Антология из Жан-Поля (Рихтер; Бецкий) — ДО

АНТОЛОГІЯ изъ ЖАНЪ-ПОЛЯ РИХТЕРА.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

ВЪ ТИПОГРАФІИ К. ЖЕРНАКОВА.

1844.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Воспоминанья изъ лучшихъ часовъ жизни для послѣднихъ

Луна днемъ

Зибенкэзъ

Поэтическіе Афоризмы и отрывки

Мысли о женщинахъ

Полиметры

Желанія другу

Описаніе утренней грозы въ Кампанерталѣ

Письмо Густава къ своей возлюбленной

Сонъ несчастнаго подъ новый годъ

ВОСПОМИНАНІЯ ИЗЪ ЛУЧШИХЪ ЧАСОВЪ ЖИЗНИ ДЛЯ ПОСЛѢДНИХЪ.

«Дай мнѣ великую мысль, чтобъ она освѣжила меня, « просилъ Гердеръ своего сына въ изнуряющемъ жару болѣзни! Что же мы обыкновенно представляемъ страдальцамъ, прикованнымъ въ мрачной постели болѣзни, когда передъ ними тускнѣетъ блестящая рога на ихъ жизни? Однѣ страшилища, вмѣсто освящающихъ звѣздъ. Не странно ли и не жестоко ли обыкновеніе, что плачь и умиленіе обступаютъ умирающаго Сольнаго, громко нарекаютъ послѣдній приговоръ, между-тѣмъ какъ ихъ скрываютъ отъ здороваго, крѣпкаго и сильнаго; какъ-будто умирающіе должны утѣшать здоровыхъ! Тамъ, въ душной комнатѣ больнаго, передъ изнуреннымъ и блѣднымъ лицемъ. Нѣтъ душа, которая навела бы свѣтлую улыбку на изсохшія уста, а только законовѣдцы, лекари съ своими приказаніями, да родные, которые плачутъ на-взрыдъ. Нѣтъ тамъ мощнаго духа, возвышающагося надъ собственною скорбью, который упавшую лушу, алкающую освѣжающей радости, оживилъ бы весенними водами воспоминанія, слилъ бы ихъ съ послѣдними восторгами, предзнаменующими въ умирающемъ приближеніе другой жизни. — Постель больна то превращается для него въ незакрытый гробъ; плачущая обманчивая надежда на выздоровленіе и траурныя рѣчи, привязываютъ еще крѣпче къ жизни того, кому суждено съ ней разстаться; а смертныя носилки представляются ему эшафотомъ, — и въ ушахъ, еще живущихъ, когда глаза уже сомкнуты смертію, раздаются рѣзкіе, дисгармоническіе звуки жизни, тогда какъ жизнь должна бы, подобно эху, постепенно изчезать въ нѣжныхъ, сладостнѣйшихъ звукахъ. Между-тѣмъ человѣкъ въ собственномъ сердцѣ носитъ благое чувство, которое заставляетъ его воспоминать о малѣйшей радости, внушенной имъ умирающему, съ большимъ наслажденіемъ и самодовольствіемъ, нежели о многихъ важнѣйшихъ, которыми онъ надѣлилъ здоровыхъ; причина тому заключается, можетъ-быть, еще въ томъ, что онъ только въ послѣднемъ случаѣ надѣется на возможность удвоить или доставить эту радость послѣ; но смертный долженъ бы помнить, что каждая радость, доставленная нами другому или намъ дарованная, можетъ быть послѣднею.

Такъ разставанье наше съ жизнью было бы соединено съ большимъ страданіемъ, нежели вступленіе въ оную, еслибъ заранѣе природа, эта добрая мать, не позаботилась о томъ, чтобъ убаюкать дремлющихъ своихъ дѣтей на своихъ нѣжныхъ рукахъ и тихо перенести ихъ изъ одного міра въ другой. Въ предпослѣдній часъ покрываетъ она горько оплакиваемыхъ ледянымъ щитомъ равнодушія къ остающимся; предъ самой же кончиною — (что подтверждаютъ свидѣтельства проснувшихся мнимо-умершихъ, выраженіе лица и голосъ умирающихъ) мозгъ покрывается чистыми, легкими волнами радости, походящей развѣ только на то земное блаженство, въ которомъ утопаютъ магнетическіе мнимо-умершіе. Но мы не въ состояніи себя представите, какъ высоки эти наслажденія, до какой степени онѣ могутъ увеличиваться, потому-что знаемъ ихъ только по свидѣтельствамъ ожившихъ мнимо-умершихъ, слѣдственно прерванными, неоконченными; можетъ-быть, возрастающіе восторги, болѣе истощающіе жизнь, нежели страданія, переносятъ безсмертную жизнь отъ жизни здѣшней, юдольной, въ неизвѣстное небо. Бетъ всемірная Исторія необъятная, премудрая, — это Исторія умирающихъ; но намъ на землѣ не развернуть ея сокровенныхъ листовъ.

Въ сельцѣ Геймѣ жилъ Готрейжъ Гартманнъ у своего престарѣлаго отца, пастора, котораго онъ составлялъ все счастіе, ибо старецъ пережилъ почти все, что любилъ. Готрейхъ отправлялъ за него должность проповѣдника, не столько за тѣмъ, чтобъ поддержать его еще мало ослабленныя возрастомъ силы, сколько для того, чтобъ дать просторъ своему собственному пылкому духу и вмѣстѣ доставить тѣмъ старцу ту рѣдкую радость, что сынъ научаетъ отца.

Тѣсно было распускающемуся духу, который хотѣлъ цвѣсти поэтически: онъ не походилъ, какъ большая часть юношей-поэтовъ, на тѣ растенія, которыя приносятъ нѣсколько поэтическихъ цвѣтовъ, быстро упадающихъ, а потомъ производятъ подъ землею грубые, ничтожные плоды: онъ былъ деревомъ, которое вѣнчаетъ свои прекрасные пестрые цвѣты сладкими прекрасными плодами; и почки этихъ цвѣтовъ созрѣвали отъ теплоты новыхъ поэтическихъ мѣсяцовъ.

Отецъ его былъ призванъ къ поэзіи подобными же силами, но время не благопріятствовало ихъ развитію; ибо въ половинѣ прошедшато столѣтія, большая часть людей, одаренныхъ парящимъ ввысь духомъ художника, были вынуждаемы оставаться прикованными къ каѳедрѣ, учительскому или судейскому креслу, потому-что старое мѣщанское сословіе почитало выгоднѣйшимъ пасти своихъ дѣтей на обыкновенныхъ равнинахъ и долинахъ, нежели на крутой горѣ Музъ. Если же подавленный поэтическій духъ не можетъ выразить себя въ свободномъ творчествѣ, то съ большимъ жаромъ обращается къ собственному сердцу и убираетъ его своими цвѣтами; невысказанныя чувства тѣмъ живѣе говорятъ въ движеніяхъ, подобно голосу, и дѣла заступаютъ мѣсто картинъ. Такимъ образомъ поэтическая сила легко живетъ столь же долго, сколько и самъ человѣкъ, который есть уже ея созданіе, нѣчто единое съ нею. Такъ переживаетъ легкая, недолго живущая бабочка продолжительную буровую зиму — (какъ прежде пережила ее бывши личинкою) — если лѣтомъ не оплодотворилась.

То-же самое постигло и стараго Гартманна, но участь его была еще прекраснѣе: его молодой, женской поэтической душѣ можно было набрать своимъ жилищемъ каѳедру, словно монашескую келью, а двумъ сестрамъ-близнецамъ, религіи и поэзіи, быть неразлучными и помогать другъ другу. Какъ чисто и прекрасно званіе священника! всѣ блага его окружаютъ: поэзія, религія, исцѣленіе душъ, — между-тѣмъ какъ другія званія совершенно препятствуютъ ихъ близкому соединенію.

Отецъ и сынъ все тѣснѣе и тѣснѣе сближались другъ съ другомъ, и, вмѣсто дѣтской и отцовской любви, между ними возрасла рѣдкая дружба особеннаго рода. Сынъ поддерживалъ старость отца не только возрожденіемъ въ немъ утраченной поэтической молодости, но и прекраснѣйшимъ сходствомъ вѣры. Готрейхъ хотя и отправился въ высшую школу съ обыкновеннымъ небольшимъ вольнодумствомъ, свойственнымъ незрѣлому, рано развившемуся юношѣ, но возвратился съ сохраненною вѣрою предковъ и отца своего, отъ настоящихъ учителей, научавшихъ сохранять чувство древней богословіи отъ пытливыхъ объясненій толкователей, не обнажая корней передъ свѣтомъ, который содѣйствуетъ въ людяхъ, какъ и въ растеніяхъ, одному лишь внѣшнему произрастанію. Такъ престарѣлый отецъ вновь нашелъ въ груди сына свое христіанское сердце, оживленное силою молодости, а вмѣстѣ и оправданіе своей любви и убѣжденій, пріобрѣтенныхъ долгою жизнію. Если прискорбно любить и вмѣсти противоречить, и отворачивать голову отъ того, къ чему наклоняется сердце, то тѣмъ сладостнѣе найти себя и свою вѣру пересаженными въ короткое время. Жизнь тогда превращается въ прекрасную звѣздную ночь, въ которую, кажется, заходящая звѣзда замѣняется другою, восходящею.

Готрейхъ жилъ въ раю, въ которомъ онъ былъ садовникомъ для своего отца, замѣнялъ ему супругу, брата, друга, — однимъ словомъ все, что дано любить человѣку.

Каждое воскресенье приносило ему новую радость: проповѣдь, сказанную въ присутствіи отца. На каѳедрѣ обнаруживалъ онъ все богатство внутренней силы, въ особенности поэтической, какъ-будто заботясь болѣе о томъ, чтобъ тронуть и увлечь отца, нежели о просвѣщеніи прихожанъ, хотя и былъ убѣжденъ въ несомнѣнности той истины, что удовлетвореніе высокихъ требованій разума, есть цѣлебная пища для народа, какъ и для дѣтей, и что одно недостижимое научаетъ достигать. — Глаза въ слезахъ или молящіяся сложенныя руки старца, превращали каждый воскресный день въ великій праздникъ; и въ тихомъ пасторскомъ домикѣ часто отправлялась празднества, торжественность которыхъ никто не понималъ и не замѣчалъ. Кто находитъ, что говорить или слушать проповѣдь не можетъ приводить душу въ живое умиленіе, тотъ вѣроятно не пойметъ тѣхъ чистыхъ радостей, съ которыми оба друга бесѣдовали между собою о сказанныхъ или еще предстоящихъ проповѣдяхъ, критическое разсмотрѣніе которыхъ имѣло въ глазахъ ихъ такую же важность, какую имѣетъ критика великихъ драматическихъ произведеній. Одобреніе и любовь столь мудраго старца, какъ Гартманъ, духовныя способности котораго еще не онѣмѣло на холодной высотѣ жизни, должны были сильно тронуть юношу, отъ природы болѣе слабаго и нѣжнаго и тѣломъ и духомъ, каковъ быль Готрейхъ, и возбудить въ немъ быстрое и высокое пламя.

Къ симъ двумъ счастливцамъ присоединилось еще третье блаженное существо, Юста; вдвойнѣ сирота, вполнѣ располагавшая сама собою, она оставила городъ и, продавши весь коммерческій домъ своего отца, поселилась въ верхней половинѣ прекраснаго крестьянскаго домика, чтобъ вполнѣ жить по-деревенски. Юста все на свѣтѣ исполняла совершенно, по-крайней-мѣрѣ тамъ, гдѣ касалось до великодушія. Переѣхавши въ сельцо Геймъ, она прежде всего увидѣла кроткаго Готрейха и его ясные поэтическіе глаза; услышавши четыре или пять его весеннихъ проповѣдей, она тотчасъ отдала ему сердце, упоенное добродѣтелью, но удержала руку до того времени, когда вмѣстѣ съ великимъ общимъ міромъ возможно будетъ заключить и ихъ союзъ. Она обыкновенно предпочитала трудное легкому. Я желалъ бы кстати изобразить теперь майскую жизнь, разцвѣтавшую подъ руками Юсты въ низенькомъ пасторскомъ домъ, подлъ невысокой колокольни: — какъ спѣшила она каждое утро изъ своего домика въ домъ пастора, чтобъ привести тамъ все въ порядокъ; — какъ проводила она вечера въ пасторскомъ садикъ, не только заключавшемъ въ себѣ 12 грядокъ, но и окруженномъ множествомъ луговъ, пересѣченныхъ ручьями, не говоря уже объ отдаленныхъ холмахъ и звѣздахъ; — созвучіе трехъ ликующихъ сердецъ, которыя въ столь тѣсномъ и чистомъ сосѣдствъ знали и чувствовали одно прекрасное и принимали чувства добра и радости, — за ежедневныя потребности жизни. Каждое мѣсто было священнымъ, вселенная — свѣтлымъ храмомъ, а небо — великимъ церковнымъ сводомъ.

Каждое село, каждый домъ можетъ заключитъ въ себѣ истинный рай, неизвѣстный и неописанный, потому-что радости любятъ покрывать листьями нѣжнѣйшіе цвѣты свои и сохранять ихъ втайнѣ. Готрейхъ, среди такого изобилія блаженства и любви — поэзіи и благости — весны и прошедшаго и будущаго, — не дерзалъ ясно высказывать своего счастія иначе, какъ къ молитвѣ. Только въ молитвѣ, думалъ онъ, можетъ человѣкъ высказывать все, и радость свою и горе. И отецъ былъ вполнѣ счастливъ; старость его походила не на зимній суровый, а на лѣтній вечеръ, безъ мороза и мрака, хотя солнце его жизни уже довольно низко зашло за могильный холмъ, подъ которымъ на вѣки заснула жена его.

Ничто такъ живо не напоминаетъ благородному юношѣ о послѣднихъ часахъ жизни, какъ часы прекраснѣйшіе, часы душевнаго восторга. Готрейхъ, среди столь необыкновеннаго благоуханія и блеска всѣхъ цвѣтовъ радости, въ свѣжее росистое утро жизни, при ея утренней звѣздѣ, уже долженъ былъ помышлять о томъ, что нѣкогда она явится ему звѣздою вечернею. Тогда сказалъ онъ самому себѣ: теперь всё передо мною такъ ясно, такъ постоянно, — красота и блаженство жизни, — блескъ вселенной, — Создатель, — доблесть и величіе сердца, — созвѣздія вѣчныхъ истинъ, — необъятное звѣздное небо идей, которое освѣщаетъ человѣка, влечетъ его и поддерживаетъ! — Когда же старость меня настигнетъ и приблизится часъ смерти, все то, что теперь движется передо мною, такъ живо, роскошно цвѣтетъ и сверкаетъ, не покажется ли мнѣ въ измѣненномъ видѣ, посѣдѣлымъ и недвижимымъ? Когда человѣкъ близокъ къ небу, которымъ онъ такъ долго любовался, — смерть оборачиваетъ предъ ослабѣвшими глазами астрономическую трубу, и небо является имъ пустымъ далекимъ пространствомъ, лишеннымъ свѣта. Но справедливо ли это? Цвѣтущія-ли или увядшія силы яснѣе и правильнѣе постигаютъ міръ? Будетъ-ли въ будущемъ для меня доступнѣе истина, когда я буду чувствовать, думать и надѣяться, владѣя только одною половиною жизни, лишившись остраго взгляда и горячаго чувства; или она доступное для меня теперь, когда сердце мое горячо, голова свѣтла и всё силы такъ свёжи! — Безъ сомнѣнія теперь, я въ томъ убѣждаюсь все болѣе и болѣе. Проживу же я эти свѣтлые дни истины, съ глубокимъ вниманіемъ сберегу намять о нихъ для мрачнаго вечера, я они освѣтятъ послѣдніе часы моей жизни!»

Въ прекраснѣйшіе майскіе дни, когда небо, земля и сердце его сливались въ одномъ тройственномъ аккордѣ, облекъ онъ пламенныя чувства въ пламенное слово, чтобъ на письмѣ сохранить ихъ подъ заглавіемъ: Воспоминанія изъ лучшихъ часовъ для послѣднихъ. Этой повѣстью хотѣлъ онъ подкрѣпить душу на послѣднемъ ложѣ и въ поздній сумракъ оглянуться на раннюю зарю юности.

Такъ жили три человѣка, радуя другъ друга, среди теплаго счастія, пока колесница брани и побѣдъ священной войны не загремѣла по земному шару. Тогда Готрейхъ совершенно преобразился; — онъ походилъ на молодую перелетную птицу, незнакомую еще съ жаркими странами, которая томится въ тепломъ плѣну и рвется летѣть за старыми перелетными птицами. Возстала его дѣятельныя природныя силы, до-сихъ-поръ смиренно покорявшія себя поэтическому ораторскому влеченію: пламя воодушевленія, до-сихъ-поръ развевавшееся, подобно пламени нефтяной почвы, въ пустомъ воздухѣ, нашло себѣ пищу. Не рѣшаясь говорить отцу о разлукѣ, онъ и терзалъ и тѣшилъ себя картинами похода и сраженія. Одной Юстѣ довѣрилъ онъ свое намѣреніе — и она его не одобрила, представляя ему, какъ тяжело будетъ одиночество для отца. Послѣдній же, одушевившись мыслію о войнѣ, подобно сыну и его обрученной, сказалъ имъ: «Пусть Готрейхъ отправляется, онъ давно этого желаетъ, и только любовь и состраданіе ко мнѣ его здѣсь удерживаютъ.» Старецъ надѣялся, что онъ съ Божіею помощію будетъ въ состояніи, въ продолженіи года, самъ отправлять пасторскія обязаности и тѣмъ еще разъ оказать пользу отечеству.

Готрейхъ отправился, полагаясь на осенній цвѣтъ жизненныхъ силъ отца. Онъ былъ обыкновеннымъ воиномъ, а если гдѣ могъ, вмѣстѣ и проповѣдникомъ. Новое поприще дѣйствій всегда обновляетъ силы и ведетъ каждаго къ большимъ успѣхамъ. Судьба отказала юношѣ въ райѣ, которую онъ такъ желалъ принести съ собою по возвращеніи въ мирное пасторское убѣжище, какъ огненное клеймо прекрасныхъ дней его пылкой молодости; но онъ и то считалъ для себя счастіемъ, что могъ принять участіе въ войнѣ и сразиться съ цѣлымъ народомъ для достиженія общихъ цѣлей, подобно древнему республиканцу.

Наконецъ прекраснѣйшій май мѣсяцъ, какой когда-либо пріобрѣла Германія своими побѣдами, былъ встрѣченъ празднествомъ въ честь побѣдъ и мира, и не одинъ народъ торжествовалъ свою славу! Тогда юный Готрейхъ не захотѣлъ проводить эти праздничные дни далеко отъ родимаго дома, желая удвоить свои радости, раздѣливъ ихъ съ радостями своихъ лучшихъ друзей.

Онъ отправился въ путь. Тысячи воиновъ совершили это путешествіе до него и послѣ него, стремясь, чрезъ освобожденныя земли, отъ счастливаго прошедшаго къ счастливому будущему, но не многіе видѣли на пути своемъ, подобно Готрейху, столь чистое, лазурное небо на горахъ своихъ родимыхъ долинъ, небо, на которомъ ярко горѣла, всѣ до единой, прежнія звѣзды. Юста еще прежде сообщила ему нѣкоторыя краткія извѣстія о пасторскомъ домѣ, о своей тоскѣ и радостяхъ отца; о томъ, что старецъ невредимо выполняетъ всѣ свои обязанности, говорилъ даже многія проповѣди за него, и пр., и что она хранитъ для него еще прекраснѣйшія радостныя тайны. Послѣднимъ, можетъ-быть, хотѣла она напомнить ему, чтобъ онъ не забылъ даннаго ею обѣщанія отдать ему свою руку по заключеніи великаго мира.

Въ такихъ размышленіяхъ еще наслаждался онъ уже священнымъ вечеромъ Троицына дня, въ который онъ хотѣлъ предъ захожденіемъ солнца вступить въ Геймъ, чтобъ неожиданно освободитъ старика отъ всѣхъ занятій и подарить его покойными праздничными днями. Въ то время, какъ онъ такимъ образомъ представлялъ себѣ нынѣшнее свиданіе, — а горы отцовскаго села, въ которомъ онъ, черезъ нѣсколько часовъ, прижметъ къ своему сердцу лучшее сердце, все яснѣе рисовались на голубоммъ небѣ, — въ то время воспоминанія изъ лучшихъ часовъ для послѣднихъ, гармонически отозвались въ его душѣ, и онъ не могъ воздержаться, чтобъ дорогою не припасать къ нимъ картины земнаго свиданія друзей.

За нимъ слѣдовала съ востока его родины гроза, обѣщавшая скорѣе дождь, чѣмъ огонь — (а походъ его чрезъ громовыя тучи на землѣ уже помирилъ его и сблизилъ съ прекраснѣйшими небесными бурями ему казалось, что онъ идетъ радостнымъ предвѣстникомъ грозы; разсохнувшаяся земля, наклоненные къ ней цвѣты, пожелтѣвшіе колосья, измученные долгою жаждою, такъ тосковали по водамъ теплыхъ облаковъ! Прихожанинъ изъ Гейма, пахавшій вдали, поклономъ и знаками изъявилъ ему свою радость, что и онъ наконецъ явился, вмѣстѣ съ дождемъ давно ожиданнымъ.

Вотъ уже видитъ онъ изъ земли выходящую низкую колокольню, и вступаетъ въ долину, гдѣ находится домъ пастора, ярко позлащенный вечернимъ солнцемъ. У каждаго окна надѣется онъ увидѣть свою невѣсту, любующуюся захожденіемъ солнца, пока гроза не затмитъ его; подходитъ ближе и думаетъ найти окна отворенными, а въ праздничной комнатѣ березы Троицына дня, — но ничего не находитъ.

Наконецъ входитъ онъ въ пасторскій домъ; кругомъ мертвая тишина; онъ тихо отворяетъ давно знакомую дверь. Въ комнатъ пусто; но надъ собою слышитъ онъ движеніе. Онъ идетъ въ верхнюю комнату, полную вечерняго блеска, и видитъ: Юста молится на колѣнахъ у постели отца; онъ же сидитъ, полуподнявшись на постели, покрытый необыкновенною болѣзненною блѣдностію, повернувшись худымъ костлявымъ лицемъ къ заходящему солнцу. Невѣста вскрикнула, увидѣвъ друга, и упала къ нему на грудь: говорить она не могла. Отецъ же протянулъ къ нему желтую, изсохшую руку и сказалъ изнуреннымъ голосомъ:

«Ты пришелъ еще во время, " не объяснивши, думалъ-ли то онъ о проповѣди или о послѣдней разлукѣ.

Юста разсказала, въ немногихъ словахъ, какъ старецъ, изнуренный занятіями, вдругъ изнемогъ и тѣломъ и духомъ и, ни въ чемъ не принимая участія, такъ сильно желалъ его отъ другихъ, — и какъ онъ, съ обрѣзанными на землѣ крыльями, поднималъ взоры къ небу, словно слабое дитя, умоляя о возвышеніи. Слухъ старика такъ притупился, что ей можно было безъ опасенія разсказывать о немъ-самомъ въ его присутствіи.

Готрейхъ скоро самъ во всемъ удостовѣрялся. Возвратившись съ отблескомъ огня сраженія въ груди, онъ такъ желалъ бы вызвать предъ старымъ, но еще сильнымъ сердцемъ, огни побѣдные, возвѣщавшіе Европѣ прекрасный день, подобно багрянымъ вечернимъ облакамъ; но старикъ ни слова не спросилъ о томъ. Онъ не спускалъ глазъ съ солнца, пока наконецъ черныя тучи грозы не покрыли его совершенно; даже война на небѣ, казалось, мало его занимала, и блескъ жизни тускло просвѣчивалъ сквозь глубокій, возрастающій ледъ смерти. Умирающій не знаетъ настоящаго, а одно только будущее и прошедшее.

Вдругъ все кругомъ покрылось мракомъ; вѣтры затаили дыханіе; утомленная земля ожидала въ молчаніи… пошелъ проливной дождь и ударилъ громъ. Молнія освѣтила старца, и онъ, измѣнившись и удивленный, посмотрѣлъ кругомъ. "Я опять слышу, " сказалъ онъ, — «идетъ дождь. — Говорите же, дѣти, скорѣе, ибо я скоро отойду.»

Удары грома вѣроятно возвратили ему слухъ; не еще вѣроятнѣе, что молнія, легкимъ прикосновеніемъ, преобразила все его существо, подобно магнитному полюсу, и приблизила его тѣло къ разрушенію, а духъ къ вѣчному блаженству. Дѣти заключили его въ своихъ объятіяхъ, но онъ самъ былъ слишкомъ слабъ, чтобъ обнять ихъ.

Въ это время, — когда теплыя цѣлебныя воды облаковъ омыли больную землю и на ней освѣжили все, отъ высокаго дерева до послѣдней травки, когда прояснившееся небо тихо блистало, словно слеза радости, а громы враждовали между собою на отдаленныхъ горныхъ вершинахъ, — больной указалъ на небо и сказалъ: «Смотрите на величіе Божіе. — Ахъ, сынъ мой, укрѣпи теперь на прощаніе духовною пищею мой разслабленный духъ. Но никакихъ увѣщаній: я въ мирѣ съ моимъ Господомъ. Скажи мнѣ что-нибудь утѣшительное о Всемогущемъ и Его дѣлахъ, какъ говорилъ о нихъ въ своихъ весеннихъ проповѣдяхъ.»

Навернулись горькія слезы на глазахъ у бѣднаго сына: онъ подумалъ, что долженъ говорить у смертной постели отца тѣ самыя Воспоминанія изъ лучшихъ часовъ для послѣднихъ, которыя онъ сохранялъ для своей собственной смерти. И когда онъ сказалъ ему о томъ, старецъ отвѣчалъ: «поспѣши, сынъ мой.» И тотъ началъ дрожащимъ голосомъ:

«Вспомни о томъ въ мрачный часъ, что блескъ вселенной нѣкогда наполнялъ твою грудь, и что ты узналъ величіе Бытія. Не вглядывался-ли ты въ половину безконечности, смотря на звѣздное небо, а днемъ въ другую ея половину, смотря на солнце? Отжени мысль отъ себя о ничтожномъ пространствѣ и оторвись отъ могилы-земли; тебя окружаютъ какъ средоточіе, — міры надъ тобою, кругомъ тебя, подъ тобою — всѣ движущіе и движимые, — блескъ съ блескомъ, величіе съ величіемъ въ нераздѣльной связи, — всѣ солнца къ одному общему солнцу предъ тобою стремящіяся, — проникни сквозь солнце всѣхъ солнцевъ въ вѣчность; ты не выйдешь въ пустое и мрачное пространство. Пустота только между міровъ, а не вокругъ міра.

«Вспомни въ мрачный часъ о томъ времени, когда ты въ восторгѣ молился Богу, проникнутый величайшею мыслію смертнаго, мыслію о безконечномъ.

Старецъ сложилъ руки и тихо молился.

« Не узналъ-ли ты и не чувствовалъ-ли того существа, чья безконечность заключается не въ одномъ могуществѣ, мудрости, вѣчности, но и въ любви и въ правосудіи. Можешь ли забыть тѣ дни, когда лазурное небо дня и ночи представлялось тебѣ кроткими голубыми очами, которыми глядѣлъ на тебя Господь милосердный? Не ощущалъ-ли ты любви Безконечнаго, когда она отражалась въ любящихся человѣческихъ сердцахъ, — подобно тому, какъ солнце для нашихъ ночей бросаетъ свой яркій свѣтъ не только на близкую луну, но и на утреннюю и вечерную звѣзды и на отдаленнѣйшія малыя планеты земли?

«Вспомни о томъ въ мрачный часъ, какъ въ веснѣ твоей жизни, гробницы казались тебѣ вершинами горъ отдаленнаго новаго міра, и какъ въ избыткѣ жизни узналъ ты цѣну смерти. Снѣжный холмъ могилы согрѣваетъ для новой жизни замерзшихъ отъ холода старости. Какъ мореходецъ изъ холоднаго, бурнаго, пустыннаго моря вдругъ вступаетъ на берегъ, цвѣтущій въ теплой, изобильной веснѣ, такъ и мы однимъ ударомъ нашей ладьи вдругъ причаливаемъ отъ холодной нашей замы къ вѣчной веснѣ.

«Радуйся въ мрачный часъ, что твоя жизнь обитаетъ въ великой далекой жизни. Надъ глыбою шара земнаго вѣетъ духъ Божій. Міръ движется, и каждый листъ древесный есть обитель душъ. Всякая малая жизнь замерзла и упала бы, еслибъ не поддерживала и не согрѣвала ее кругомъ волнующаяся кипучая жизнь. Море времени сіяетъ, какъ море пространствъ, сквозь безчисленныхъ множествъ свѣтлыхъ существъ; и смерть и рожденіе суть только огненныя долины и горы вѣчно волнующагося океана. Нѣтъ остова на землѣ, а что намъ кажется имъ, есть только другое тѣло. Безъ всеобщаго живаго бытія была бъ одна лишь долгая, безконечная смерть. Мы прилѣпляемся къ Альпамъ природы подобно моху, что питается ихъ высокими облаками; человѣкъ есть бабочка, порхающая надъ Чимборассо, а высоко надъ бабочкою летаетъ грифъ, распростерши широкія крылья; но и великанъ и малютка, всѣ равно свободно ходятъ по единому саду, и однодневная мошка доводитъ безчисленный рой предковъ сквозь бури и враговъ до своихъ прародителей, нѣкогда игравшихъ передъ захожденіемъ солнца надъ рѣкою Рая. — Не забывай никогда о той, теперь тебѣ такъ свѣтло представляющейся мысли, что наше Я невидимо переноситъ самыя жгучія душевныя страданія, самыя горячія душевныя радости, между-тѣмъ какъ тѣло наше разрывается отъ сильнаго раздраженія. Такъ походятъ души наши на блудящіе огни, что не гаснутъ, играя въ бурное и дождливое время.

«Можешь-ли не вспомнить въ мрачный часъ, что жили до тебя великіе люди, и что и ты слѣдуешь за ними въ страны вѣчности? Возвысь душу свою величіемъ духовъ, что стоятъ на ихъ горахъ и допускаютъ грозы жизни лишь вокругъ себя, но никогда надъ собою. Вызови предъ собою династіи мудрецовъ и поэтовъ, одушевлявшихъ и освѣщавшихъ народы за народами.»

«Говори объ Искупителѣ,» сказалъ отецъ.

«Думай объ Іисусѣ Христѣ въ мрачный часъ, который и Онъ испыталъ, объ сладостномъ для ночей человѣческихъ мѣсяцѣ безконечнаго солнца. И жизнь и смерть да будутъ святы для тебя, потому-что Онъ раздѣлилъ съ тобою и ту и другую. Да взираетъ на тебя въ послѣдній мракъ Его кроткій, величественный ликъ, и да покажетъ тебѣ Онъ, свѣтозарный, своего Отца! "

Тихій громъ пробѣжалъ въ ту минуту по сумрачно-свѣтлымъ облакамъ грозы, и вечернее солнце постепенно озолотило все небо прекраснымъ огнемъ.

«Вспомни въ послѣдній часъ, какъ можетъ любить человѣческое сердце; можешь-ли забыть ты ту любовь, которою одно сердце замѣняетъ милліоны сердецъ, которою питается душа, въ продолженіи цѣлой жезни; и оживляется одною душою, подобно столѣтнему дубу, что удерживается своими корнями на томъ же мѣстѣ, и сто весенъ сряду высасываетъ изъ него новыя силы и цвѣты.»

«Упоминаешь ли также обо мнѣ?» спросилъ отецъ. —

«И о матери моей, " отвѣчалъ сынъ. Юста залилась слезами, услышавши, что ея возлюбленный хотѣлъ утѣшить себя воспоминаніемъ о дняхъ ихъ люби и; и отецъ тихо промолвилъ, думая о женѣ своей: «Свиданіе, свиданіе!»

«Вспомни же въ мрачный часъ, " продолжаетъ онъ, «о часахъ безсмертныхъ, когда жизнь была для тебя такъ прекрасна, такъ необъятна, — когда ты весною плакалъ отъ радости, — когда ты молился, вознесенный горъ, и Господь предсталъ предъ тобою, — когда ты нашелъ первое и послѣднее сердце любви, — и на вѣкъ сомкни радостно очи!»

Вдругъ гроза разсѣклась на двѣ высокія черныя горы, и далекое солнце, словно изъ глубины между рядами скалъ, взглянуло на землю сверкающимъ отъ радости родительскимъ окомъ. Тогда сказалъ умирающій старецъ: «какая молнія!»

«Это вечернее солнце, батюшка!» — "Да я увижу ее опять, нынче же увижу, " продолжалъ отецъ, думая о давно почившей супругъ. Здѣсь сынъ отъ сильнаго волненія уже не былъ въ состояніи передать отцу описаніе блаженства земнаго свиданія послѣ разлуки, которымъ онъ нынче заранѣе наслаждался дорогой; онъ не могъ сказать ему, что свиданіе послѣ разлуки вновь возводитъ любовь на высшую степень и что если первое свиданіе встрѣча изчезло въ туманъ будущности, то взглядъ на цвѣты будущаго соединяетъ плоды прошедшаго въ одинъ пучокъ. И какъ бы могъ онъ высказать умирающему всю прелесть земнаго свиданія, когда тотъ уже устремилъ очи на блескъ надземный!

Въ испугѣ спросилъ онъ: «отецъ, каково тебѣ?» — «Я вспоминаю въ мрачный часъ о томъ… о томъ… — и смерть также хороша для отходящаго въ Хрястъ…» прошепталъ про себя старецъ, и взялъ руку Готрейха, не сжимая впрочемъ ея, ибо это было только обыкновеннымъ, безсознательнымъ движеніемъ умирающаго. Онъ все еще думалъ слышать сына и сказалъ съ возрастающемъ восторгомъ и ясностію: «о Боже мой всемилосердный!» Ложныя солнца жизни потухла и уже только одно солнце оставалось въ его душъ, и это солнце было Богъ!

Вдругъ онъ приподнялся, съ силою протянулъ руки и воскликнулъ: «На небѣ, надъ вечернимъ солнцемъ, три прекрасныя радуги; я долженъ идти вмѣстѣ съ солнцемъ и слѣдовать за нимъ.» Тутъ упалъ онъ назадъ, и душа, совершивши земное, отлетѣла на небо. Тогда только закатилось солнце, а блескъ его все еще отражался въ далекой радугѣ на востокѣ.

«Онъ отошелъ отъ насъ къ своему Богу, " сказалъ прерывающимъ голосомъ Готрейхь Юстѣ, «среда великихъ тихихъ радостей; такъ не рыдай же такъ горько, Юста!» Но тутъ слезы, имъ доселѣ удерживаемыя, потоками хлынули изъ глазъ, и онъ прижалъ руки усопшаго къ своимъ горячимъ глазамъ. Становилось темно, и чуть слышный теплый дождь накрапывалъ на сумрачную землю. Любящіе оставили тихій образъ и въ умиленіи оплакивали свое солнце, въ радостномъ блескѣ перешедшее изъ бурныхъ облаковъ жизни къ другому утру.

ЛУНА ДНЕМЪ (*).

(*) Не многимъ читательницамъ нужно замѣтить, что новый мѣсяцъ восходитъ"мѣстѣ съ солнцемъ; что онъ затмѣваетъ его въ нашихъ глазахъ, когда становится передъ нимъ; когда же совершенно покрываетъ, то соловьи начинаютъ пѣть, цвѣты наклоняются къ землѣ, — звѣзда Венера восходитъ на небо, и проч. и проч.

Съ потухшимъ лакомъ, земнаго цвѣта, въ глубокой скорби катила по небу луна свою колесницу предъ огненными колесами цвѣтущаго Аполлона, и все оглядывалась на пылающій радостный обликъ брата, чтобъ любить его и утѣшиться; день похитилъ у нее ея дорогаго Эндиміона: онъ покоится въ своей пещерѣ, крѣпко скованный цѣпями безсмертнаго сна; тщетно вздыхаетъ его возлюбленная о минувшемъ, когда бывало она спустится подъ мантіею ночи къ усыпленному другу-красавцу, долго съ трепетомъ глядитъ на него, — полная страсти, все ближе и ближе наклоняется, и наконецъ убѣгаетъ, быстро сорвавши поцѣлуй съ вѣчныхъ розъ его юныхъ устъ. —

«О взгляни туда, братъ мой (говорила она Ѳебу, стараясь скрыть свою нѣжную скорбь), всѣ фіалки мои отказываютъ мнѣ въ своемъ ароматъ, и изливаютъ его, когда я скрываюсь. Тебѣ же столько тысячь цвѣтовъ открываютъ свое сердце'!»

И въ глубокой тоскѣ опустила она взоры на утомленную, горячую землю, полную дымныхъ столбовъ и умирающихъ тѣней; тамъ увидѣла она двухъ любящихъ, ей никогда не встрѣчавшихся подъ ночною ея колесницею. — Аргусъ дня ихъ всегда сопровождалъ; — никогда еще имъ не случалось вмѣстѣ слушать соловья и смотрѣть на улыбающіяся звѣзды, чтобъ потомъ тѣмъ сладостнѣе забыть все, кромѣ самихъ себя; нѣжные звуки любви долетали до нихъ сквозь свѣтскій шумъ; — и нѣжныя сердца, какъ мѣсяцъ стыдливыя, не расточая сокровищъ любви, просили у дня даровать имъ лишь одно минутное свиданіе, безъ пожатія руки, безъ перваго поцѣлуя.

Блѣдная, охраняемая братомъ, луна почувствовала въ собственной груди нѣжныя страданія и желанія чуждой любви. О! любовь прощаетъ любовь и благоговѣетъ предъ нею! "Возлюбленный братъ, сказала она умоляющимъ голосомъ, взгляни въ Делосѣ на твой подсолнечникъ, на лавръ твой, на гіацинтъ, на кипарисъ и на ладонъ, какъ жаждутъ они и, утомленные, наклонились къ землѣ! Взгляни на любимцевъ своихъ и пролей на, горячія вѣтви освѣжающую каплю росы! Дозволь мнѣ, мой возлюбленный, накинуть мантію ночи на твоихъ дышущихъ огнемъ коней! "

«Потуши на время пламя, " отвѣчалъ съ улыбкою Ѳебъ, разгадавши тайное желаніе сердца своей сестры. И какъ дождь вечерній, прохладная минутная ночь ниспала на любящую чету! Какъ удивилось вы, счастливцы: внезапно замолкли щебечущія канарейки, а жаворонки съ громкими пѣснями взвились въ вышину, — ночныя фіалки раскрылись и принесли свою сладостную благовонную вечернюю жертву, — на землѣ, покрытой густымъ мракомъ, полной любовнаго безмолвія, ярко загорѣлись волканы; черные облачные столбы превратились въ столбы огненные и взлета ли къ звѣздамъ, — соловей проснулся среди усыпленныхъ цвѣтовъ, мелодическіе стоны вырвались изъ переполненной груди и онъ разлился въ прекрасныхъ жалобахъ.... — но вы, любящіе, не долго восхищались дивной картиной: сердце обратилось къ сердцу, глаза обратились къ глазамъ. — О, блаженные! съ сомнѣніемъ и трепетомъ, въ пылу страсти, упоенные слезами подобно окружающимъ васъ цвѣтамъ, которыхъ краткая ночь окропила росою, вы робко смотрите другъ на друга, спѣшите насладиться убѣгающимъ прекраснымъ мракомъ, и не рѣшаетесь на первое рукожатіе. — Но невинныя сердца, очарованныя и изумленныя радостнымъ затмѣніемъ, подобно пчеламъ заключеннымъ въ тюльпанѣ, мгновенно свернувшемъ надъ ними листы свои, забыли первый страхъ, — и сладостно припали другъ къ другу, и уста прикоснулись къ устамъ, и душа замерла въ первомъ лобзаніи; ликованіе соловья отозвалось имъ дальнимъ эхомъ, и алмазы заблистали на обожаемомъ сердцѣ, какъ-будто возвращая не только заимствованный отъ солнца блескъ, но и сіяніе радости.

Засверкали очи луны, увлаженные страстнымъ томленіемъ: быстро и смѣло стала искать она на мечтательно-освѣщенной землѣ пещеру Эндиміона, — нашла гору Латмусъ и возлюбленнаго; рѣзвые свѣтлые черняки играли въ гротъ около его розовыхъ ланитъ. Смущенная, не замѣчая своихъ слезъ, оглянулась она вокругъ себя, и видитъ: Венера, улыбаясь, стоитъ подлъ ея брата. Загорѣлъ румянецъ на ея лицъ, и она быетро сорвала покрывало ночи съ пламенныхъ коней; — день снова своимъ далекимъ блескомъ озарилъ всю землю. Любовники проснулись, какъ-будто на утръ, но утренняя заря блистала лишь только на ихъ румяныхъ ланитахъ; полные счастіемъ, глядѣли они на свѣтлую, юную, ликующую землю, на блескъ росы въ ожившихъ свѣжихъ цвѣтахъ. Луна же, истомленная сильнымъ желаніемъ, медленно слѣдовала за быстро бѣгущинъ свѣтозарнымъ юношею, и все болѣе и болѣе отставала отъ него, пока ночь ее но настигла: тогда и она, стыдливая дѣва, снова узнала блаженство. —

ЗИБЕНКЭЗЪ.

(Посвящается Натальи Юрьевнѣ Васильковичевой.)

Молодой Нѣмецъ, бѣднаго состоянія, женился на хорошенькой и молоденькой дѣвушкѣ; имя ея Ленетта; она — вѣрный типъ нѣмецкихъ мѣщанъ: добрая хозяйка и вѣрная жена, терпѣливая, скромная, чувствительная, но вмѣстѣ существо простое, безотвѣтное; сердце ея невинно, а голова пуста и далѣе шляпокъ да башмаковъ ничего не видитъ. Этой*то жалкой 6езотвѣщнусти) отсутствію образованности, нищетѣ умственной жизни жены, Жанъ-Поль съ удивительнымъ искусствомъ противопоставляетъ геній, восторженность, обширную ученость, которыми онъ такъ щедро надѣляетъ мужа. Онъ въ яркомъ свѣтѣ выставляетъ предъ вами всѣ ежеминутныя страданія., которымъ отдана въ жертву ваша душа, когда нѣтъ внутренней разумной симпатіи, душевнаго созвучія, связывающихъ васъ съ существомъ, вызваннымъ вашимъ сердцемъ на вѣчную радость; эта идея, развитая въ совершенствѣ Жанъ-Полемъ въ его елегіи-сатирѣ, волна занимательности и запечатлѣла глубокою нравственностію, особенно для Германіи, гдѣ въ женѣ ищутъ лишь вѣрной и мирной хозяйки, — Онъ доказываетъ вамъ, какъ отравляетъ супружеское счастіе дисгармонія въ судьбѣ мужчины и женщины, неизбѣжное слѣдствіе различнаго воспитанія; описываетъ съ необыкновенною вѣрностію, достойною теньеровской кисти, въ малѣйшихъ подробностяхъ, обыкновенную женщину рука-въ-руку съ восторженнымъ поэтомъ; думы мыслителя-художника, прерываемыя дѣтскимъ лепетомъ ограниченнаго ума, однообразными толками о хозяйствѣ или грубымъ стукомъ кухонной утвари.

«Онъ замѣчалъ въ душѣ своей жены, " говоритъ Жанъ-Поль: «какую-то печальную пустоту, роковое пятно, какъ-будто рубецъ безобразный на прелестномъ лицѣ; одна и та же мысль блуждаетъ въ его умѣ и давитъ ему сердце; онъ не въ-силахъ ни изгнать ея, ни помириться съ нею. Напрасно старается онъ одушевить эту лѣнивую душу, оторвать ее отъ земли, разогрѣть огнемъ восторга. Онъ прижимаетъ Денетту къ сердцу, осыпаетъ ея прекрасное лицо жаркими поцалуями, — а она считаетъ, который часъ бьетъ на стѣнныхъ часахъ. Онъ разсказываетъ ей трогательную повѣсть, полную занимательности, — она вдругъ прерываетъ его и съ крупными слезами на глазахъ бѣжитъ въ кухню снять пѣну съ горшка. Бѣдняжка! онъ слышитъ, какъ она въ сосѣдней комнатѣ распѣваетъ пронзительнымъ голосомъ старые псалмы, — въ срединѣ стиха вдругъ остановится, чтобъ спросить: