Затерянная гора

ГЛАВА I Без воды

— Mira! Mira! El Cero Perdidi! (Смотрите, смотрите! Затерянная гора!) Вот она! Хотя мы еще не подошли к ней, но уже видим ее! Она кажется частью неба, облаком, но это она, наверное она! Всадник, говоривший это, был не один. На серой в яблоках лошади ехал он с двумя другими всадниками во главе каравана, состоявшего из большого числа людей и фургонов, крытых темным брезентом. Каждую из этих неуклюжих, тяжелых, нагруженных тысячами разных предметов повозок с трудом тащили восемь мулов. Это были настоящие подвижные дома, в которых жили целые семьи переселенцев. Арьергард составляло стадо, вьючных мулов, растянувшихся на целую милю, и, наконец, стадо рогатого скота, которое гнали пастухи, заключавшие шествие.

Все люди были верхом. Путешествие, которое они предприняли, не могло бы совершаться иным способом. Они вышли из мексиканского города Ариспе и проходили по обширным пустынным долинам, окаймляющим северные границы штата Сонора и известным под именем Lianos.

Караван состоял почти исключительно из рудокопов; об этом можно было догадаться по одежде этих людей, по массе веревок, инструментов и машин, которые высовывались из-под брезентов. Словом, это был отряд рабочих-рудокопов, которые под предводительством своих руководителей из иссякшей "vetaН направлялись к другой, вновь открытой. Их сопровождали жены и дети, так как они намеревались пробыть месяцы, а может быть, и годы в одной из отдаленных пустынь Сонора.

За исключением двух всадников, светлые волосы которых указывали на саксонское происхождение, все были мексиканцы; но все они принадлежали к различным расам, так как тут мелькали лица всевозможных оттенков, начиная с пергаментного и кончая медно-красным цветом туземцев. Некоторые из них были чистокровные индейцы из племени опата, одного из племен, называемых manses, иначе говоря, побежденных и, так сказать, оцивилизованных; они столь же мало походят на своих диких собратьев, как домашняя кошка на тигра.

Известное отличие костюмов при первом же взгляде обличало сословие путешественников. Рабочие-рудокопы и их надсмотрщики составляли большую часть отряда; были также и возницы — arrieros и moros, на которых возложена была забота о фургонах, погонщики стада и несколько человек прислуги.

Всадник, слова которого мы привели в начале нашего рассказа, отличался от товарищей своим общественным положением и костюмом. Это был искатель золота gambusino, по мексиканскому выражению, один из тех, которые от отца к сыну получают способность находить в недрах земли желтый металл, приносящий людям столько счастья и горя; его имя было Педро Виценте. Он отличался оригинальностью общего типа и лица, черные глаза его так же, казалось, проникали в сердце, как и в глубь земли.

Это он несколько недель тому назад открыл руду, к которой направлялся караван. Он поспешил объявить о своей находке властям Ариспе и зарегистрировать свой участок, что по законам страны обеспечивало ему исключительное право на эти золотые россыпи. Зная об этих обстоятельствах, мы могли бы принять gambusino за начальника каравана, но, думая таким образом, мы бы ошиблись: его состояние не позволяло ему предпринять разработку найденного богатства, так как она требовала непосильных для него затрат, и он вынужден был передать свои права богатому торговому дому, фирме Вилланнева и Тресиллиан; благодаря договору, заключенному между ними, он получил от названной фирмы значительную сумму и некоторую часть в будущих барышах.

Дело казалось выгодным; Вилланнева и Тресиллиан покинули свою старую руду, не приносившую большого дохода, и двинулись в путь не только со всеми служащими, но и со всеми их женами и детьми и даже со всем материалом, необходимым для устройства завода, всеми нужными инструментами для изысканий и раскапывания земли при добывании золота, а также и предметами заводского обихода. Это и был их караван, остановившийся для привала в льяносах, когда проводник Педро закричал:

— Смотрите, вот Затерянная гора!

Люди, к которым Педро главным образом обращался, были оба компаньона: один дон Эстеван Вилланнева — человек лет пятидесяти, мексиканец, благородные, гордые черты которого напоминали его андалузских предков; второй, высокий, худой блондин, был англичанин, ролом из Корнваллиса, Роберт Тресиллиан. покинувший после смерти жены свою родину, чтобы поселиться в Мексике.

В этот момент, который мы описываем, все путники, от первого до последнего, были мрачны, озабочены и видимо обеспокоены. Достаточно было бросить взгляд на их мулов и лошадей, чтобы понять причину. Животные находились в самом жалком состоянии: можно было сосчитать ребра на их отощавших боках; головы их почти безжизненно повисли, животные еле-еле волочили ноги; их впавшие глаза и высунутые пересохшие языки выражали сильное страдание: вот уже три дня, как они не имели воды, и бедная растительность льяносов не могла утолить их голода.

Это было время засухи в Соноре; в течение нескольких месяцев с неба не упало и одной капли воды, и все источники, ручьи, болота совершенно высохли. Поэтому не было ничего удивительного в том, что животные были обессилены, а их хозяева полны самых черных предчувствий: еще сорок восемь таких часов и они погибнут, если не все, то большинство.

Услышав восклицание проводника, путешественники облегченно вздохнули. Они хорошо знали, что в этих словах было обещание травы для животных и воды для всех! Уже давно Педро говорил им о Затерянной горе, как о цели их перехода и о прекрасном бивуаке, который представляла великолепная местность у подошвы этой возвышенности; проводник рисовал этот уголок в самых привлекательных красках; по его словам, этот оазис в пустыне был маленьким земным раем, и там именно гамбузино должен был указать одному ему известное место богатых залежей золота.

Достигнув горы, нечего было больше бояться недостатка в воде, какова бы ни была засуха; нечего бояться и голода, так как на горе был и источник, и озеро, окруженное пастбищами, покрытыми круглый год густой, сочной травой, как роскошным изумрудным ковром.

— Уверены ли вы, что это Затерянная гора? — спросил дон Эстеван, глядя пристально на высоты, которые Педро указывал на горизонте.

— Да, сеньор, — ответил немного обиженный Педро, — я в этом уверен так же, как в том, что моего отца зовут Педро Виценте; а как могу я сомневаться в этом, когда мать моя рассказывала мне сто раз о моих крестинах? Бедная женщина никогда не могла забыть, во что я в этом случае ей обошелся! Подумайте же, господа, двадцать pesos деньгами и две свечи, две громадные свечи, притом самого белого воска!.. И все для того, чтобы вместе с именем передать мне таланты отца, такого же бедного проводника, как и я!..

— Послушайте, Педро, не сердитесь, — возразил, смеясь, дон Эстеван. — Это все должно быть погребено и забыто, потому что вы теперь настолько богаты, что можете не сокрушаться о маленьком расходе на ваших крестинах.

Дон Эстеван говорил сущую правду. Со дня своего счастливого открытия, Педро стал богат. Те, кто видели его три месяца назад, теперь бы не узнали его, так он изменился к лучшему в своей наружности. Прежде он был бледным, изможденным, оборванным человеком, запятнанное ветхое платье еле держалось на нем и ездил он на старой кляче, достойной имени Россинанта. Теперь же он сидел на породистом коне, сам он сверкал теми украшениями, которыми отличается мексиканская одежда, носимая raneheros.

— Довольно шуток, — нетерпеливо воскликнул Тресиллиан, — гора, которую мы перед собой видим, Затерянная гора? Да или нет? Отвечайте.

— Я уже сказал, — ответил лаконично проводник, задетый за живое сомнением, которое осмеливался выразить какой-то иностранец ему, Педро, знавшему пустыню, как свои пять пальцев.

— Тем лучше, — продолжал Тресиллиан, — если мы скоро попадем туда; я думаю, что мы находимся от нашей цели еще милях в десяти.

— Сосчитайте два раза десять, кабальеро, и прибавьте еще несколько метров, — сказал Педро.

— Как? Двадцать миль?! — воскликнул удивленный англичанин. — Я не могу этому поверить!

Проводник спокойно ответил:

— Если бы вы так много ездили по этим странам, как я, вы бы знали, что расстояние всегда кажется меньше, чем оно на самом деле.

— О, коль скоро вы это утверждаете, я вам верю, — проговорил англичанин, — и не сомневаюсь в ваших способностях; вы уже доказали их, как отличный золотоискатель.

Рана, нанесенная самолюбию Педро, была заживлена этим комплиментом.

— Mil gracias, дон Роберт, — сказал он кланяясь. — Вы можете вполне мне верить, сеньор; прежде чем привести вас сюда, я долго изучал местность и хорошо помню это большое дерево, которые вы видите слева.

Говоря таким образом, Педро указывал на дерево с огромным стволом, на котором пучками росли заостренные листья, напоминавшие штыки; это растение необыкновенно больших размеров принадлежало к юккам.

— Если вы сомневаетесь в моих словах, — прибавил проводник, — осмотрите это дерево поближе. На его коре вы найдете две буквы П. и В. — инициалы вашего покорного слуги. Это маленькая памятка, оставленная мною три месяца тому назад.

— Я вам и так верю, — ответил Тресиллиан, смеясь странности подобного сувенира среди пустыни.

— В таком случае позвольте мне заметить, что мы подойдем к горе до захода солнца.

— Да, Педро, — дружественным тоном сказал ему Эстеван, — нам нельзя терять ни минуты; будьте добры, поторопите наших людей.

— Я к вашим услугам, — раскланялся Педро; он пришпорил лошадь и поскакал к концу каравана, мимо небольшой группы людей, с которой мы еще не познакомили наших читателей. Группа эта состояла из самых замечательных членов всего общества.

Двое из них принадлежали к прекрасному полу: старшая женщина, лет сорока, сохранила следы редкой красоты; другая была прелестная девушка, почти дитя, сходство которой со старшей дамой позволяло, не сомневаясь, узнать в ней ее дочь; прекрасные черные глаза этого прелестного создания блестели как две звезды из-под венца ее черных, отливавших синевой волос, а ее маленький ротик складывался в обворожительную улыбку; никогда испанское кружево не украшало более красивой головки. Девушку звали Гертрудес, а ее мать была госпожа Вилланнева. Из litera, особого паланкина, каким обыкновенно пользуются знатные дамы Мексики, путешествуя по дорогам, слишком узким для коляски, виднелись только головы и бюсты дам.

Носилки эти были выбраны как наиболее удобный способ передвижения в подобном путешествии. Их несли два великолепных мула, впряженных один впереди, другой сзади между двумя оглоблями. Управлял мулами молодой мексиканец.

Четвертым в группе был Генри, сын Тресиллиана; это был стройный, красивый блондин, лет девятнадцати, с тонко очерченным лицом, вместе с тем весьма мужественным. Вся его осанка выражала отвагу, решительность и недюжинную силу; чтобы удобнее разговаривать с путешественницами, он слегка пригнулся к седлу; дамы отдернули занавески своей "литерыН и, казалось, вели с юношей очень оживленную беседу. По всей вероятности, Генри передавал им весть, сообщенную проводником, так как личико Гертрудес выражало радость.

Караван приближался к горе, и все почувствовали прилив бодрости.

— Anda! Adelante! (Вперед!) — кричал Педро.

Крик этот подхватили погонщики мулов, загромыхали повозки, и все двинулось вперед под аккомпанемент бичей и колес.

ГЛАВА II Койоты

Несчастьем для рудокопов Ариспе было то, что не только их караван проходил в этот день по пустыне Сопоры. Когда они подходили к возвышенности, которую Педро назвал Затерянной горой, то, по необыкновенной случайности, с другой стороны приближались к тому же месту другие человеческие фигуры. Наши знакомцы не могли быть ими замечены: этому мешало значительное расстояние и неровности местности.

Второй караван нисколько не походил на тот, который мы только что описали нашим читателям. Начать с того, что он был многочисленнее, хотя и занимал гораздо меньше места: в нем не было ни повозок, ни скота, ни какой-либо клади; люди эти не были связаны присутствием женщин и детей, а тем более не приходилось возиться с паланкином для такого нежного и хрупкого создания, как мы это видели в первой группе. Их отряд состоял исключительно из всадников, вооруженных с ног до головы; на крупе каждой лошади был прикреплен мешок с провиантом и мех с водой.

Их костюмы были также просты и не блестящи. Большая часть из них носила полотняные панталоны, гетры из оленьей кожи, мокасины и "серапэН на запас для ночи.

Серапэ — это самое обыкновенное шерстяное одеяло.

Человек шесть составляли исключение. В них с первого взгляда можно было узнать начальников; среди них особенно выделялся своими внешними украшениями и знаками отличия один; вероятно, это был самый главный предводитель. Рисунок его знаков отличия был гораздо замысловатее любого каббалистического, но интереснее всего было то, что все они были вытравлены на его собственном теле. Огненно-красная гремучая змея, свернувшись кольцами и только подняв голову и хвост, покоилась на его обнаженной бронзовой груди; змея была изображена с раскрытым ртом и высунутым жалом; казалось, что вот-вот она поразит какого-то невидимого врага; внутри колец виднелось множество каких-то ужасных, диких символов: отвратительная жаба, пантера, более или менее хорошо нарисованная, а на самом видном месте, в центре крута, была намалевана мелом известная всему миру эмблема — мертвая голова с двумя перекрещенными костями. На голове этого дикаря с варварской, отталкивающей физиономией развевалось множество перьев.

Вся эта ватага принадлежала к самому кровожадному и хищному племени апахов или койотов, получивших последнее название по нравственному сходству с койотом — шакалом Нового Света. Отсутствие семей и клади указывало, что предпринятая ими экспедиция имела воинственные цели. Это еще более подтверждалось вооружением; оно состояло из пистолетов, ружей и коротких пик; некоторые индейцы имели карабины и револьверы самых усовершенствованных систем: это была единственная сторона цивилизации, которую они усвоили; кроме того, на поясах их висели скальпировальные ножи.

Вся группа продвигалась правильной линией, по двое в ряд; уже давно они оценили военную тактику своих бледнолицых собратьев и переняли ее. Все индейские племена сумели воспользоваться уроками, которые им преподали белые. В Северо-АмериканскихШтатах, например, в Тамолипас, Чихуахуа и Сонора были примеры, когда племена команчей, навахов и апахов, благодаря своим атакам в европейски стройном военном порядке, разбивали наголову полчища мексиканцев. Но здесь, в льяносах, они не могли ожидать встречи с врагом и поэтому двигались в своем излюбленном строе — гуськом.

Краснокожие были далеки от тех страданий, которые претерпели в бесплодной пустыне рудокопы за свой трехдневный переход; им был хорошо известен каждый кустик, каждый источник этой местности; благодаря этому они могли наперед ручаться за безопасность своего похода: теперь они имели в виду источник Rio San-Miguel, который мексиканцы называют Хорказитас. За час до захода солнца на горизонте перед ними появилась Затерянная гора, называвшаяся у них Наукампа-Тепетль.

Целью похода койотов было ограбление одного из туземных селений опата или белых, которые поселились на берегах Хорказитас. При виде Затерянной горы, они занялись другим вопросом: безопасно ли здесь останавливаться на ночевку; мнения разделились, одни были за, другие против. Педро Виценте был прав, говоря, что расстояния обманчивы в прозрачной атмосфере Соноры, и, хотя до горы казалось не более десяти-двенадцати миль, надо было пройти вдвое больше, чтобы только достичь озера. Но туземцы, привыкшие к этим обманам зрения, умели рассчитывать верно, к тому же они шли сюда не впервые; единственное затруднение для них представляли лошади, которые уже прошли пятьдесят миль и были сильно утомлены.

Это были мустанги или дикие лошади прерий, которые, несмотря на малый рост, очень сильны и выносливы; но теперь они были так обессилены целым днем беспрерывного перехода, что, дойдя до Хорказитас, могли прийти совершенно истощенными; благоразумнее было бы сделать привал по дороге, у горы Наукампа-Тепетль, и дать измученным животным отдохнуть, а на следующее утро двинуться дальше. Вероятно, все эти мысли промелькнули в голове вождя диких, который соскочил с лошади и начал ее привязывать. Этим движением вопрос был решен, и все последовали примеру Гремучей змеи.

Следуя своему обычаю, дикие позаботились раньше о лошадях, а потом уже о самих себе. Затем они развели огонь, чтобы приготовить пищу, которая в это время была еще в живом виде: ее представляли собой старые лошади.

Один из индейцев быстро справился с этим делом: удар ножом по горлу одной из них заставил через мгновение животное лежать на земле в луже собственной крови; в следующий момент туша была разорвана на несколько кусков, куски насажены на небольшие шесты и изжарены над огнем, как на вертеле.

На огне были приготовлены собранные с соседних деревьев зелень и плоды, из них лучшими были плоды кактуса питахая; это растение очень напоминает канделябр: голый прямой стебель, заканчивающийся вверху целым пучком веток. Равнина была усеяна этими растениями. Таким образом, пустыня доставляла индейцам весь обед до десерта включительно.

Подкрепившись едой, индейцы стали готовить к завтраку на следующий день свое любимое кушанье. Mezcaleros — одно из индейских племен, которое питается почти исключительно этим кушаньем и даже получило свое название от растения mezcal.

Это растение, которое в ботанике известно под именем мексиканского алоэ, в изобилии встречается в пустыне; способ приготовления из него кушанья очень прост. Койоты поступают следующим образом: собрав достаточное количество растений, они обрезают жесткие, острые, растущие пучком из сердцевины листья; потом обдирают кожицу с сердцевины, а последняя, представляющая собой беловатую рыхлую массу в форме яйца и величиной с человеческую голову, и есть часть, употребляемая в пищу. В то время, как одни индейцы занимались обрезанием и приготовлением Mezcaleros, другие вырыли яму и обложили ее стены камнями; потом набросали туда горячих углей и дали им сгореть совершенно, так что осталась одна зола. Очищенную зелень смешали с кусочками сырого мяса и, плотно завернув массу в лошадиную шкуру шерстью вверх, осторожно опустили ее в яму, когда она достаточно нагрелась. Отверстие импровизированной печи прикрыли толстым слоем дерна, благодаря которому жар держался всю ночь. Покончив с этой операцией, дикари спокойно ушли отдыхать, предвкушая удовольствие вкусно поесть на следующее утро. Они завернулись в свои серапэ и, не ожидая встретить какого-либо врага, спокойно заснули; ложем им служила голая земля, а пологом — звездное небо. Краснокожим и в голову не приходило, что в нескольких шагах от них находился их белый враг, иначе они вскочили бы на своих мустангов и понеслись бы к Затерянной горе.

ГЛАВА III Наконец, вода!

В это самое время при громких хлопаньях бича и энергичных восклицаниях "Вперед, мулы проклятые! Н тяжело продвигались рудокопы к Затерянной горе. Они не шли, а буквально тащились; ослабленные долгой жаждой мулы выбивались из сил, а вьючные животные шатались под ношей.

Рудокопы были того же мнения, что и Роберт Тресиллиан, относительно тех двадцати миль, которые им еще оставалось сделать. Вообще, такой народ, как рудокопы, которые всю жизнь проводят под землей, или, например, моряки, постоянно плавающие, очень плохо знакомы со всеми явлениями, происходящими на поверхности твердой земли. Но погонщики мулов, надсмотрщики и другие знали хорошо, что гамбузино их не обманывал.

Скоро и все пришли к этому заключению. Вот уже час, как они шли, но казалось, гора осталась на прежнем расстоянии, и только после второго часа оно едва-едва уменьшилось.

День близился к концу, когда караван подошел к Затерянной горе, контуры которой ясно предстали перед взорами наших измученных путников.

Эта гора по внешней форме представляла собой колоссальный катафалк овальной формы с неровной вершиной: горизонтальная ее линия на каждом шагу нарушалась силуэтами деревьев, которые вырисовывались на голубом фоне неба. Странное дело, наверху эта возвышенность, казалось, была шире, чем у основания; это происходило вследствие того, что на склонах ее был целый ряд выступов; некоторые из них по своей величине и крутизне представляли маленькие, самостоятельные вершины. Между тем вся эта картина не носила мрачного характера, так как все бесчисленные пропасти были в зелени; если встречался какой-нибудь клочок земли, будь то плоская поверхность или расселина, — какое-нибудь растение спешило пустить тут свои корни.

Затерянная гора по своей большой оси имеет приблизительно направление с севера на юг. Наибольшая ее длина четыре мили, при ширине немного болееодной мили и высоте в пятьсот футов. Собственно говоря, такая высота не давала бы ей права называться горой, но там, где она одиноко возвышается, не имея никаких соперниц, ей вполне можно дать это название; впечатление получается такое, будто она случайно забрела и потерялась в этой равнине, — отсюда и ее имя Затерянная гора.

— С какой стороны находится озеро, сеньор Виценте? — спросил Роберт Тресиллиан, который все время был во главе каравана с доном Эстеваном и гамбузино.

— С южной, — ответил тот, — и для нас это большое счастье, иначе нам пришлось бы сделать еще несколько лишних миль.

— Как так?! Я думаю, что вся эта гора никак не длиннее четырех миль!

— Это верно, сеньор, но окружающая ее местность покрыта сплошь такими скалами, что мы с нашими колымагами никогда не пройдем. Я могу себе представить, что эти глыбы скатились с горы, но каким образом они отошли на сотни метров от подошвы, для меня совершенно непонятно, хотя я изучил много гор прежде, чем занялся этой…

— Ваши занятия, видимо, пошли вам впрок, — перебил дон Эстеван, — но оставим пока всякие геологические вопросы: меня беспокоят другие мысли.

— А в чем дело? — спросил Тресиллиан.

— Я слышал, что иногда индейцы подходят к Затерянной горе; кто знает, может быть мы как раз попадем на них?

— В этом нет ничего невозможного, — пробормотал гамбузино.

— Пока в подзорную трубу ничего похожего не видно, — продолжал дон Эстеван, — но мы видим только одну сторону горы, а что делается с другой, нам совершенно неизвестно. Нужно всегда ожидать худшего. Мне кажется, что было бы недурно, если бы те, у кого лошади свежее остальных, поехали на разведку. Если они обнаружат краснокожих в значительном числе, то мы, будучи предупреждены, сможем защититься, устроив загон.

Дон Эстеван был старый солдат. Прежде чем заняться золотыми приисками, он совершил не один поход против трех больших враждебных индейских племен: команчей, апахов и навахов. Гамбузино одобрил его совет и только попросил взять его в число разведчиков. Ему дали в распоряжение полдюжины храбрых людей, у которых лошади были достаточно сильны, чтобы уйти, если дикие вздумают их преследовать. Генри Тресиллиан был в том числе. Он предложил свои услуги с первых же слов дона Эстевана, потому что был уверен в своем коне; он знал, что Крузадер — так звали его лошадь — настолько силен, что проскачет какое угодно расстояние и унесет его от любого врага. Крузадер был великолепный арабский жеребец, которому подобного не было на свете. Черная без отметин масть, нервные и красивые, словно выточенные ноги, грациозная голова, легкое и вместе с тем сильное туловище — все выражало породистую кровь. Генри любил свою лошадь как дорогого друга. В то время, как все животные казались больными, полумертвыми от жажды, Крузадер сохранил свой бодрый вид. Правда, его юный хозяин поделился с ним своим последним остатком воды.

Через несколько минут разведчики, получив необходимые указания, ускакали.

Роберт Тресиллиан ничего не имел против участия сына в разведке. Он был счастлив, видя смелость Генри, который проявлял ее при всяком удобном случае, и проводил сына долгим немым взглядом.

Были и другие глаза, устремленные на молодого человека со страхом и гордостью — глаза Гертрудес Вилланнева. Она была горда отвагой того, кого ее молодое сердце начинало любить, но ее женское нежное чувство страдало от тех опасностей, каким он себя всегда подвергал.

Двадцать минут спустя вид каравана совершенно изменился: животные, раздувая ноздри, потягивали воздух, поднимали голову и настораживали уши. Мычанье рогатого скота смешивалось с ржанием лошадей и мулов. Что за звуки! Какой оглушающий рев! Однако голос вожака каравана покрывал все.

— Вода! Вода! — кричал он со всей силой своих легких.

Беспокойные животные почуяли воду. Теперь не требовалось никаких понуканий, наоборот, погонщики еле-еле удерживали их.

Наконец, весь караван пустился галопом. Это была какая-то бешеная скачка до самого озера. Мулы и лошади, повозки и вьючные животные, — все сбилось в одну общую кучу, над которой стоял невообразимый шум Тяжелые, нагруженные возы неслись со скоростью курьерского поезда. Но на дороге то и дело попадались обломки скал, отчего телеги получали ужасные толчки; из них слышались крики испуганных женщин и детей, которые с минуты на минуту ждали своей гибели, но, к счастью, все это окончилось благополучно, если не считать нескольких легких ушибов.

Таким аллюром караван быстро продвинулся к озеру. Путешественники, подхваченные этим вихрем, увидели перед собой необозримую водную поверхность, освещенную последними лучами солнца и окаймленную зелеными прериями.

Разведчики, не заметив ничего опасного, спокойно ожидали всех у подошвы горы. С неописуемым изумлением глядели они на мчавшийся мимо них караван и хотели спросить, что это значит, но товарищи безнадежно махали руками, увлекаемые этой лавиной. Гонка продолжалась до тех пор, пока животные по горло не вошли в воду. Тогда сразу утихли рев и ржание, и только изредка слышавшееся фырканье указывало на их удовольствие.

ГЛАВА IV На охоте

На заре следующего дня животным, населявшим Затерянную гору, представилось необыкновенное зрелище: в первый раз в этих отдаленных скалах появилась телега. Единственные люди, которые сюда заходили раньше, были охотники или одинокие золотоискатели. Чаще всех сюда наезжали краснокожие, так как озеро Затерянной горы лежит на их пути к Орказитас.

Мексиканские разведчики, посланные накануне, не обнаружили никаких признаков, внушавших серьезную опасность. Ни на траве, ни на песке, серебряным поясом окружавшем озеро, не было свежих следов, кроме тех, которые оставили дикие звери, идя на водопой.

Поэтому рудокопы спокойно расположились бивуаком, не забыв, однако, принять меры предосторожности, необходимые в пустыне. Дон Эстеван был слишком опытный солдат, чтобы сделать хоть малейшую ошибку, и ничего не забыл из того, что предпринимается в подобных случаях: все шесть фургонов были поставлены так, что образовывали кольцо, в котором могли поместиться все путешественники. Этот род укрепления назывался "corralН. Лошадей и животных пустили пастись снаружи: после перенесенных голода и жажды можно было оставаться уверенным, что они не уйдут с этих роскошных лугов.

Все огни были потушены, так как никто не боялся прохлады ночи. Но с раннего утра жены рудокопов развели огонь, чтобы приготовить завтрак.

Раньше всех был на ногах Педро, но не для кулинарных занятий. Он в качестве гамбузино презирал их всей душой, у него были другие цели, которые он никому не мог доверить. Только Генри Тресиллиану, своему неизменному другу, сообщил он о своем намерении подняться на гору и поохотиться за дичью. Гамбузино, испытанный охотник, договорился поставлять каравану свежее мясо, но до сих пор не имел случая исполнить обещания, так как вся дичь бежала от засухи. Надо было наверстать теперь упущенное. Ему был известен источник, вливавшийся в озеро, у которого четвероногие и различные птицы собирались на водопой. Он сказал молодому англичанину, что наверху они могут встретить антилоп, горных баранов и, может быть, даже медведей, но во всяком случае найдут диких индюков, которые то и дело перекликались между собой.

Этих объяснений было вполне достаточно, и Генри нисколько не сомневался в их верности. Он и не воображал, что у Педро могли быть более серьезные причины. Сам он был большим любителем естественной истории и охоты и одобрил предложение проводника. Он так интересовался природой горы, что забыл а трудностях подъема.

Если быть нескромным и сказать о молодом англичанине все, мы прибавим, что его личной целью было взобраться на гору и принести сеньорите Гертрудес редкий цветок для ее коллекции или какого-нибудь интересного представителя царства пернатых; взамен этих трофеев он рассчитывал получить милую улыбку молодой девушки.

Все эти мысли пронеслись в голове Генри Тресиллиана в то время, как Педро вылезал из-под телеги, под которой провел ночь. Сам молодой человек также вышел из своей палатки в английском охотничьем костюме, который был ему удивительно к лицу. Через плечо был перекинут ягдташ, а в руке он держал двуствольное ружье; у него был скорее вид охотника на фазанов или тетеревов в каком-либо прекраснейшем парке Европы, чем смельчака, отправлявшегося на хищных зверей. Гамбузино был в своей прежней странной одежде, вооруженный великолепным карабином и короткой шпагой, которая в этой стране называется мачете, или кортанте. Обо всем было переговорено накануне, так что теперь друзья ограничились коротким приветствием и принялись завтракать.

Одна из женщин подала им по чашке шоколада и tortilla enchilada, сказав при этом несколько любезностей. Молодые люди поспешно закусили маисовыми лепешками, сухими и твердыми как подошва — необходимая принадлежность мексиканской еды, — допили стаканы и бесшумно выскользнули из загона.

Педро, казалось, был в большом нетерпении. Он находился недалеко от найденной им золотой руды; но, очевидно, он был озабочен и занят другими мыслями; он был мрачен и рассеян; обычно разговорчивый, он был молчалив и задумчив. Генри молча следовал за ним.

Выйдя из лагеря, они стали подниматься на гору. Оба охотника вынуждены были лезть по лощине, выдолбленной источником, стекавшим с лощины. В сухое время года он тонкой лентой извивался в камнях и скалах отвесного склона, а в периоды зимних дождей несся кипучим потоком, сокрушая все на своем пути.

— Уф! — вздохнул Генри. — Я с большой охотой лучше полез бы по веревочной лестнице!

— Это правда, идти довольно трудно, — ответил Педро, — но это единственный путь добраться до вершины!

— И нет другой дороги? — спросил Генри.

— Никакой! Со всех других сторон эта гора по капризу природы представляет собой неприступную крепость, защищенную со всех сторон глубочайшими пропастями; даже ловкие антилопы не могут пробраться через них, и те, которых мы там найдем, пришли этой же лощиной или родились там!

— Да, эта дорога, действительно, только для горных баранов и годится! — сказал Генри, которого забавляли камешки, катившиеся из-под ног.

— Берегитесь, сеньор! — воскликнул Педро, заметив, как смело молодой человек ступал по скользким камням. — Берегитесь, перемещение маленьких камней может вызвать падение больших, а они, слетев вниз, могут раздавить там кого-нибудь.

Молодой человек побледнел при мысли о том несчастье, которое могла вызвать его рассеянность. Он уже видел своих друзей, подвергнутых великой опасности.

— Успокойтесь, — сказал ему проводник. — Если бы произошло несчастье, мы бы о нем услышали!

— Ах, как вы меня напугали, но вы правы: надо следить за каждым шагом!

Подъем стал еще медленнее.

Сравнительно короткое время спустя они прошли пятьсот футов и достигли плоскости, поросшей деревьями. Пройдя по этой плоскости шагов триста-четыреста, они подошли ко входу пещеры. При виде ее, мексиканец воскликнул: "el ojo de aguaН.

Это те слова: "el ojo de aguaН (око воды), которые мексиканцы употребляют для обозначения какого-нибудь источника. Генри уже знал это поэтическое прозвище и тотчас понял своего спутника.

Посреди пещеры из щели скалы, пенясь, вырывался ручей, и чистая кристальная вода образовывала маленький бассейн, из которого вытекал ручей, уже замеченный путешественниками. Проводник схватил свой рог и наклонился над источником.

— Я не могу не поддаться искушению! — И он в одну секунду наполнил и осушил рог.

— Delicioso! — сказал Педро, наполняя его снова.

Генри последовал его примеру, зачерпнув воды своим серебряным массивным кубком, что не было редкостью у золотоискателей Сонора. В тот момент, когда они двинулись дальше, они услышали шум крыльев и увидели каких-то больших птиц, время от времени клевавших какое-нибудь насекомое. Это были чалоты, индейские петухи, о которых говорил Педро, так похожие на своих домашних собратьев, что Генри тотчас узнал их. Старый петух возглавлял шествие; он медленно выступал, гордый своим ростом и роскошными перьями, которые в лучах встававшего солнца отливали всеми цветами радуги. Со своими индюшками и индюшатами, которые за ним шли, он напоминал султана в серале. Но вдруг он поднял голову и тревожно закричал. Слишком поздно. Грянули четыре выстрела, и старый петух с тремя другими лежал распростертый на земле. Остальные улетели с дикими криками и с шумом крыльев, подобным шуму молотилки. Им, очевидно, первый раз приходилось иметь дело с такими существами.

— Мы недурно начали! Что вы на это скажете, Генри?

— О, я только хотел бы продолжить! — отвечал Генри, знавший, что перья этих птиц оценит его друг Гертрудес. — Но как нам быть, — прибавил он, — ведь мы не можем их тащить с собой?!

— К чему? — возразил мексиканец. — Оставим их пока тут, а на обратном пути возьмем. А! — спохватился он, — здесь могут быть койоты, и надо наших птиц получше спрятать.

В мгновение ока они связали птиц за ноги и повесили их на ветке колючего питахаи. Мудрено было бы койоту достать эту дичь.

— Ну, вот, наших птичек теперь никто не тронет! — проговорил гамбузино, заряжая ружье. — А теперь вперед; нам еще попадется много интересной дичи, но не скоро, так как она испугана нашими выстрелами.