Великая хартия вольностей. Исторический очерк (Петрушевский) — ДО

I.

Въ исторіи европейскихъ обществъ едва ли можно указать внѣшнее событіе, которое бы имѣло такое глубокое, опредѣляющее значеніе для всей послѣдующей исторіи общества, какъ нормандское завоеваніе, отдавшее англо-саксонскую Англію и ея судьбу въ руки нормандскаго герцога и его сборной дружины. Безъ преувеличенія можно сказать, что ни политическая, ни соціальная, ни даже экономическая эволюція средневѣковой Англіи не можетъ быть понята тѣмъ, кто не уяснилъ себѣ въ надлежащей мѣрѣ общаго характера и смысла этого событія, послѣдствія котораго даютъ себя внять на каждомъ шагу при изученіи какъ общаго хода этой эволюціи, такъ и ея крупнѣйшихъ моментовъ. Имѣя въ виду предложить читателю общую характеристику одного изъ такихъ моментовъ въ исторіи средневѣковой Англіи, мы не можемъ поэтому обойтись безъ предварительной характеристики нормандскаго завоеванія, тѣмъ болѣе, что Великая Хартія Вольностей подводитъ юридическіе итоги политическому развитію Англіи, какъ оно складывалось подъ непосредственнымъ воздѣйствіемъ завоеванія, на почвѣ установленнаго имъ взаимоотношенія общественныхъ силъ.

Какъ извѣстно, свой походъ на Англію Вильгельмъ Завоеватель постарался обставить по возможности убѣдительными, чисто юридическими аргументами, выставляя себя законнымъ истцомъ своихъ правъ на англо-саксонскую корону, будто бы незаконно и съ нарушеніемъ страшной клятвы надъ мощами захваченную Гарольдомъ, и высочайшій авторитетъ христіанскаго міра былъ всецѣло на его сторонѣ, превращая своей санкціей чисто пиратскій набѣгъ нормандскаго герцога въ настоящій крестовый походъ для возстановленія попранной правды и справедливости. Но еще поразительнѣе то, что эта юридическая фикція явилась для Вильгельма основнымъ принципомъ всей его внутренней политики въ завоеванной имъ странѣ. Не только Европѣ, но и самимъ англосаксамъ каждымъ своимъ шагомъ Вильгельмъ старался показать, что онъ законный наслѣдникъ Эдуарда Исповѣдника, что онъ лишь требуетъ того, что ему слѣдуетъ по закону, какъ и всякому другому англо-саксонскому королю. Вступивъ послѣ Гастингской побѣды (1060 г.) въ Лондонъ, онъ короновался въ Уэстминстерѣ короной англо-саксонскихъ королей по англо*саксонскому ритуалу, и могъ считать себя вполнѣ законнымъ королемъ англо-саксовъ; всѣхъ, кто не желалъ подчиняться ему, онъ разсматривалъ какъ мятежниковъ, возставшихъ противъ своего законнаго государя и заслуживающихъ за это суровой кары. Только послѣ нѣсколькихъ лѣтъ упорной борьбы ему удалось привести въ покорности этихъ «мятежниковъ» и стать фактически государемъ своихъ новыхъ подданныхъ.

Въ качествѣ національнаго короля англо-саксовъ Вильгельмъ оставилъ въ силѣ ихъ правовой строй и ихъ учрежденія и, въ частности, ихъ общенародныя мѣстныя учрежденія, ихъ организацію по графствамъ и сотнямъ, а также потребовалъ отъ всѣхъ свободныхъ людей своего новаго королевства присяги на вѣрность безотносительно къ тому, въ какихъ поземельныхъ, личныхъ и юрисдикціонныхъ отношеніяхъ они находились другъ съ другомъ. И воѣ они «преклонились передъ нимъ и сдѣлались его людьми и присягнули на вѣрность ему… противъ всѣхъ другихъ людей».

Оставляя по существу неизмѣннымъ политическій строй англосаксовъ, нормандское завоеваніе не производило сколько нибудь замѣтныхъ перемѣнъ и въ ихъ соціальномъ строѣ. Правда, верхній слой англійскаго общества, какъ и весь персоналъ высшей свѣтской и духовной администрація королевства, былъ замѣщенъ завоевателями. Но, подобно тому, какъ нормандскій герцогъ вступилъ во воѣ права и обязанности англо-саксонскихъ королей, и его сподвижники, надѣленные имъ большими помѣстьями, вступили во воѣ права и обязанности англо-саксонскихъ магнатовъ, конфискованныя владѣнія которыхъ они теперь получили, я положеніе англо-саксонской массы въ отношеніи къ нимъ по существу не измѣнилось сравнительно съ тѣмъ, чѣмъ оно было въ отношеніи къ туземнымъ сеньорамъ, глафордамъ. Къ тому же, далеко не всѣ туземные сеньоры были замѣщены нормандцами, а лишь самые крупные; менѣе значительные остались на своихъ мѣстахъ послѣ того, какъ признали Вильгельма своимъ государемъ.

Такимъ образомъ, и въ политическомъ, и въ соціальномъ отношеніи нормандское завоеваніе очень мало похоже на обычное завоеваніе, обыкновенно производящее рѣзкія перемѣны и въ политическомъ, и въ соціальномъ строѣ покореннаго народа. Оно, какъ будто, оставляло въ этомъ смыслѣ все по старому, скорѣе напоминая чисто династическій переворотъ, чѣмъ покореніе одного народа другимъ. Если мы напомнимъ, хотя бы вкратцѣ, что представляло собою англо-саксонское государство и общество наканунѣ завоеванія, то для насъ еще болѣе выяснится глубоко консервативный по существу характеръ нормандскаго завоеванія, и мы увидимъ именно, что въ этой консервативности завоеванія и лежитъ ключъ въ уразумѣнію того огромнаго значенія, какое оно имѣло и въ политической, и въ соціальной эволюціи средневѣковой Англіи

II.

Къ половинѣ одиннадцатаго вѣка англо-саксонская Англія уже сдѣлала весьма серьезные успѣхи на пути въ соціальной и политической феодализаціи. Это была торная дорога, по которой пошли всѣ варварскія государства, тѣмъ или инымъ способомъ возникшія на территоріи Римской имперіи, я по которой они не могли не пойти при тогдашнихъ общихъ, хозяйственныхъ и культурныхъ, условіяхъ. Тѣ сравнительно широкія формы политической жизни, въ которымъ перешли германскія племена, утвердившіяся на территоріи Римской имперіи, не были естественнымъ продуктомъ внутренняго роста германскихъ обществъ, но явились въ результатѣ чисто внѣшнихъ обстоятельствъ ихъ взаимной борьбы и ихъ столкновеній съ римскимъ міромъ. Переходъ былъ слишкомъ рѣзокъ, въ особенности для тѣхъ изъ нихъ, которыя попади въ политическую обстановку, еще уцѣлѣвшую отъ имперіи, и такъ или иначе приспособились въ ней, чѣмъ еще болѣе усложнили свои политическія формы и, слѣдовательно, еще болѣе обострили несоотвѣтствіе между этими формами и совершенно элементарными основами своей общественной и, прежде всего, своей хозяйственной жизни, всецѣло пребывавшей на стадіи домашняго, замкнутаго, натуральнаго хозяйства. Государству германцевъ приходилось теперь рѣшать свои уже сравнительно широкія и сложныя задачи съ помощью все тѣхъ же крайне элементарныхъ средствъ, какими обходились болѣе узкія и простыя политическія соединенія; оно по-прежнему возлагало на каждаго свободнаго, обезпеченнаго земельнымъ надѣломъ германца удовлетвореніе всѣхъ потребностей, какія порождаетъ сколько нибудь организованное общежитіе, и, прежде всего, потребности внѣшней защиты и общественнаго правосудія: какъ и въ старыя, тацитовскія времена, подъ страхомъ тяжелой пени, каждый свободный германецъ долженъ былъ отправляться на собственный счетъ въ походъ, теперь уже часто далекій и продолжительный, а въ мирное время долженъ былъ посѣщать судебныя собранія своего округа, тоже требовавшія съ его стороны не малыхъ затратъ и въ смыслѣ времени, и въ смыслѣ средствъ. Теперь эти натуральныя государственныя повинности, и прежде всего военная повинность, были, конечно, гораздо тяжелѣе для средняго германца, чѣмъ въ старыя времена, и должны были разрушительно отражаться на его хозяйствѣ, подкапывая такимъ образомъ свой матеріальный базисъ и дѣлая массу еще болѣе неспособной въ дальнѣйшему ихъ отбыванію. Но этотъ матеріальный базисъ и безъ того былъ уже въ достаточной мѣрѣ расшатанъ, благодаря цѣлому ряду причинъ, такихъ, какъ естественное дробленіе надѣловъ, какъ нерѣдкій въ тѣ времена прямой захватъ ихъ сильными людьми, какъ вынужденная продажа ихъ для уплаты непомѣрно тяжелыхъ штрафовъ, которые налагало на преступника и его родъ уголовное право варварскихъ правдъ, и т. п. Такъ или иначе, но государству сравнительно скоро пришлось считаться съ неспособностью массы нести свои натуральныя государственныя повинности, и оно было вынуждено ограничиться требованіемъ ихъ лишь съ части населенія, лишь съ тѣхъ, кто поднялся надъ массой, кого широкая государственность не только не придавила тяжестью своихъ требованій, но даже сдѣлала богатымъ и сильнымъ, кто вышелъ побѣдителемъ изъ жизненной борьбы, не только не ослабѣвъ въ ней, но усилившись на счетъ слабаго, пріобрѣтя власть надъ нимъ и надъ его землею, и кого обогатили прямо иди косвенно королевскія пожалованія, въ видѣ ли земельныхъ выдачъ изъ королевскихъ доменовъ, иди въ видѣ передачи королемъ своихъ фискальныхъ правъ, органически связанныхъ тогда съ правомъ суда и съ другими правами, принадлежавшими королю, какъ верховному главѣ государства. Только такіе люди, богатые и сильные, и могли теперь нести ставшія не по плечу среднему человѣку государственныя натуральныя повинности. На нихъ главнымъ образомъ и принуждено было теперь государство взвалить эти повинности. Но оно не ограничивается этимъ. Этой созданной въ значительной мѣрѣ самой королевской властью аристократіи государство принуждено передать въ видѣ новой государственной натуральной повинности и судъ, и управленіе массой, послѣ того, какъ. родовые союзы, нѣкогда въ той или иной мѣрѣ гарантировавшіе общественный миръ, мало по малу разложились, и государству одному пришлось, съ помощью своихъ крайне недостаточныхъ средствъ, справляться съ этой крайне трудной задачей. Задача эта ему одному была не по силамъ, и оно вынуждено было возложить часть ея въ видѣ натуральной повинности на отчасти имъ же самимъ созданную общественную силу, передать новой — служилой и духовной — аристократіи полицейскую и судебную власть надъ массой, которая уже и безъ того стала отдаваться подъ частную власть этихъ сильныхъ людей, не разсчитывая, съ разложеніемъ родовыхъ союзовъ, устоять въ жизненной борьбѣ, все болѣе и болѣе суровой и безпощадной.

Общество, такимъ образомъ, дифференцируется. Изъ массы, когда-то болѣе или менѣе однородной, выдѣляется группа, къ которой и переходитъ отправленіе натуральныхъ государственныхъ повинностей, прежде лежавшихъ на всѣхъ, выдѣляется особый военный и правящій классъ, свѣтскій и духовный. Но это измѣненіе соціальнаго строя общества не влекло за собой измѣненій въ его хозяйственномъ строѣ. Общество по-прежнему продолжало жить мелкими, самодовлѣющими, тожественными по своему строенію, замкнутыми хозяйственными группами. Разница съ прежнимъ была лишь въ томъ, что теперь эти сельокія группы должны были отдавать часть продуктовъ своего хозяйственнаго труда, а потомъ и часть самого этого хозяйственнаго труда, постепенно выдѣлившемуся изъ массы непроизводительному — военному и правящему — классу, обезпечивая ему, такимъ образомъ, возможность нести свои государственныя натуральныя повинности и постепенно, вслѣдствіе этого, превращаясь, изъ свободныхъ общинъ въ феодальныя помѣстья. Это постепенное превращеніе свободныхъ людей, подпавшихъ подъ частную власть представителей военнаго и правящаго класса, въ несвободныхъ виллановъ, а тѣхъ свободныхъ хозяйственныхъ группъ, въ которымъ они принадлежали, въ феодальныя помѣстья, не вносило, повторяемъ, сколько нибудь существенныхъ перемѣнъ въ основы ихъ хозяйственнаго строя, всецѣло пребывавшаго все на той хе стадіи натуральнаго хозяйства. Необходимой предпосылкой этого превращенія именно и являлось то, что общество въ хозяйственномъ отношеніи оставалось все тѣмъ же. Такъ характерная для феодальнаго строя, эта помѣстная система съ ея сеньорами и вилланами именно и явилась, говоря вообще, продуктомъ политической необходимости, въ смыслѣ необходимости приспособить удовлетвореніе потребностей сравнительно широкаго и сложнаго политическаго цѣлаго къ остававшимся неизмѣнными элементарнымъ хозяйственнымъ условіямъ общества. Благодаря чисто внѣшнимъ причинахъ, государственность германскихъ племенъ значительно опередила ихъ хозяйственную и культурную эволюцію, и неизбѣжнымъ соціальнымъ результатомъ этого несоотвѣтствія между политическими формами, съ одной стороны, и хозяйственными и культурными основами общества — съ другой, и явилось феодальное расчлененіе общества на сеньоровъ и виллановъ, эта столь характерная для феодализма соціальная система.

Все это мы находимъ и у англо-саксовъ. И коммендація, и иммунитетъ, и бенефиціи развивались и у нихъ съ очень давнихъ временъ, и въ половинѣ одиннадцатаго вѣка развитіе это сдѣлало уже весьма значительные успѣхи. Наканунѣ нормандскаго завоеванія англо-саксонское общество было уже вполнѣ аристократическимъ и по существу феодальнымъ, глафорды и вилланы представляли собою уже вполнѣ опредѣлившіеся общественные классы, и помѣстная система въ основныхъ чертахъ была уже на лицо. Но, какъ ни энергично развивался здѣсь процессъ феодализаціи, ему еще не удалось разрушить широкую государственность англо-саксовъ (какъ это произошло съ государственностью франковъ и другихъ континентальныхъ «варварскихъ» обществъ), ихъ общегосударственныхъ, народныхъ учрежденій: и королевская власть у англо-саксовъ еще не выродилась въ сюзеренитетъ и не утратила еще непосредственной связи съ народной массой, не взирая на возникновеніе могущественной аристократіи, и верховное собраніе королевства — уитенагемотъ еще не превратился въ чисто-феодальный сеймъ королевскихъ вассаловъ, и — и это едва ли не самое важное для всей дальнѣйшей исторіи Англіи обстоятельство — продолжала существовать и функціонировать мѣстная организація англо-саксонскаго общества — сотни и графства съ ихъ періодическими собраніями, на которыя по прежнему отправлялись судить преступниковъ, улаживать гражданскія тяжбы, обсуждать мѣстныя я общегосударственныя дѣла и выслушивать королевскіе указы всѣ мѣстные землевладѣльцы, безотносительно къ соціальному расчлененію, какъ сеньоры, такъ и вилланы (первые лично, а вторые, какъ и въ старыя времена, черезъ своихъ представителей въ лицѣ четырехъ человѣкъ отъ каждой общины, съ своимъ старостой и приходскимъ священникомъ во главѣ). Всѣ эти общегосударственныя учрежденія еще сохраняли свою жизненность; но на ряду съ ними все ширилась и крѣпла частная власть, все больше и больше съуживая ихъ территорію, такъ что ея окончательное торжество было только вопросомъ времени. И въ этотъ моментъ надъ страною разразилась нормандская гроза.

III.

Легко понять, чѣмъ должна была явиться для такого общества консервативная политика Вильгельма-Завоѳвателя. «Повелѣвая и желая, чтобы всѣ хранили и соблюдали законы короля Эдуарда», требуя, чтобы всѣ "обращались къ сотнѣ и графству такъ, какъ это постановили предшественники наши*, принимая клятву вѣрности отъ всѣхъ "владѣвшихъ землею людей, какіе только были во всей Англіи, чьими бы людьми они ни были*, Вильгельмъ не просто санкціонировалъ политическій порядокъ, найденный имъ у завоеваннаго народа, уже давно расшатанный и готовый разложиться подъ напоромъ все шире и глубже захватывавшаго общество феодализаціоннаго процесса, — эти его торжественныя заявленія означали нѣчто гораздо большее. Они свидѣтельствовали, что въ вѣковомъ спорѣ между широкой государственностью и все надвигавшимся феодализмомъ Вильгельмъ становился на сторону первой, принося сюда съ собой и всю ту матеріальную силу и могущество, которыя дала ему побѣда надъ англо-саксами и преимущества болѣе высокой культуры, отличавшія его и его сподвижниковъ сравнительно съ отсталыми обитателями завоеванной имъ страны. Располагая огромными матеріальными рессурсами въ видѣ многихъ сотенъ доставшихся ему помѣстій, имѣя въ своемъ распоряженіи прекрасно организованную военную силу, оставлявшую далеко позади плохо дисциплинированныя дружины англо-саксовъ, такой англо-саксонскій король могъ дать серьезный отпоръ феодализму, — поскольку этотъ послѣдній могъ быть опасенъ для него, — и возстановить во всей ея жизненной силѣ широкую государственность англо-саксовъ. И Вильгельмъ сдѣлалъ не только это. Онъ поставилъ королевскую власть и англо саксонскую государственность на такую высоту, на какой она едва ли я стояла когда нибудь у англо-саксовъ.

Укрѣпляя свою власть на прочномъ базисѣ общегосударственныхъ, національныхъ учрежденій, Вильгельмъ, однако, вовсе не порывалъ съ феодализмомъ. Поскольку феодализмъ представлялъ собою соціальную форму, неизбѣжную при болѣе или менѣе широко поставленной государственности, опиравшейся на натурально-хозяйственную основу, онъ былъ необходимъ и въ государствѣ Вильгельма-Завоевателя. Феодализмъ вполнѣ совмѣстимъ съ широкими политическими формами, лишь бы государство имѣло силы и средства господствовать надъ нимъ, заставить служить себѣ частную власть сеньора надъ вилланомъ, сюзерена надъ вассаломъ. Вильгельмъ имѣлъ въ своихъ рукахъ всѣ средства, необходимыя для такого господства, и онъ пріобрѣлъ его. Это политическое обезвреженье феодализма дало ему возможность въ то же время провести феодальную точку зрѣнія съ такой полнотой и законченностью, съ какой она не была проведена нигдѣ въ Европѣ. Благодаря тому, что почти всѣ земельныя владѣнія англо-саксовъ фактически прошли черезъ руки Завоевателя — путемъ ли прямого вооруженнаго захвата или въ результатѣ конфискацій, временныхъ или безусловныхъ, — всѣ землевладѣльцы Англіи оказались феодальными держателями короля, получившими и державшими свои земли или непосредственно (in capite) отъ короля или отъ него же въ послѣднемъ счетѣ. Такое полное проведеніе феодальнаго принципа въ сферѣ земельныхъ отношеній, дѣлавшее Англію Вильгельма-Завоевателя самой феодальной страной во всей феодальной Европѣ, было связано съ обстоятельствомъ, не встрѣчавшимся нигдѣ въ Европѣ: разъ всѣ землевладѣльцы «держали» отъ короля и приносили ему клятву вѣрности «противъ всѣхъ людей», безотносительно въ тому, чьими бы вассалами они ни были, то всѣ они должны были нести ему одному и главную «службу» — военную повинность (servitium militare). Такая широкая постановка феодальной военной «службы», превращавшая ее въ «службу» исключительно королевскую (regale servitium), разъ на всегда отдавала феодализмъ на службу государству и дѣлала его источникомъ не слабости, а силы королевской власти и представляемой ею широкой государственности. Нечего и говорить, что, создавъ себѣ такую опору въ феодализмѣ, королевская власть могла во всей силѣ осуществлять свои права, унаслѣдованныя ею отъ еще не успѣвшей разложиться англо-саксонской государственности, будутъ ли то юрисдикціонно-фискальныя права, осуществлявшіяся ею черезъ посредство судебныхъ собраній, сотенъ и графствъ, или чисто-фискальныя права въ формѣ налоговъ и таможенныхъ и рыночныхъ пошлинъ, или же, наконецъ, право требовать въ случаѣ опасности въ ополченіе всѣхъ свободныхъ людей королевства. Все это ставило королевскую власть нормандской и слѣдовавшей за нею анжуйской династіи на недосягаемую высоту, я дѣлало для нея возможной постановку и разрѣшеніе политическихъ задачъ, недоступныхъ континентальнымъ государствамъ той поры, въ сферѣ администраціи, суда и финансоваго управленія. Очень скоро Англія сдѣлалась образцомъ, централизованнаго, крѣпко сплоченнаго государства, съ далеко ушедшею впередъ правительственной -и судебной организаціей.

Слѣдуетъ обратить вниманіе еще на одинъ весьма существенный фактъ. Самый верхній слой англійскаго общества, составившійся исключительно изъ сподвижниковъ Вильгельма и ихъ потомковъ, всецѣло проникнутыхъ феодальными понятіями континентальнаго типа, не могъ примириться съ тѣмъ положеніемъ, въ какое поставила его политика Завоевателя, потребовавшаго отъ своихъ нормандскихъ сподвижниковъ такого же подчиненія, какъ и отъ своихъ новыхъ подданныхъ, облагавшаго ихъ земли такимъ же налогомъ, какъ и земли англо-саксовъ (которые платили его иногда и прежнимъ своимъ королямъ подъ названіемъ «датскихъ денегъ»). Такая нивеллировка ихъ, это введеніе ихъ въ рамки укрѣпленной завоеваніемъ англо-саксонской государственности, представлялась имъ беззаконнымъ посягательствомъ на ихъ законнѣйшія права и вольности, и ихъ неудовлетворенность и недовольство своимъ положеніемъ могло бы быть опаснымъ для королевской власти и всего представлявшагося ею политическаго порядка, если бы они владѣли сплошными территоріями, какъ ихъ континентальные собратья (въ Англіи даже самыя крупныя владѣнія состояли изъ частей, разбросанныхъ по многимъ графствамъ), и — что самое главное, — если бы ихъ притязанія не шли въ разрѣзъ едва ли еще не въ большей мѣрѣ, чѣмъ съ интересами короля, съ интересами соціально зависимой отъ нихъ свободной и несвободной массы. Для этой послѣдней торжество въ Англіи континентальнаго феодализма означало бы торжество необузданнаго произвола, тѣмъ болѣе рѣзкаго и невыносимаго, что онъ осуществлялся бы завоевателями въ отношеніи къ завоеванному народу. Эта противоположность интересовъ феодаловъ и народа создавала очень серьезную почву для солидарности между англосаксонской массой и королевской властью нормандскихъ королей, и вмѣстѣ съ тѣмъ самую прочную опору для этой власти, съ самаго же начала объявившей неприкосновенными «законы короля Эдуарда» и оффиціально выставившей себя законной наслѣдницей англо-саксонскихъ королей. Въ какой мѣрѣ прочна была эта солидарность, подавало ближайшее будущее. Уже самому Вильгельму пришлось столкнуться съ феодальнымъ недовольствомъ среди ближайшихъ своихъ сподвижниковъ и съ попыткой прямого возстанія. Возставшіе даже выставляли себя борцами за угнетенный англо-саксонскій народъ. Народъ, однако, имъ не повѣрилъ и не сталъ на ихъ сторону, а помогъ Вильгельму подавить возстаніе. При ближайшихъ преемникахъ Завоевателя, Вильгельмѣ II Рыжемъ и Генрихѣ I, народу очень часто приходилось рѣшать подобные вопросы, и во всѣхъ столкновеніяхъ феодаловъ съ королевской властью онъ неизмѣнно становился на сторону послѣдней и помогалъ ей одолѣть ихъ общаго врага. Союзницей королевской власти была и англійская церковь, очень многимъ обязанная Вильгельму, который надѣлилъ ее огромными матеріальными средствами и особой юрисдикціей, до тѣхъ поръ сливавшейся съ юрисдикціей общегосударственныхъ учрежденій. И для нея королевская власть являлась естественной союзницей въ виду аггрессивныхъ тенденцій свѣтскихъ феодаловъ.

IV.

Таковы были политическія и соціальныя особенности положенія, созданнаго въ Англіи нормандскимъ завоеваніемъ. Какъ видимъ, этотъ чисто внѣшній фактъ глубоко отразился на внутреннемъ строѣ англо саксонскаго общества и направилъ его развитіе по очень оригинальному пути. Здѣсь произошло чрезвычайно своеобразное сочетаніе, казалось бы, совершенно непримиримыхъ моментовъ, въ другихъ обществахъ обыкновенно исключавшихъ другъ-друга, здѣсь же взаимно себя поддерживавшихъ и питавшихъ. Широкая государственность и феодализмъ здѣсь составили органическій синтезъ и не только не тащили государственную колесницу въ противоположныя стороны, но согласно и энергично влекли ее въ гору по пути широкаго развитія политическихъ формъ, уже намѣченному въ англо-саксонскую эпоху, но тогда же сильно заросшему сорными травами. Теперь путь этотъ былъ расчищенъ и расширенъ, и уже ничто не могло повернуть исторію Англіи на другую дорогу, заставить ее сойти въ узкую феодальную колею. По крайней мѣрѣ, серьезныхъ опасностей этого рода ей не предстояло.

Но опасности все же были. Мы имѣемъ въ виду смутное время, наступившее въ Англіи съ воцареніемъ короля Стефана и ознаменовавшееся кратковременнымъ, но пышнымъ расцвѣтомъ феодальныхъ тенденцій среди англійскаго баронства. Это была эпоха междоусобной войны, вызванной борьбою за англійскую корону между королемъ Стефаномъ и дочерью Генриха I-го Матильдой. Каждая изъ борющихся сторонъ старалась заручиться возможно большимъ числомъ союзниковъ среда феодаловъ цѣною земельныхъ и денежныхъ выдачъ изъ казны, совершенно истощившихъ рессурсы вороны, а также всякаго рода льготъ и привилегій, превращавшихъ англійскихъ феодаловъ въ настоящихъ государей своихъ земель и отдавшихъ массу въ жертву ихъ безграничному произволу. Это были тяжкія времена для англійскаго народа; современные лѣтописцы не жалѣютъ красокъ при изображеніи всѣхъ ужасовъ, которые ему приходилось терпѣть отъ поднявшихъ голову феодаловъ, и сравниваютъ Англію той поры съ Іерусалимомъ, когда его держалъ въ осадѣ Титъ. Цѣлыхъ девятнадцать лѣтъ тянулась смута, и если до тѣхъ поръ народъ, можетъ быть, больше по инстинкту чувствовалъ свою солидарность съ королевской властью, то теперь онъ тяжкимъ опытомъ могъ дойти до вполнѣ яснаго сознанія, что только сильная центральная власть, опирающаяся на народныя учрежденія, можетъ оградить его отъ тѣхъ бѣдъ, которыя угрожаютъ ему отъ предоставленныхъ самимъ себѣ феодаловъ. Это должно было очень серьезно поднять нравственный престижъ королевской власти, и едва ли будетъ преувеличеніемъ, если мы скажемъ, что, не будь смуты, Генриху II Плантагенету было бы значительно труднѣе проводить свои реформы, которыя не только возстановили пошатнувшееся было зданіе организованной Вильгельмомъ Завоевателемъ англійской государственности, но и значительно укрѣпили, углубили и расширили его фундаментъ. Реформаторская дѣятельность правительства Генриха Плантагенета была прямымъ отвѣтомъ на поднятые смутой вопросы, рѣшительнымъ и безповоротнымъ. Если его военная реформа, замѣняя натуральную военную повинность феодальныхъ держателей такъ называемыми «щитовыми деньгами» и обязывая каждаго свободнаго имѣть сообразное съ его средствами вооруженіе, отодвигала на второй планъ феодальное ополченіе и возрождала къ новой жизни англо саксонское народное ополченіе, иначе говоря, разоружала феодаловъ и вооружала народъ, неизмѣнно служившій королю въ его борьбѣ съ феодалами, то его судебная реформа шла еще дальше въ этомъ анти-феодальномъ направленіи. Передавая всѣ иски о свободномъ держаніи въ исключительное вѣдѣніе королевскаго суда, она пробивала огромную брешь въ юрисдикціонно-фискальныхъ правахъ феодаловъ;въ то же время она привлекала ихъ наравнѣ со всѣми свободными людьми королевства къ активному содѣйствію уголовной юстиціи короны, къ отправленію обязанности присяжныхъ. Вводя для всеобщаго пользованія судъ съ присяжными, какъ въ сферу уголовнаго, такъ и въ сферу гражданскаго правосудія, она давала сильный толчекъ мѣстной жизни судебное разбирательство происходило въ присутствіи разъѣздныхъ коронныхъ судей въ полномъ собраніи графства), но въ то же время связывала ее еще болѣе тѣсными уѳами съ центромъ и дѣлала ее причастной общимъ широкимъ интересамъ цѣлаго. Не говоримъ уже о тѣхъ матеріальныхъ рессурсахъ, которыми обогащалась казна отъ такого расширенія сферы коронной юрисдикціи, а также о чисто-моральныхъ завоеваніяхъ, которыя дѣлала королевская власть, вводя въ жизнь болѣе совершенную судебную процедуру и тѣмъ создавая гарантію дѣлу общественнаго правосудія и культурнаго прогресса.

V.

При характеристикѣ англійской государственности, какъ она складывалась подъ дѣйствіемъ созданныхъ нормандскимъ завоеваніемъ общественныхъ и политическихъ условій, слѣдуетъ постоянно имѣть въ виду одну ея очень характерную особенность: государственность эта въ сильнѣйшей мѣрѣ была проникнута фискальными тенденціями. Безъ преувеличенія можно оказать, что короли нормандской и анжуйской династій смотрѣли на свою власть прежде всего какъ на источникъ дохода, и каждый шагъ къ расширенію сферы вмѣшательства государства въ общественныя отношенія имѣлъ въ виду прежде всего интересы фиска; такъ что административная машина, созданная этими королями, съ королевской куріей (Curia Regis) въ центрѣ и шерифами въ областяхъ, представляется чѣмъ-то въ родѣ огромнаго насоса для вытягиванія изъ общества всякаго рода матеріальныхъ благъ. И не даромъ такую видную, можно сказать, господствующую роль въ этой организаціи играетъ такъ называемая Палата Шахматной Доски, куда стекались со всѣхъ концовъ страны деньги и всякаго рода натуральныя поступленія. Въ этой чертѣ нѣтъ въ сущности ничего, свойственнаго исключительно этой англо-нормандской государственности; она характерна для цѣлыхъ фазисовъ въ развитіи государственности вообще. Такой была государственность «варварскихъ» королевствъ, организовавшихся на территоріи римской имперіи; такова была государственность феодальной эпохи; не дальше ушла и государственность монархій, постепенно сокрушившихъ феодализмъ и превратившихся — тамъ, гдѣ онѣ не нашли надлежащаго противовѣса въ тѣхъ или иныхъ общественныхъ элементахъ или въ ихъ комбинаціяхъ — въ совершенно безконтрольный полицейскій, просвѣщенный или враждебный всякому просвѣщенію, абсолютизмъ. А въ Англіи, къ тому же, королевская власть послѣ 1066 года была властью завоевателей, какъ ни своеобразно было это завоеваніе. Не удивительно, что ея фискальныя тенденціи такъ рѣзко бросаются въ глаза. И на нихъ слѣдуетъ обратить самое серьезное вниманіе, иначе вся представленная нами картина взаимоотношенія общественныхъ силъ въ англійскомъ обществѣ, какъ это взаимоотношеніе опредѣлилось съ момента нормандскаго завоеванія, можетъ получить совершенно ложное освѣщеніе, превратившись въ трогательную идиллію сердечнаго единенія королевской власти съ народной массой и неусыпныхъ заботъ ея о благѣ своихъ вѣрныхъ подданныхъ, о ихъ матеріальномъ и культурномъ преуспѣяніи. Народная масса, дѣйствительно, оказывала королевской власти поддержку и содѣйствіе во воѣ трудныя минуты, выпадавшія на долю этой послѣдней, потому что находила у нея организацію и силу, способную оградить ее отъ феодальныхъ опасностей; она вынуждалась въ этому союзу политической необходимостью. Другого выхода у нея не было. И королевская власть сторицей вознаграждала себя за услуги, которыя оказывала народу, и до поры до времени могла безъ серьезныхъ для себя опасностей трактовать страну, какъ свое частное помѣстье, которое должно давать какъ можно больше дохода и, для этого обладать немалой дозой хозяйственнаго благоустройства и порядка. Такимъ образомъ, вызванный политической необходимостью союзъ народа съ королевской властью въ сущности вовсе былъ чуждъ широкихъ морально-политическихъ идей и представляя собою чисто фактическую комбинацію элементарныхъ интересовъ; онъ вовсе не гарантировалъ отъ самыхъ серьезныхъ неожиданностей какъ съ той, такъ и съ другой стороны и, прежде всего, со стороны королевской власти. Для того, чтобы союзъ этотъ сталъ этически состоятельной политической формой, чтобы возникшія и развившіяся на его почвѣ техническія средства получили вполнѣ опредѣленное назначеніе служить культурнымъ интересамъ личности и общества, — для этого ему предстояло испытать не мало потрясеній, и въ процессѣ этого постепеннаго просвѣтленія англійской государственности, превращенія ея изъ деспотической монархіи въ правовое государство, однимъ изъ крупнѣйшихъ и знаменательнѣйшихъ моментовъ является Великая Хартія Вольностей.

Нельзя сказать, чтобы королевская власть послѣ нормандскаго завоеванія игнорировала права и вольности англійскаго народа. Наоборотъ: она даже слишкомъ часто ему о нихъ напоминала, и «законы короля Эдуарда» стали стереотипной фразой не только въ устахъ народа, вкладывавшаго въ нее всѣ свои самыя завѣтныя національныя воспоминанія и всѣ свои представленія и мечты о правѣ и справедливости, но и въ устахъ королей, которые хорошо понимали поистинѣ волшебную силу этой формулы и въ трудныя минуты не рѣдко прибѣгали въ ней, всякій разъ привлекая тѣмъ на свою сторону признательныя сердца и вооруженныя руки англо-саксонской массы. Особенно часто дѣлали это сыновья завоевателя, Вильгельмъ II Рыжій и Генрихъ I, которымъ пришлось вести очень серьезную борьбу съ феодалами. Нельзя сдавать, чтобы формула эта отличалась юридической опредѣленностью и силой, и даже въ Хартіи Вольностей Генриха I-го этихъ свойствъ она не пріобрѣла. Въ Хартіи этой, изданной Генрихомъ I (въ 1100 г.) для того, чтобы расположить въ себѣ англійское общество и обезпечить за собою незаконно захваченный престолъ, король старается привлечь на свою сторону каждую изъ главныхъ общественныхъ силъ — феодаловъ, церковь и народъ. И въ то время, какъ параграфы, трактующіе о правахъ и вольностяхъ церкви и феодаловъ и тѣхъ нарушеніяхъ ихъ, какія позволялъ себѣ Вильгельмъ Рыжій, вполнѣ конкретны и опредѣленны, представляя собою, что касается феодаловъ, обстоятельное изложеніе основъ регулировавшаго ихъ отношенія съ королемъ и съ своими вассалами феодальнаго права, — единственный параграфъ, посвященный народу, гласитъ лишь слѣдующее: «Законы короля Эдуарда (Lagam Edwardi regis) возвращаю вамъ съ тѣми исправленіями, какими исправилъ ихъ мой отецъ по совѣту своихъ бароновъ». Это наводитъ на мысль, что параграфъ этотъ просто разсчитанъ на чисто эмоціональный эффектъ, равно какъ и простое упоминаніе имени короля Эдуарда и его законовъ въ двухъ другихъ параграфахъ хартіи. Но и полная опредѣленность феодальныхъ параграфовъ хартіи и тѣхъ статей ея, которыя трактуютъ о правахъ церкви, не спасали ихъ отъ нарушеній со стороны королевской власти и ея агентовъ. Хартія Генриха I-го была одностороннимъ актомъ королевской воли, разсчитаннымъ на опредѣленный временный эффектъ, и никакихъ гарантій обществу она не давала, лишь морально связывая королевскую власть "въ отношеніяхъ ее въ обществу, что не могло считаться серьезной политической гарантіей и не въ такія грубыя времена. Не прибавило этихъ гарантій и торжественное подтвержденіе Хартіи королемъ Стефаномъ и Генрихомъ II-мъ. При всемъ этомъ мы не должны, однако, совершенно отнимать у Хартіи Вольностей Генриха I-го всякое значеніе въ исторіи правового развитія англійскаго общества. Самый фактъ торжественнаго признанія королевской властью извѣстныхъ правъ за обществомъ и обѣщаніе не нарушать ихъ уже кое-что значили, создавая моральный и юридическій базисъ для борьбы за политическую гарантію, когда сложатся благопріятныя для этого обстоятельства. А пока противоположность интересовъ, раздѣлявшая феодаловъ и народъ на два вражескихъ лагеря и тѣмъ создававшая прочную позицію королю, продолжала существовать во воѳй своей силѣ и дѣлала совершенно немыслимымъ общественное движеніе съ подобнаго рода программой. Королевская власть имѣла полную возможность въ каждый данный моментъ превратиться въ самую необузданную тираннію. Реформы Генриха II-го показали, что можетъ сдѣлать для народа королевская власть, руководясь, если и не безкорыстнымъ желаніемъ служить народу, то ужъ во всякомъ случаѣ широко и правильно понимаемыми собственными интересами и истинно государственнымъ смысломъ ея носителей и вдохновителей. Монархія Генриха II-го — это своего рода просвѣщенный абсолютизмъ двѣнадцатаго вѣка. Но ничто не гарантировало англійское общество отъ того, что этотъ просвѣщенный Абсолютизмъ не превратится въ самый необузданный деспотизмъ монархій Востока, лишь только во главѣ государства станетъ человѣкъ, совершенно чуждый какихъ бы то ни было государственныхъ идей, живущій исключительно грубо эгоистическими инстинктами, не признающій для себя никакихъ политическихъ, моральныхъ или религіозныхъ сдержекъ, или даже просто заурядный человѣкъ, лишенный политическаго смысла и всецѣло руководимый преслѣдующей собственныя выгоды правительственной кликой. И Англіи не долго пришлось ждать такого превращенія. Въ лицѣ Іоанна Безземельнаго англійское общество получило короля, который даже марокскаго эмира поразилъ своими дѣяніями и заставилъ этого восточнаго деспота въ величайшемъ негодованіи воскликнуть: «Какъ же эти несчастные англичане позволяютъ такому человѣку царствовать и властвовать надъ ними? Да они настоящія бабы и холопы!» Но эмиръ нѣсколько поторопился со своимъ приговоромъ. Болѣе правымъ оказался его собесѣдникъ, утверждавшій, что «англичане — терпѣливѣйшіе изъ людей, пока ихъ не оскорбятъ и не обидятъ сверхъ мѣры», и что «теперь, подобно льву или слону, почувствовавшему себя уязвленнымъ и истекающимъ кровью, они начинаютъ приходить въ раздраженіе, хотя и поздно, замышляютъ и пытаются сбросить съ шеи ярмо угнетателя». Англичане, дѣйствительно, уже начинали приходить въ раздраженіе.

VI.

Когда общество не является коллективнымъ вершителемъ своихъ собственныхъ судебъ, и направляющая его организованная сила не есть лишь политическая форма его собственнаго существа, но имѣетъ самостоятельное бытіе особой соціальной силы, именно благодаря своей организованности, преобладающей надъ остальными соціальными элементами общества и имѣющей возможность заставить ихъ служить узкимъ и своекорыстнымъ интересамъ правящей группы, — тогда особенное значеніе пріобрѣтаетъ личность оффиціальнаго главы правительственнаго механизма: отъ его личныхъ свойствъ, вкусовъ и интересовъ въ очень большой мѣрѣ зависитъ, какое направленіе приметъ дѣятельность этого механизма и какъ она отравится на матеріальномъ и духовномъ состояніи общества.

Отъ Іоанна Безземельнаго Англія могла ожидать всего. Еще при жизни своего отца (Генриха II) и брата (Ричарда Львиное Сердце) онъ въ достаточной мѣрѣ обнаружилъ свои душевныя свойства, и восшествіе на престолъ этого совершенно лишеннаго нравственнаго чувства, безпринципнаго, коварнаго и жестокаго человѣка, необузданнаго въ своихъ страстяхъ и аппетитахъ, вызвало большую тревогу во всѣхъ слояхъ англійскаго общества. И Іоаннъ не замедлилъ вполнѣ оправдать эти опасенія. Видя въ своей власти исключительно источникъ силъ и средствъ, необходимыхъ ему для удовлетворенія своихъ личныхъ интересовъ и страстей, и находя одинаково позволительными всѣ способы извлеченія изъ общества этихъ средствъ и силъ, онъ не дѣлалъ никакого различія между феодалами, церковью и народомъ, всѣхъ ихъ въ равной мѣрѣ подвергая безграничнымъ вымогательствамъ и насиліямъ. Это своеобразное равенство, если не передъ закономъ, то передъ беззаконіемъ, въ связи съ рядомъ политическихъ осложненій, внѣшнихъ и внутреннихъ, вызванныхъ при этомъ Іоанномъ, пробудило, наконецъ, между разъединенными и нерѣдко прямо враждебными слоями англійскаго общества сознаніе солидарности и способность совмѣстной дѣятельности противъ общаго врага. Но и времена измѣнились. Какъ ни противоположны были по существу интересы феодаловъ и массы, но была почва, на которой и они соприкасались. Это было общее всѣмъ имъ подчиненіе государственному тяглу въ формѣ всякаго рода натуральныхъ повинностей и платежей феодальнаго и нефеодальнаго характера. Въ этомъ отношеніи государство Вильгельма Завоевателя и его преемниковъ не знало привилегированныхъ и непривилегированныхъ; въ этомъ отношеніи оно было самымъ демократическимъ государствомъ во всей Западной Европѣ. Почти полтораста лѣтъ этого все усиливавшагося правительственнаго гнета должны были, наконецъ, создать почву для взаимнаго пониманія между феодалами и массой. Соціальному сближенію должна была способствовать не только чисто фискальная политика правительства, но и его общая политика, насколько она выразилась въ мѣропріятіяхъ, направленныхъ на укрѣпленіе и дальнѣйшее развитіе государственности, унаслѣдованной имъ отъ англо-саксонской эпохи, и въ особенности въ реформахъ Генриха II-го. Все это постепенно привело въ тому, что Англія конца двѣнадцатаго вѣка была уже не та, что въ концѣ одиннадцатаго столѣтія, и если деспотизму какого нибудь Вильгельма Рыжаго былъ положенъ конецъ одинокой стрѣлой, пущенной неизвѣстной рукою, то деспотизмъ Іоанна Безземельнаго вызвалъ настоящее общественное движеніе, давшее Англіи Великую Хартію Вольностей.