кончились весьма трагически: Марья Осиповна, возвратясь домой въ самомъ дурномъ настроеніи духа, рѣшилась покончить съ собой и ночью, принявъ настой фосфорныхъ спичекъ, отравилась.

Отправленная въ больницу, она промучилась еще нѣсколько дней. Но почти передъ самою смертью, она была крайне обрадована полученіемъ отъ Тодора Тодоровича телеграммы изъ Филиппополя, въ которой онъ увѣдомлялъ ее, что Румелія воскресла для новой жизни, что онъ, бывшій румелійскій агентъ въ Петербургѣ, получилъ видный постъ въ новомъ болгарскомъ управленіи и что для полнаго счастія ему недостаетъ только ее, одной ее, такъ много любившей и такъ много принесшей ему въ жертву. «Если ты не ненавидишь меня — писалъ онъ ей: — пріѣзжай, я возвращу тебѣ мой долгъ сторицею, и за любовь воздамъ вѣчной преданностью и обожаніемъ. Много женщинъ любилъ я, но подобной тебѣ я не находилъ и не найду…» Бываютъ же такіе, неподдающіеся никакому анализу, скачки въ любви у южанъ…

Когда ей прочитали эту телеграмму, она не отвѣтила ничего, только махнула рукой и заплакала… Не слишкомъ-ли поздно оцѣнилъ авантюристъ-румеліотъ любовь русской женщины: она умерла въ то время, когда бодливая фортуна на бѣгу была схвачена имъ въ Филиппополѣ.

(Кроки).

Къ богатому жуиру, директору банка и сановнику городскаго управленія, пріѣзжаетъ изъ провинціи родственникъ-купецъ и обращается за помощью.

— Будь благодѣтелемъ, дядя, говоритъ онъ жуиру, помоги, дай 1,000 рублей.

— Помочь — почему не помочь! отвѣчалъ жуиръ, — помочь тебѣ я радъ… Но быть благодѣтелемъ не желаю!.. Благодѣтель!.. какой я благодѣтель!.. теперь благодѣтелями только ростовщиковъ зовутъ… Помилуй, что это ты вздумалъ?

— Дядя, виноватъ, я не такъ выразился… Дѣла мои такъ плохи… Спаси меня!.. Будь моимъ спасителемъ!..

— Спасителемъ! вскричалъ жуиръ: да ты никакъ съ ума сошелъ!.. Подумалъ-ли ты, что говоришь?

— Дядя, будь, наконецъ, человѣкомъ… Дай мнѣ, какъ человѣкъ человѣку…

— Дать тебѣ, какъ человѣку. На чай!.. Изволь!..

И онъ вынулъ изъ бумажника пять руб. и положилъ ихъ передъ племянникомъ.

Іюнь, 1886.

Кандидатъ

Дѣйствительнаго статскаго совѣтника Сережу Ельхина всегда съѣдалъ червь честолюбія. Съ дѣтства онъ мечталъ объ одномъ: чтобы «сидѣть» и «возсѣдать» на видномъ мѣстѣ. Ставъ юношей, онъ сдѣлалъ это цѣлію своей жизни, а войдя въ лѣта, по мѣрѣ силъ и возможности, старался достигнуть предначертанной цѣли. Сколько радости и упоенья доставлялъ ему всякій стулъ, взятый съ бою. И сколько вслѣдъ за тѣмъ употреблялось стараній, различныхъ подходовъ, пронырствъ, интригъ, лакейничанья, чтобы пролѣзть еще немножко дальше, сѣсть на какой нибудь еще болѣе ближайшій къ цѣли стулъ. Разбора не было. Все равно, гдѣ-бы ни сидѣть — но только бы сидѣть. Юношей онъ былъ въ радикальномъ лагерѣ, подавалъ платки корифеямъ этого лагеря. Поступивъ въ департаментъ гуттаперчевыхъ штемпелей, онъ выдавалъ себя за либерала, жаждущаго реформъ. «Россія безъ реформъ — Монголія!» говорилъ онъ и дѣлалъ рѣшительный жестъ. Проникнувъ въ коммисію о картофельныхъ выжимкахъ, онъ составилъ и подалъ проектъ о взиманіи налога съ икоты. Забравшись въ земство, онъ началъ проповѣдывать умѣренность, и въ доказательство своей благонамѣренности сталъ носить «гражданскіе» баки. Боже мой, что это за баки были!.. Вымытые, расчесанные, выхоленные и всегда спрыснутые немножко апопонаксомъ… Самъ камердинеръ покойнаго барона Штиглица завидывалъ его бакамъ. Въ послѣднее время онъ примостился къ какому то стрекозиному совѣту, записался въ консерваторы и носитъ уже бороду. Школьные его товарищи еще помнятъ, какъ онъ сидѣлъ первый разъ въ кружкѣ литераторовъ и какъ онъ былъ счастливъ этимъ. Выше подобнаго счастья — онъ тогда не допускалъ. Теперь-же этимъ литераторамъ онъ не подаетъ руки, и даже порой проходитъ мимо не кланяясь. Къ бывшимъ сослуживцамъ по департаменту гуттаперчевыхъ штемпелей онъ относится покровительственно, роняя имъ иногда мимоходомъ, какъ будто въ видѣ милости, какую нибудь пошлую обыденную фразу. Съ земцами фамильярничаетъ и его представителямъ подаетъ, вмѣсто руки, два-три пальца. Но въ свѣтѣ — лакей, быть можетъ только на первыхъ порахъ, но все таки — пока лакей и двигаетъ лишь стулья.

Двигать стулья — прекрасное занятіе, не требующее ни ума, ни знаній, ни усидчиваго кропотливаго труда; нужна только нѣкоторая ловкость, чтобы стулъ подвинуть во время, нужно только посматривать и не зѣвать, — и карьера обезпечена. Но Сережѣ скучно. Ему хочется видной дѣятельности. Ему желательно, чтобы о немъ говорили, и мало того, чтобы говорили, но даже и писали. Дѣйствительный статскій совѣтникъ Михельсонъ развѣ лучше его? Ничѣмъ не лучше, но объ немъ пишутъ, пишутъ почти каждый день, пишутъ замѣтки, стихи и даже передовыя статьи. И развѣ нельзя вступить съ нимъ въ конкурренцію? Для подобной конкуренціи никакихъ капиталовъ не требуется: можно достичь желаемаго успѣха съ помощью какой-нибудь довѣренности. И Сережа серьезно задумался. Нужно достать довѣренность, но гдѣ ее достать — вотъ вопросъ… Придется, можетъ-быть, опять куртизанить. Но за кѣмъ и какъ? Времени остается не много — нужно дѣйствовать рѣшительно.

Перебравши въ умѣ знакомыхъ и друзей, онъ остановился на одномъ пріятелѣ-тузѣ Донъ-Кихотѣ Ламанчскомъ. Онъ съ нимъ познакомился, когда представлялъ въ коммисію о картофельныхъ выжимкахъ свой пресловутый проектъ о налогѣ на икоту. Онъ посѣщалъ его, когда Донъ-Кихотъ, въ семидесятыхъ годахъ, жилъ въ Лѣсномъ на дачѣ, и съ разинутымъ ртомъ слушалъ его громовые возгласы о томъ, что вся Россія состоитъ изъ «младенцевъ-сосуновъ». Онъ помогалъ ему ухаживать за его Дульцинеей, жившей тогда еще съ первымъ, продавшимъ ее впослѣдствіи, супругомъ, въ крохотной, сѣренькой, о двухъ комнатахъ, дачкѣ, на Сердобольской улицѣ, близь Строгановскаго сада. Жившіе тогда вблизи этой дачки сосѣди помнятъ донынѣ, какъ высокій, сухопарый, костлявый Донъ-Кихотъ съ длинными, сѣдыми, мотавшимися баками, въ пальто-крылаткѣ, проѣзжалъ изъ Лѣснаго по Сердобольской улицѣ, въ складъ «Катюшъ», какъ онъ за нѣсколько шаговъ до крохотной сѣренькой дачки слѣзалъ съ пролетки и, проходя мимо нея пѣшкомъ, направлялся въ Строгановскій садъ, какъ его Дульцинея, въ своемъ черномъ бархатномъ (тогда еще единственномъ) пальто и золотыхъ запястьяхъ, шла за нимъ въ садъ, и какъ они тамъ «на Горкѣ», въ кущахъ, предавались радостямъ любви. Сосѣди помнятъ, какъ Сережа пріѣзжалъ тогда къ Дульцинеѣ съ порученіями отъ ея сѣдовласаго гидальго и какъ онъ потомъ въ клубѣ художниковъ и по театрамъ носилъ за нею шали. Отсюда вышли добрыя отношенія. И вотъ теперь, когда Сережѣ нужна довѣренность, онъ рѣшилъ въ умѣ, что Донъ-Кихотъ Ламанчскій долженъ отслужить ему его прежнія маленькія послуги — найти ему довѣрителя или довѣрительницу.

«Рѣшено — не нужно перерѣшать», думалъ Ельхинъ, и тотчасъ-же надѣвъ фракъ, отправился къ своему будущему лорду-протектору. Въ роскошномъ кабинетѣ, съ гаванской сигарой въ рукѣ, принялъ его Донъ-Кихотъ, обласкалъ и усадилъ рядомъ съ собой на мягкомъ оттоманѣ. Старые солюбезники сидятъ, курятъ, прихлебывая душистое вино изъ граненаго хрусталя и ведутъ рѣчь по душѣ.

— Такъ какъ же, мой добрый геній, могу я разсчитывать на ваше покровительство моей кандидатурѣ? вопрошаетъ, заискивающимъ тономъ, Сережа.

— Въ этомъ вы, конечно не можете сомнѣваться, отвѣчалъ рыцарь печальнаго образа, вы знаете мое къ вамъ расположеніе… Но вѣдь въ дѣлѣ выборовъ я одинъ ничего не значу. Это — дѣло цѣлой партіи. Конечно, наша партія вамъ будетъ очень рада. Но вы должны принять нѣкоторыя условія. Вамъ нужно проникнуться нашими идеями, войти въ нашъ интимный кругъ, принять нашу систему, идти вмѣстѣ съ нами не только на выборахъ, но и послѣ, — куда бы васъ ни повели. Словомъ, вамъ придется дисциплинироваться. Партіи только тогда имѣютъ силу, когда усвоятъ себѣ монашескій уставъ. Самоотреченіе и послушаніе — факторы, посредствомъ которыхъ только и можно преслѣдовать и достигать извѣстныя цѣли. Если вы обѣщаете подчиниться руководительству нашихъ вожаковъ — тогда вы будете избраны. Вотъ вамъ моя рука!

— Клянусь, я буду вашимъ alter ego! вскричалъ Сережа. Вы будете мой верховный разумъ, свѣтъ, жизнь, душа, а мнѣ позвольте быть только какимъ-нибудь маленькимъ, совершенно ничтожнымъ, органомъ вашего тѣла, нѣмымъ, безсловеснымъ, но точнымъ и рѣшительнымъ исполнителемъ вашей воли. И повѣрьте, вы найдете во мнѣ, на все время совмѣстной дѣятельности, самаго вѣрнаго и преданнаго слугу.

— О! въ такомъ случаѣ вы — нашъ, улыбнулся Донъ-Кихотъ Ламанчскій, и положивъ ему на плечо руку, торжественно проговорилъ: съ этой минуты вы приняты въ нашу партію, и я васъ посвящу, какъ рыцаря, во всѣ наши тайны и предположенія.

Ельхинъ всталъ, почтительно поклонился, и крѣпко пожалъ протянутую ему Донъ-Кихотомъ руку.

— Но, позвольте — сказалъ Донъ-Кихотъ — первое, что я поручу вамъ, это состоять, во время выборовъ, при Катеринѣ Карловнѣ, и замѣнять ей меня, когда ей будетъ нужно, ну, выѣхать что-ли тамъ… или развлечься…

— О!.. Въ такомъ случаѣ, я самый счастливый человѣкъ, расшаркивался Ельхинъ.

— Такъ подите и представьтесь ей въ вашемъ новомъ званіи… А я поѣду къ Францу Карлычу и переговорю о васъ. Впрочемъ, подождите еще немного, я долженъ вамъ кой-что сказать. Слушайте, я тоже думаю баллотироваться, съ цѣлію занять потомъ постъ лидера. Нужно только времени не терять. А главное, чтобы никто не разстраивалъ меня. Вы понимаете теперь, почему я васъ назначилъ состоять при Катенькѣ.

— Еще бы не понять! рисовался Ельхинъ. Вамъ стоитъ только свистнуть, а я ужъ смыслю.

— Ну, такъ съ Богомъ! Идите и позаботьтесь о ней… Въ послѣднее время она стала ужасно нервна и требовательна… Пожалуйста, постарайтесь успокоить ее.

— MerГi, мой добрый геній!.. Бѣгу, лечу, несусь, тараторилъ развеселившійся Сережа, и все, что только нужно будетъ, чтобы успокоить Екатерину Карловну, исполню.

И онъ, поцѣловавъ кончики пальцевъ своей правой руки, сдѣлалъ жестъ по направленію къ Донъ-Кихоту, и съ легкостью пуха, гонимаго Эоломъ, выпорхнулъ изъ кабинета.

— Еще мальчикъ, совсѣмъ мальчикъ! качалъ головою Донъ-Кихотъ, смотря вслѣдъ уходившаго «Шалуна-Сережи», а, впрочемъ, изъ него я сдѣлаю человѣка.

И онъ погрузился въ глубокое раздумье…

Кавалеръ

Онъ былъ кавалеръ…

Супруга его, когда то очаровательная женщина, гордилась этимъ…

Лучшими минутами ея жизни были тѣ, когда она могла сказать ему: «Мой милый кавалеръ»…

Хотя кавалеръ и пожилъ на свѣтѣ очень и очень довольно; но другаго такого кавалера въ нашемъ большомъ селѣ — Петербургѣ, какъ удостовѣряетъ самъ господинъ мѣстный околодочный, нѣтъ…

Кавалерія его всегда при немъ, и никогда онъ, въ теченіе своей долгой и богатой житейскими треволненіями жизни, съ ней не разставался… Даже спалъ онъ, какъ говорятъ, съ нею…

Супругѣ своей онъ вмѣнилъ въ особенную заботливость: блюсти и охранять его кавалерію пуще собственнаго ока…

И заботилась же она о мужниной кавалеріи: то и дѣло бывало спрашиваетъ: «Ну что, какъ твоя кавалерія?…»

— Какъ видишь, матушка, отвѣчалъ съ улыбкой кавалеръ и начиналъ пальцами шевелить и потирать свой кавалерскій знакъ.

Дѣйствительно, всю кавалерію почтеннаго кавалера составлялъ одинъ знакъ.

Это — была извѣстная черной бронзы медаль 1812 года.

Медаль, на которой съ одной стороны изображено въ сіяніи Всевидящее Око, а на другой — сдѣлана надпись: «Не намъ, не намъ, а имени твоему».

— У кого теперь такая медаль есть? вопрошалъ иногда пытливо кавалеръ окружавшихъ его собесѣдниковъ въ крестахъ и звѣздахъ, потряхивая невзрачною медалькой, — развѣ кому по наслѣдству досталась…

И сконфуженные собесѣдники опускали взоры долу…

Кавалеръ торжествовалъ.

Въ настоящее время кавалеръ уже ветхъ и древенъ, но душа… душа его молода, и онъ не допускаетъ мысли посрамить свою кавалерію.

Онъ еще дѣйствуетъ, его можно видѣть вездѣ, онъ хочетъ доказать и доказываетъ, что лѣта у него ни причемъ.

Но познакомимся съ кавалеромъ короче.

Это высокій, бравый, сѣдой старикъ воинственной осанки, гордый и самовластный, нѣчто среднее между львомъ-богатыремъ Алексѣемъ Петровичемъ Ермоловымъ и невзрачной, крохотной козявкой Иванъ Ивановичемъ Дибичемъ.

На видъ это герой…

Супруга его подтверждала неоднократно, что онъ во всемъ герой.

Имя ему родители дали Геннадій, въ честь казанскаго архіепископа: родитель его носилъ имя Василья, въ честь великаго архипастыря Неокесарійскаго, а фамилія его — гордость всей образованной Россіи.

Онъ богатъ, конечно, не настолько, какъ богаты Гинцбургъ и Поляковъ, имѣющіе особые счеты съ казной, но богатъ прилично…

У него громадный барскій домъ на одной изъ лучшихъ по красотѣ улицъ, и есть деньги…

Онъ баринъ…

Онъ занимаетъ постъ…

Онъ держитъ въ настоящее время строгій постъ…

Будучи соименникомъ двухъ досточтимыхъ церковью архипастырей, онъ пребываетъ духомъ въ лонѣ религіи, и въ случаѣ какой-либо житейской неудачи, ищетъ утѣшенія въ общеніи съ нею.

Послѣднее время его постигли многія неудачи.

Сознавая себя могущимъ приносить пользу своимъ любезнымъ согражданамъ, онъ заявилъ желаніе принять кандидатуру на участіе въ извлеченіи изъ одной богатой золотоносной жилы «малой толики» презрѣннаго металла, но люди не оцѣнили его безкорыстнаго самопожертвованія и отвергли его.

Это огорчило благороднаго кавалера до глубины души.

И въ самомъ дѣлѣ, только варвары не могутъ цѣнить доблестныхъ влеченій сердца преданныхъ отечеству людей!..

Но кавалеръ не любитъ отступать. Онъ помнитъ слова, сказанныя знаменитымъ маршаломъ при Ватерлоо: «гвардія умираетъ, но не сдается»…

Онъ намѣренъ повторить свое предложеніе.

Золотоносная жила — скажу, между прочимъ, отъ себя — ужасно соблазнительная вещь…

Кромѣ того, кавалеръ намѣренъ баллотироваться также и въ нашъ бѣдный истинными представителями города муниципалитетъ.

Дѣйствительно, нельзя зарывать въ землю даннаго небомъ таланта.

Нужно много потрудиться, чтобы надъ многимъ быть поставленнымъ…

Кавалеръ сознаетъ вполнѣ подобную высокую истину и, поэтому, чтобы достойно приготовиться къ занятію тепленькаго тамъ или тутъ мѣстечка, рѣшилъ уединиться и очистить свою совѣсть покаяніемъ.

Онъ прервалъ всѣ сношенія даже съ собственной семьей.

Спитъ въ кабинетѣ.

Обѣдаетъ въ кабинетѣ.

Чай пьетъ въ кабинетѣ.

ѣстъ постное.

Табаку не куритъ.

Женщины въ кабинетъ не допускаются.

Гимнастика не производится.

Кавалерія оставлена въ покоѣ.

Если супруга подойдетъ къ двери, постучитъ въ нее и спроситъ: «а что? какъ твоя кавалерія?» Онъ рѣзко отвѣтитъ: «оставь!..» и тихо прошепчетъ про себя: «сатана»!

Подобное самоотверженіе не могло не огласиться…

Петербургъ заговорилъ.

«Кавалеръ, нашъ доблестный кавалеръ постится, чтобы удостоиться чести потомъ руководить», — заговорили о немъ барыни.

— Да развѣ онъ можетъ еще руководить, спрашиваетъ одна изъ наиболѣе шаловливыхъ.

— Это — Мафусаилъ нашихъ дней, отвѣчаетъ ей княгиня бальзаковскаго типа; онъ прожилъ только свою юность, но его организмъ такъ крѣпокъ и здоровъ, что онъ можетъ руководить еще долго, долго…