Давид Альрой (Дизраэли) — ДО

ДАВИДЪ АЛЬРОЙ

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ.

Предисловіе къ русскому переводу.

Герой предлагаемаго романа — Давидъ Альрой — лицо вполнѣ историческое. Онъ былъ уроженцемъ города Амадіи (въ Азербейджанѣ или въ Курдистанѣ) и жилъ во вторую половину XII вѣка, время крайняго упадка и разложенія калифата. Послѣдній дѣлился тогда на четыре султаната, почти независимые, только номинально признававшіе надъ собою верховную власть калифа: багдадскій, персидскій, сирійскій и румскій, т. е. малоазіатскій. Разразившіяся къ тому времени въ Азіи военныя смуты, страшныя по своей силѣ и продолжительности, превратили всѣ земли и страны калифата въ мѣста столкновенія разныхъ племенъ и народностей. То здѣсь, то тамъ возникали и исчезали независимыя государства. Евреи тогда имѣли своего признаннаго калифомъ главу, называвшагося «решъ гелута», т. е. князь плѣненія (эксилархъ). Онъ выводилъ свою родословную отъ царя Давида и жилъ съ чисто княжеской пышностью и роскошью. Когда онъ отправлялся на аудіенцію къ калифу, его сопровождали всадники изъ евреевъ и не-евреевъ и выкрикивали: «дайте дорогу нашему господину, сыну Давидову!». При встрѣчѣ съ нимъ всѣ обязаны были встать и привѣтствовать его. Ему была предоставлена огромная власть надъ всѣми еврейскими общинами, находившимися во владѣніяхъ калифа, отъ Персіи до Хоросана и Кавказа съ одной стороны и до Іемена, Индіи и Тибета — съ другой. Евреи этихъ странъ были обязаны платить ему поголовную подать; кромѣ того, онъ получалъ почетные подарки за утвержденіе въ должности раввиновъ, судей и канторовъ во всѣхъ подвластныхъ ему общинахъ. Власть «князя плѣненія» признавалась даже воинственными и вольнолюбивыми племенами горскихъ евреевъ, которые жили на плоскогорій Нишабура и на лѣсныхъ хребтахъ Кардухскихъ горъ, и со своихъ малодоступныхъ высотъ производили военные набѣги на сосѣдніе города и страны. Среди этихъ-то вольныхъ евреевъ и вспыхнуло освободительное мессіанское движеніе, нашедшее своего вождя въ лицѣ Альроя. Тогдашнее положеніе дѣлъ въ калифатѣ внушило этому пылкому богатоодаренному юношѣ смѣлую увѣренность, что ему удается сплотить вокругъ своего знамени разсѣянныхъ въ калифатѣ евреевъ и возстановить ихъ политическую независимость.

Описанію возникновенія этого возстанія и исхода его посвященъ этотъ романъ Д’Израэли (Биконсфильда), который впервые переводится съ нѣкоторыми сокращеніями длиннотъ на русскій языкъ.

I.

Рожки протрубили свои заключительные аккорды, когда эксилархъ (князь плѣненія) сошелъ съ своего бѣлоснѣжнаго мула; свита привѣтствовала его восторженными кликами, точно Израиль вновь сталъ самостоятельнымъ, державнымъ народомъ. И если бы не презрительныя усмѣшки на лицахъ окружающихъ мусульманъ, можно было думать, что это день какого-нибудь Національнаго торжества, а не день взноса установленной дани калифу.

— Не отошло еще былое величіе отъ Израиля! — воскликнулъ достопочтенный Бостинаи, входя въ залъ своего дворца. — Не такъ, какъ при посѣщеніи царицей савской царя Соломона; тѣмъ не менѣе, не отошло еще былое величіе. Смотри, мой преданный Калебъ, угости сытно и хорошо трубачей. Заключительный тушъ былъ исполненъ на славу. Это не тотъ трубный побѣдоносный гласъ, что при Іерихонѣ; тѣмъ не менѣе, и сегодняшній свидѣтельствовалъ, что Богъ Саваоѳъ еще съ нами. Замѣтилъ-ли ты, какъ были поражены эти проклятые измаильтяне? Не жалѣй, мой мальчикъ, вина и мяса для народа; займись ты этимъ, ибо народъ привѣтствовалъ отъ души и кричалъ изо всѣхъ силъ. Не тѣ могучіе, восторженные клики, что при возвращеніи «кивота завѣта Господа» изъ земли филистимской, а все таки, и эта была знатная встрѣча. Да, несовсѣмъ еще отошло величіе, — продолжалъ эксилархъ болѣе унылымъ тономъ, — но что бы ты, Калебъ, сказалъ при видѣ этого мѣшка съ золотыми дир ъгемами, который мы въ прежнее время доставляли во дворецъ въ сопровожденіи семи тысячъ меченосцевъ?

— Семь тысячъ меченосцевъ!

— Ровно столько; однимъ изъ нихъ былъ мой отецъ.

— Это былъ воистину великій день для Израиля.

— Да что это — пустяки! Когда эксилархомъ былъ Давидъ Альрой — старый Давидъ Альрой, — тридцать лѣтъ, любезный Калебъ, цѣлыхъ тридцать лѣтъ мы дани вовсе не платили.

— Никакой дани! Цѣлыхъ тридцать лѣтъ! Нечего, значитъ, удаляться, что съ недавнихъ поръ мусульмане стали вымогать дополнительныя дави?

— Нѣтъ, это еще ничего, — продолжалъ старикъ Бостинаи, не обращая вниманія на удивленныя восклицанія своего служителя, — когда калифъ Мактадоръ послалъ къ эксиларху Давиду узнать, почему не вносятъ ему дани, то Давидъ, немедленно сѣвъ на коня, подъѣхалъ въ сопровожденіи всѣхъ главарей израильскихъ ко дворцу и сказалъ калифу, что дань платится слабыми сильному, чтобы снискать себѣ защиты и поддержки. А такъ какъ онъ, Давидъ, и его народъ защищали въ продолженіе десяти лѣтъ столицу отъ осаждавшихъ ее сельджуковъ, то въ недоимкѣ не еврейскій народъ, а онъ, калифъ.

— И все это правда! — воскликнулъ Калебъ, широко раскрывъ глаза, отъ изумленія.

— Совершеннѣйшая, мой Калебъ, — продолжалъ эксплархъ, — много разъ слышалъ, какъ отецъ объ этомъ разсказывалъ. Онъ тогда еще былъ ребенкомъ, и его матъ высоко подняла его на рукахъ, чтобы онъ могъ видѣть шествіе Альроя со свитой отъ калифскаго дворца къ себѣ домой. На всемъ пути народъ шумно его привѣтствовалъ и восклицалъ: «Уцѣлѣлъ еще скипетръ въ домѣ Іакова!»

— Да, это былъ воистину великій день для Израиля.

— Нѣтъ, это все еще пустяки. Я бы могъ поразсказать о такихъ дѣлахъ, что… Но мы болтаемъ, а насъ ждетъ дѣло. Поди распорядись, тамъ вдовы и сироты дожидаются. Щедро раздавай, мой добрый Калебъ, щедро, не жалѣй. Ахъ да, зайдешь, Калебъ, къ моему племяннику Давиду Альрою и скажешь, что мнѣ нужно съ нимъ поговорить.

— Бѣгу, добрый мой повелитель, сейчасъ все будетъ сдѣлано. Мы очень удивлялись, что нашъ господинъ, твой племянникъ, не присутствовалъ сегодня на торжествѣ.

— Кто васъ проситъ удивляться? Убирайся! Долго ли еще будешь здѣсь по-пусту время тратить?

— Они удивляются. Не сомнѣваюсь, въ городѣ, вѣроятно, только и разговору, что объ этомъ. Этотъ юноша — грядущая наша гибель. Нечего сказать, надежная рука для удержанія нашего хрупкаго скипетра. Это въ немъ сказывается порода: кровь стараго Альроя, упрямая, непокорная кровь. Когда я былъ молодъ, то дружилъ съ его дѣдомъ; я самъ тогда не былъ свободенъ отъ фантазій. Мечты, мечты! Насъ постигъ рядъ неудачъ, а все-таки мы процвѣтаемъ. Я дожилъ и вижу, какъ высокомѣрный калифъ впалъ въ рабство, въ болѣе унизительное рабство, чѣмъ Израиль. А счастливые побѣдители, распутные сельджуки? Развѣ они уже теперь не трепещутъ при одномъ мимолетномъ напоминаніи имени далекаго карезмшаха Арслена? Между тѣмъ, я, Бостинай, и остатки нашего разсѣяннаго племени все еще существуемъ и, благодареніе Іеговѣ, преуспѣваемъ. Но вѣкъ силы минулъ; благоразуміемъ, осторожностью, только ими можемъ держаться и процвѣтать. А вотъ и онъ, мой племянникъ! Такъ и кажется, что предо мною другъ моей юности, его покойный дѣдъ Альрой. А все-таки, все его хрупкое существо, дѣвичье лицо плохо гармонируютъ съ тѣми мрачными страстями и опасными фантазіями, которыя, боюсь, скрываются въ его слабой груди. Добро пожаловать, сударь! что скажешь?

— Я тебѣ нуженъ, дядя?

— Я послалъ за тобою: я хотѣлъ узнать, почему ты не былъ сегодня при принесеніи нашей… нашей…

— Дани.

— Пусть: дани. Почему ты отсутствовалъ?

— А потому, что дань: дани я не плачу.

— А я, ты думаешь, влюбленъ что-ли въ униженіе, привязанъ къ дому рабства? Будь въ жизни только и выбору, что свобода или рабство, слава или безчестье, рѣшить всѣ могли бы. На залитой печалью родинѣ, повѣрь мнѣ, не требуется большого ума, чтобы сдѣлаться сварливымъ, всѣмъ недовольнымъ патріотомъ и вымещать свою героическую хандру на товарищахъ по несчастію, чьихъ страданій облегчить ты не въ состояніи. Такими спасителями всегда изобиловало семейство Альрой. А какой получился результатъ? Я нашелъ тебя и твою сестру безпомощными сиротами, скипетръ сокрушеннымъ, а ввѣренный вамъ народъ разбѣжавшимся. Дань, которую теперь мы вносимъ, по крайней мѣрѣ, по княжески, тогда взыскивалась посредствомъ кнутовъ, и доставляли мы ее скованными въ цѣпяхъ. Я собралъ разсѣянный нашъ народъ, я возстановилъ нашъ древній тронъ, и сегодняшній день, по твоему, день траура и униженія, — вполнѣ основательно считается всѣми днемъ веселья и торжества.

— Дядя, умоляю васъ, не говорите со мною объ этихъ дѣлахъ. Очень не хотѣлъ бы забыть, что вы мой родственникъ и добры ко мнѣ. Зачѣмъ намъ спорить? Какое значеніе имѣютъ мои чувствованія? Они часть моей души: измѣнить ихъ я не властенъ. Если мои предки много затѣвали и мало совершили, ну, что же? Это только доказываетъ чистоту нашей родословной, и что я ихъ настоящій потомокъ. Одинъ изъ моихъ предковъ, по крайней мѣрѣ, былъ героемъ.

— А, великій Альрой! Такимъ предкомъ дѣйствительно можно гордиться.

— Я его стыжусь, дядя… стыжусь, стыжусь.

— Его скипетръ еще существуетъ. По крайней мѣрѣ, я его не присвоилъ. Вотъ мы и добрались до настоящей цѣли сегодняшняго нашего свиданія. Этотъ скипетръ я хочу возвратить.

— Кому?

— Законному собственнику его, тебѣ.

— О! нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ — прошу тебя, нѣтъ. Забудь о моихъ правахъ, умоляю тебя; забудь такъ совершенно и полно, какъ безповоротно и совершенно я отъ нихъ отказываюсь. Этотъ скипетръ — ты правилъ имъ хорошо и мудро; прошу тебя, держи его и впредь въ своихъ рукахъ. Право, добрый дядя, не обладаю я ни однимъ изъ талантовъ, необходимыхъ, чтобы справиться съ хлопотливыми обязанностями этого сана.

— Ты вздыхаешь по славѣ, а уклоняешься отъ труда.

— Трудъ безъ славы — удѣлъ раба.

— Ты юноша; поживешь, убѣдишься, что нѣтъ пріятнѣе удѣла, чѣмъ выполненіе спокойныхъ обязанностей и честно заработанный отдыхъ.

— Прошу тебя, дорогой дядя, довольно объ этомъ. У меня нѣтъ никакой охоты возсѣсть на тронъ, который возвыситъ меня только до степени перваго изъ рабовъ

— Хорошо, хорошо, ты молодъ, ты молодъ. Я когда-то тоже фантазировалъ. Несбыточныя мечтанія… Если бы ты видѣлъ то, что я, то и ты, Давидъ, былъ бы благодаренъ за настоящее. Сегодня тебѣ исполняется восемнадцать лѣтъ, и съ этого дня начинается твое правленіе. Вечеромъ, во время пира представлю тебѣ старѣйшинъ нашего народа. Пока, до свиданія, сынокъ.

— До свиданія.

Горькая саркастическая улыбка постепенно сходила съ лица Давида по мѣрѣ удаленія Бостинаи. Ее смѣнило выраженіе тяжелаго унынія. Изъ груди юноши вырывались глубокіе вздохи; онъ бросился на диванъ, закрывъ лицо руками.

Вдругъ онъ встрепенулся и вскочилъ на ноги. «Чу, это рожки трубятъ про наше безчестье. Ахъ, если бы они затрубили къ походу, къ наступленію! Богъ Саваоѳъ! Дай мнѣ побѣдить или умереть! Побѣдить, подобно Давиду или, о Боже, умереть подобно Саулу! Если Твое обѣщаніе, за которое мы цѣпляемся изо всѣхъ силъ, не утѣшающій насъ обманъ, то пусть оно исполнится, исполнится, немедля исполнится. Твой народъ, о Боже, превратился въ раба, безславнаго, забитаго, презираемаго. Даже то жестокое время, когда при рѣкахъ вавилонскихъ наши предки на вербахъ повѣсили свои арфы, можетъ почитаться райскимъ житьемъ по сравненію съ тѣмъ, что мы теперь переживаемъ.

Увы! Они даже не страдаютъ; они терпятъ, переносятъ, но не чувствуютъ. Мои предки, предки-герои! если: эта слабая десница не сможетъ добыть ваше наслѣдіе, если „поганый вепрь по прежнему будетъ валяться въ твоемъ, о Израиль, миломъ виноградникѣ“, то я, по крайней, мѣрѣ, васъ не унижу. Нѣтъ, лучше погибну! Пусть исчезнетъ домъ Давидовъ; пусть нашъ святой народъ больше не томится на этой проклятой землѣ. Если мы не можемъ, процвѣтать, такъ умремъ же!».

II.

За городской стѣной Амадіи, на очень близкомъ разстояніи отъ города, находился невысокій холмикъ, обнесенный со всѣхъ сторонъ широкой каменной оградой. Въ серединѣ возвышалась древняя гробница, по преданію, гробница Мардохея и Эсѳири. Этотъ печальный, уединенный уголокъ былъ обычнымъ мѣстомъ прогулокъ Альроя; сюда-то, спасаясь отъ пира, направился онъ и теперь. Когда Альрой отпиралъ массивныя, желѣзныя ворота кладбища, онъ услышалъ за собою частый конскій топотъ. Нѣсколько мгновеній спустя, сквозь шумъ и скрипъ закрываемыхъ воротъ, донесся до него властный окрикъ всадника. Альрой оглянулся и узналъ славившагося своей распущенностью молодого. Алшироха, правителя Амадіи и брата сельджукскаго султана. Онъ ѣхалъ въ сопровожденіи одного только араба-скорохода, извѣстнаго пособника и исполнителя всѣхъ гнусныхъ порученій своего господина.

— Собака, — закричалъ раздраженный Алширохъ, — ты; глухъ или упрямъ, либо то и другое? По два раза что ли вамъ, рабамъ, приказывать? Открой ворота!

— Для чего? — освѣдомился Альрой.

— Для чего! святой пророкъ, онъ задаетъ вопросы! Открой ворота, не то — твоя голова въ отвѣтѣ!

— Кто ты такой, — спросилъ Альрой, — что такъ громко кричишь? Загулявшій турокъ, преступившій завѣты своего пророка и нализавшійся до пьяна? Иди своей дорогой, не то отведутъ тебя къ твоему кади, — и съ этими словами онъ повернулъ по направленію къ гробницѣ.

— Клянусь глазами моей матери, эта собака насмѣхается надъ нами! Его счастье, что мы и безъ того запоздали, а конь мой неукрощенный тигръ, не то — на мѣстѣ, содралъ бы съ него, собаки, шкуру. Поговори ты, Мустафа, съ нимъ! вразуми его.

— Достойный еврей, — сказалъ вкрадчивый Мустафа, приближаясь къ воротамъ; — тебѣ, повидимому, неизвѣстно, что это нашъ владыка Алширохъ. Его высочеству угодно проѣхать по кладбищу твоего превосходнаго народа. Онъ долженъ по важному дѣлу быть у святого, живущаго по ту сторону холма, а время ему дорого.

— Если это нашъ владыка Алширохъ, то ты, безъ сомнѣнія, его вѣрный рабъ, Мустафа.

— Да, его жалкій рабъ. Что же изъ того, молодой мой господинъ?

— Такъ считай себя счастливымъ, что ворота на запорѣ. Не дальше какъ вчера ты осмѣлился обидѣть сестру одного изъ слугъ нашего дома. Не хотѣлось бы замарать руки твоей гадкой кровью, — но убирайся, презрѣнный, убирайся поскорѣе.

— Святой пророкъ! Кто эта собака, — воскликнулъ, изумленный правитель.

— Это молодой Альрой — прошепталъ Мустафа, только теперь узнавшій его. — Они его величаютъ княземъ: упрямѣйшій юноша. Лучше не задерживаться, а ѣхать дальше.

— Молодой Альрой! я его запомню. Имъ еще нужно князя имѣть! Молодой Альрой! Хорошо, ѣдемъ дальше, — а ты, собака, — крикнулъ Альширохъ, приподнявшись на стременахъ и махая угрожающе рукой, — помни свою дань!

Альрой ринулся къ воротамъ, но огромный засовъ нескоро отпирался, и пока онъ возился съ нимъ, горячій конь успѣлъ унести Альшироха далеко, за предѣлы преслѣдованія.

Выраженіе обманутой ярости застыло на нѣкоторое время на подвижномъ лицѣ Альроя; нѣсколько минутъ онъ стоялъ, жадно вперивъ глаза во все болѣе и болѣе удалявшагося врага; потомъ медленно пошелъ обратно къ гробницѣ. Но охватившее его возбужденіе рѣзко дисгармонировало съ состояніемъ тихой мечтательности, которое направило раньше его шаги къ кладбищу. Онъ былъ неспокоенъ, ему не сидѣлось и онъ пошелъ бродитъ по рощѣ, покрывавшей вершину холма. Оттуда, съ вершины, ясно были слышны звуки мелодичной хоровой пѣсни, выводимой свѣжими дѣвичьими голосами. Можно было различить также и пѣвицъ: то дѣвушки дворца Бостинаи съ сестрой Альроя, Миріамъ, во главѣ пѣли обычныя вечернія пѣсни, черпая воду изъ родника.

Вдругъ послышался пронзительный душераздирающій крикъ, паническая бѣготня и протяжные вопли отчаянія. Изъ сосѣдняго лѣска выскочилъ человѣкъ въ высокомъ тюрбанѣ и схватилъ запѣвалу. Дѣвушки разбѣжались въ разныя стороны — Миріамъ одна осталась въ объятіяхъ Алшироха.

Альрой съ поблѣднѣвшимъ и исказившимся отъ ярости лицомъ вскочилъ, вырвалъ попавшееся ему подъ руки молодое деревцо. Быстрыми скачками онъ ринулся внизъ и, задыхаясь отъ бѣшенства, ударилъ хищника въ високъ. Алширохъ мертвымъ упалъ на дернъ, а Миріамъ безъ чувствъ въ объятія брата. Увидавъ Миріамъ въ рукахъ Альроя, разбѣжавшіяся дѣвушки вновь собрались у родника и столпились вокругъ нея. Нѣкоторыя изъ нихъ бросились снимать съ Миріамъ густое покрывало; другія побѣжали за водой, и стали приводить ее въ чувство. Миріамъ открыла глаза и слабымъ голосомъ прошептала:

— Братъ!

— Сестрица, я здѣсь съ тобой!

— Спасайся, Давидъ, бѣги!

— И оставить тебя?

— Я и мои дѣвушки еще имѣемъ время спастись въ садъ дяди потайнымъ ходомъ, которымъ мы пришли. Тамъ мы, правда, на самое короткое время, въ безопасности, — въ такой невѣрной безопасности, какая вообще возможна для нашего гонимаго племени. Бостинаи такъ богатъ, такъ мудръ, такъ искушенъ въ дѣлахъ и такъ хорошо изучилъ духъ и характеръ этихъ людей, что все обойдется благополучно: за меня опасаться нечего. Но тебя, если ты останешься здѣсь, не пощадятъ. Если же они убѣдятся, что тебя нѣтъ, то при помощи большого выкупа (я имъ отдамъ всѣ мои драгоцѣнности) скоро позабудутъ о своемъ начальникѣ, котораго они наврядъ ли когда, либо любили. Я еле-еле говорю… мнѣ кажется, что я путаю слова; вотъ, вотъ упаду въ обморокъ, но нѣтъ, не буду! не бойся. Я должна дойти до дома. Эти дѣвушки на моемъ попеченіи. Долгъ моей чести вывести ихъ изъ опаснаго мѣста, или же вмѣстѣ съ ними умереть, но ты, Давидъ, бѣги!

— Бѣжать! Куда и какъ?

Изъ лѣса послышалось близкое конское ржанье.

— Ахъ! Они! — вскрикнула Миріамъ въ неописуемомъ смятеніи.

— Ты слышишь! вотъ онъ вновь заржалъ: нетерпѣливый конь призываетъ своего всадника. Ободрись, не падай духомъ, Миріамъ! то не врагъ, а весьма дѣйствительный другъ, незамѣнимый въ часъ опасности. Это скакунъ Алшироха. Сегодня предъ вечеромъ онъ промчался мимо меня у гробницы. Я его тогда хорошо замѣтилъ — царственный конь. — «И вотъ баранъ, запутавшійся въ чащѣ рогами своими».

— Нашъ Богъ не оставилъ насъ! Живо, дѣвушки, приведите небомъ ниспосланнаго коня. Что! боитесь? Пустите меня, я буду его конюхомъ.

— Осторожно, Миріамъ, подальше отъ него. Это необъѣзженный жеребецъ, неукротимый, какъ вихрь. Съ нимъ буду имѣть дѣло я.

Альрой побѣжалъ вслѣдъ за сестрой, вывелъ изъ чащи коня и сѣлъ на него. Конь, сразу почуствовавъ твердую и умѣлую руку всадника, сталъ какъ вкопанный.

— А! — воскликнулъ онъ, — я чувствую себя скорѣе побѣдоноснымъ воиномъ, чѣмъ бѣглецомъ. Будь здорова, сестрица; до свиданія, милыя дѣвушки, будьте здоровы и лелѣйте мою безцѣнную Миріамъ.

— Одинъ поцѣлуй, дорогая, — и онъ перегнулся съ коня и прошепталъ Миріамъ на ухо: — скажи добрѣйшему Бостинаи, чтобы онъ не щадилъ своего золота. Я глубоко увѣренъ, что не успѣетъ еще годъ совершить свой медлительный оборотъ, какъ я вернусь и заставлю нашихъ угнетателей дорого заплатить за этотъ поспѣшный отъѣздъ и печальное прощанье. А теперь, въ пустыню!

III.

Ночь смѣнилась днемъ и день смѣнила ночь, а поблѣднѣвшій, истомленный Альрой все еще мчится на своемъ могучемъ конѣ по необозримому простору пустыни. Нѣтъ пищи и воды для коня и всадника. Ни источника., ни деревца. Въ этой голой пустынѣ никогда не водился звѣрь, не пролетала птица. Ничто не нарушало державной, всеподавляющей тишины. И трусливый вой шакала прозвучалъ бы здѣсь нѣжной мелодіею. Сѣрая полевая крыса съ радостнымъ пискомъ шмыгнула изъ засохшаго терновника, неся въ своихъ ослѣпительно бѣлыхъ при свѣтѣ луны зубахъ змѣеныша.

Единственная встрѣча на всемъ ихъ пути.

Настало утро: свѣжее, благовонное утро, по которомъ даже преступники вздыхаютъ. Настало утро, и все кругомъ стало видно. Впереди и направо отъ нихъ тѣ же пески; только вдали вырисовывалась горная цѣпь величественнаго Эльбруса, ограничивающая пустыню слѣва. Въ этомъ направленіи Альрой и повернулъ коня. Часъ или два молодой эксилархъ и его вѣрный конь продолжали медленно свой путь, но по мѣрѣ приближенія къ полудню, зной сталъ такъ невыносимъ, жажда столь мучительна, что Альрой съ трудомъ подавлялъ безумное желаніе соскользнуть съ коня и умереть. Всѣ уготованныя ему въ Амадіи адскія пытки казались ничтожными въ сравненіи съ этой безмѣрной, невыразимой мукой. Полулежа на спинѣ коня, Альрой замѣтилъ, что въ одномъ мѣстѣ пески какъ будто потемнѣе. Здѣсь, подумалъ онъ, должна быть вода. Съ большимъ трудомъ онъ остановилъ коня и еще съ большимъ слѣзъ съ него. Онъ опустился на колѣни и ослабѣвшими руками сталъ разгребать песокъ. Послѣдній оказался очень влажнымъ. Дѣлая неимовѣрныя усилія, чтобы не впасть въ обморокъ отъ непосильнаго напряженія, Альрой успѣлъ на глубинѣ фута открыть немного воды. Онъ зачерпнулъ рукой; вода оказалась горько-соленой. При видѣ воды конь было настрожился, но, понюхавъ ее, отвернулъ голову и жалобно заржалъ.

Только къ заходу солнца онъ, наконецъ, доѣхалъ до источника. Альрой соскочилъ съ коня, намѣреваясь напоитъ его, но конь, весь дрожа, съ остекленѣвшими глазами сталъ и не двигался съ мѣста; потомъ онъ упалъ, захрипѣлъ и испустилъ духъ.

Въ конецъ обезсиленный Альрой, еле успѣвъ сдѣлать нѣсколько глотковъ воды, изнеможенно растянулся подъ финиковой пальмой, росшей у источника, и сейчасъ же крѣпко заснулъ. Глубокъ и дологъ былъ его сонъ. Солнце стояло уже довольно высоко, когда Альрой просыпаясь открылъ глаза. Благодатная ночь, долгій безмятежный сонъ вполнѣ возстановили силы бѣглеца и освѣжили его.

Совершивъ утреннее омовеніе, онъ, обратившись лицомъ къ востоку, помолился и, подкрѣпивъ себя нѣсколькими сорваннными съ пальмы сочными финиками, бодро пустился въ путь, полный крѣпкой вѣры въ Бога Израиля.

Альрою теперь предстояло трудное и очень утомительное восхожденіе на гору, и только къ двумъ часамъ дня ему удалось взобраться до вершины перваго кряжа горной цѣпи.

Оттуда открывался видъ на дикую мѣстность, гдѣ крутые обрывы, извилистые овраги, высокія гряды скалъ и глубокія, мрачныя ущелья чередовались и перекрещивались въ хаотическомъ безпорядкѣ. Окружающіе холмы были изборождены по всѣмъ направленіямъ пересохшими руслами горныхъ потоковъ и водопадовъ. Все голо и пустынно, и только кой-гдѣ на рѣдко-разбросанныхъ островкахъ зелени бродили дикія козы, пощипывая тощую, кислую траву. Унылое плоскогорье тянулось на много миль до второй, болѣе высокой горной цѣпи. Еще выше, уходя вершиной въ голубое небо, вздымался Эльбрусъ, покрытый вѣчными снѣгами.

Мѣстность эта, повидимому, не совсѣмъ была чужда Альрою. Все время онъ шелъ увѣренно, ни разу не колеблясь въ выборѣ пути. Послѣ короткаго роздыха на вершинѣ онъ спустился влѣво по очень извилистой тропѣ, пока не дошелъ до края чернѣвшей пропасти, преградившей ему путь. Не больше шести саженъ отдѣляло Альроя отъ противоположнаго края пропасти. Но какой смѣльчакъ, бросивъ взглядъ на темную пасть бездны, не отпрянулъ бы въ ужасѣ назадъ?

Эксилархъ опустился на колѣни и сталъ тщательнои пытливо искать вокругъ себя. Наконецъ, онъ приподнялъ небольшой четырехугольный камень, подъ которымъ оказалась металлическая дощечка и, вынувъ изъ внутренняго кармана кафтана сердоликовый камень, весь испещренный какими-то странными буквами, трижды ударилъ имъ по дощечкѣ. Послышался тихій, мѣрный рокотъ; дощечка немедленно отскочила. Альрой вытянулъ нѣсколько саженей желѣзной цѣпи и перебросилъ черезъ впадину. Цѣпь, повидимому, повинуясь какой-то таинственной силѣ, легко и свободно легла на выступавшій изъ края пропасти утесъ. Альрой, схватившись руками за цѣпь и болтаясь надъ бездной, перебрался на противоположную сторону. Цѣпь тотчасъ-же отдѣлилась отъ утеса, и быстро втянулась обратно на прежнее мѣсто; дощечка и камень съ тимъ же тихимъ, мѣрнымъ рокотомъ закрыли ее.

Сдѣлавъ около ста шаговъ по естественному базальтовому корридору, Альрой очутился предъ широкой площадкой, которой замыкавшія ее со всѣхъ сторонъ огромныя, гладкія базальтовыя глыбы придавали видъ настоящаго двора. Альрой пересѣкъ этотъ дворъ и вошелъ въ просторную, почти круглую пещеру съ большимъ пропускавшимъ солнечный свѣтъ отверстіемъ на верху. Посреди пещеры находилась круглая мѣдная доска, на которой были выгравированы таинственныя буквы и фигуры; подлѣ нея постель, заваленная книгами. На стѣнахъ висѣлъ щитъ, лукъ, стрѣлы и разное другое оружіе.!

Въ то время, когда эксилархъ, стоя на, колѣняхъ, цѣловалъ священныя книги, изъ дальняго, темнаго угла пещеры выступила какая-то фигура. При свѣтѣ висѣвшаго свѣтильника можно было различить, что это человѣкъ среднихъ лѣтъ, очень высокаго роста, богатырски сложенный. Его огромные, черные глаза ярко блестѣли изъ-подъ широкаго темнаго тюрбана; лицо, хотя рѣзко изборожденное морщинами, было величественно прекрасно. Широкая, черная, какъ смоль, борода закрывала всю грудь. Его темнокрасный кафтанъ былъ перехваченъ въ таліи чернымъ поясомъ, вышитымъ такими-же таинственными буквами, какъ на доскѣ.

Незнакомецъ подвигался такъ безшумно, что Альрой замѣтилъ его только тогда, когда поднялся съ земли.

— Ябастеръ! — воскликнулъ эксилархъ.

— Отпрыскъ Давидова дома, — отвѣтилъ каббалистъ, — я ждалъ тебя. Прошлой ночью читалъ о тебѣ въ звѣздахъ. Онѣ указывали тревогу.

— Время покажетъ, великій учитель, тревогу или торжество вѣщали звѣзды. Въ настоящій моментъ я бѣглецъ и сильно истощенъ. Ищейки меня выслѣживаютъ, но, кажется, я сбилъ ихъ со слѣду. Я убилъ мусульманина.

IV.

Была полночь. Альрой спалъ, но сонъ его былъ неспокоенъ. Ябастеръ неподвижно стоялъ въ сторонѣ, вперивъ въ гостя сосредоточенный взоръ.

«Единая надежда Израиля», шепталъ каббалистъ, «питомецъ и князь мой! Давно уже я примѣчалъ въ этой юной душѣ зачатки великихъ дѣлъ и не разъ мечталъ съ пророческой надеждой о его будущей жизни. Кровь Давида, освященный отпрыскъ избраннаго рода Въ жилахъ его течетъ нѣчто таинственное, недоступное моему знанію».

«Когда я еще юношей поднялъ наше знамя на берегахъ родного мнѣ Тигра и призвалъ нашъ народъ, чтобъ завладѣть снова страной нашихъ предковъ, — о, тогда было насъ много, мы были сильны и богаты. Тогда мы еще были народомъ, и онъ смѣло сгрудился вокругъ своего знамени. Или мы нуждались въ совѣтѣ, недоставало вождя? Укажетъ-ли кто хоть единственный промахъ руки или мысли Ябастровой? И все-же… растаялъ сонъ, славное видѣніе исчезло!.. О, когда я сразилъ Марвена, и лагерь калифа освѣтилъ своимъ заревомъ кровавую рѣку… ахъ! тогда я воистину жилъ! Двадцать лѣтъ неусыпныхъ трудовъ да послужатъ мнѣ искупленіемъ за то, что я въ своихъ чарахъ упустилъ изъ виду главное — значеніе царственной крови, — крови, дремлющей теперь близъ меня».

— Кивотъ, Кивотъ! я вижу его.

«Сонный говоритъ; слова сна священны».

— Только изъ дома Давида изыдетъ спасеніе.

«Великая истина: моя жизнь слишкомъ ясное тому доказательство. Онъ успокоился. Священная полночь близка. Пойду взглянуть на звѣзду, что управляетъ судьбой его царскаго рода».

Луна озарила источникъ и залила свѣтомъ весь дворъ. Скалы мрачно высились кругомъ. Ябастеръ присѣлъ у ключа и, держа въ одной рукѣ талисманъ, накрывъ другою глаза, смотрѣлъ въ освѣщенное небо.

Вдругъ — крикъ! Его зовутъ. Альрой, задыхаясь, дико выбѣжалъ съ простертыми руками изъ пещеры. Каббалистъ вскочилъ, схватилъ и заботливо удержалъ судорожно метавшагося юношу въ своихъ объятіяхъ.

— Ябастеръ, Ябастеръ!

— Я здѣсь, сынъ мой.

— Господь со мной говорилъ…

— Господь — наше убѣжище. Опомнись, сынъ Давидовъ, и разскажи мнѣ все.

— Я спалъ, учитель, не правда-ли?

— Да, ты спалъ, сынъ мой. Измученный бѣгствомъ и волнующимъ разсказомъ о своихъ подвигахъ, князь, ты прилегъ и вздремнулъ. Но я боюсь, что этотъ сонъ не былъ покоемъ.

— Я и покой… Простился я съ этимъ пагубнымъ словомъ навѣки. Я — помазанникъ Божій…

— Выпей изъ источника, Давидъ, это возстановитъ твои силы.

— Возстанови завѣтъ, возстанови кивотъ, священный градъ…

— Духъ Господень сошелъ на тебя, сынъ Давидовъ: заклинаю тебя, разскажи мнѣ обо всемъ, что произошло. Я левитъ, въ рукѣ моей Неизреченное Имя…

— Возьми же трубу и созови народъ и повели имъ спѣшно возстановить храмъ. «Кирпичи рухнули — построивъ изъ мрамора». Слыхалъ ты этотъ хоръ?

— Онъ звучалъ только для твоего избраннаго слуха.

— Святой учитель, ты еще помнишь то время, когда я былъ въ этой пещерѣ твоимъ питомцемъ. Ты не забылъ еще тѣхъ дней мирнаго ученія, тѣ возвышенныя, долгія, мимолетныя ночи святыхъ исканій. Я былъ послушенъ, къ каждому слову твоему я привязанъ былъ съ такой ревностью, которая могла исходить только отъ любви.

— Да, это было, мой дорогой сынъ.

— Ни разу я тебѣ не солгалъ, Ябастеръ.

— Клянусь жизнью, ты любишь правду.

— Тогда, Ябастеръ, тогда повѣрь мнѣ также, что я помазанникъ Господа.

— Разскажи мнѣ все, сынъ мой.

— Ну, слушай. Я спалъ тамъ внутри, но сонь мой былъ не спокоенъ. Много сновъ было туманныхъ, безсвязныхъ. Ни одного изъ тѣхъ образовъ я не запомнилъ, но смутное предчувствіе они во мнѣ зародили, что суждено мнѣ видѣть болѣе счастливые дни, чѣмъ тѣ, что на долю выпали нашему роду теперь. Но вдругъ я очутился на, высокой сѣдой горѣ и слѣдилъ за звѣздами. И вотъ мнѣ послышалась труба. Яркимъ пламенемъ залило небо, звѣзды исчезли, и расколовъ это море лучей; выступила могучая рать. Колесницы и всадники и блестящіе ряды украшенныхъ перьями воиновъ, море сверкающихъ копій, въ знаменахъ отражалась заря; почтенные священнослужители, размахивавшіе своими благовонными кадильницами, и пророки съ золотыми арфами, воспѣвавшіе грядущія побѣды. «Радуйся, Израиль», пѣли они. «Ибо онъ грядетъ! грядетъ въ великолѣпіи и могуществѣ своемъ великій Мессія нашихъ давнихъ надеждъ». И вдругъ показалась громадная колесница, запряженная невиданными звѣрьми, наполовину скрытыми въ лучахъ пламени, по волнамъ котораго они, казалось, плавали. Въ этой чудной колесницѣ стоялъ воинъ, гордъ и недвижимъ, и лицо его, и станъ… держи меня за руку, Ябастеръ, пока я скажу… этотъ вождь былъ я!

— Продолжай, сынъ мой.

— Отъ испуга я проснулся и увидѣлъ себя на своемъ ложѣ. Видѣніе исчезло. Только лунное сіяніе да темная пещера была кругомъ. Не успѣлъ я пожалѣть, что проснулся, и подумать о рѣдкомъ видѣніи, какъ раздался сверху тихій, нѣжный голосъ и воскликнулъ: «Альрой!». Я вздрогнулъ, но не отвѣчалъ. Мнѣ казалось, что это плодъ воображенія. Но меня снова позвали. Тогда я прошепталъ: «Господи, здѣсь я, чего ты желаешь?». Никто не отвѣтилъ, и великій страхъ обуялъ меня, и я выбѣжалъ изъ пещеры и искалъ тебя, учитель.

— То былъ Ватъ-Колъ. Въ наши дни печали и паденія дивный гласъ этотъ ни разу не сходилъ еще къ намъ. Странныя времена и неслыханныя знаменія: наше избавленіе и возстановленіе храма близко. Сынъ Давида, сердце мое переполнено. Помолимся-же.

На исходѣ третьяго дня своего пребыванія въ пещерѣ Ябастра, эксилархъ пустился въ странствованіе за скипетромъ Соломона. Ибо только тотъ изъ дома Давидова спасетъ и возродитъ Израиля, кто одинъ, безъ чужой помощи, овладѣетъ скипетромъ, которымъ царь Соломонъ правилъ въ своемъ кедровомъ дворцѣ. Такъ говорило Ябастру его таинственное ученье.

Молча подошелъ юный пилигримъ со своимъ учителемъ къ пропасти, и тихо стали они у края ея передъ тѣмъ, какъ разстаться — можетъ быть, навсегда.

— Тяжелая минута, Альрой, — сказалъ со вздохомъ Ябастеръ. — Человѣческія чувства для такихъ, какъ мы, не должны бы существовать, но они даютъ себя знать. Не забывай ничего. Береги талисманъ, какъ свою жизнь; лучше на смерть иди, прижавъ его къ сердцу, чѣмъ на мигъ одинъ остаться безъ него. Будь твердъ, будь благочестивъ. Помни своихъ предковъ, не забывай своего Бога.

— Не сомнѣвайся во мнѣ, дорогой учитель. Господь всезнающій, Ты видишь, что я готовъ на смерть… Твоими молитвами, Ябастеръ, и…

— Подожди, сынъ мой. Мнѣ что-то вспомнилось. Возьми это кольцо. Это изумрудъ. Ты удивленъ, что я ношусь съ такою игрушкой, но у меня, Альрой, былъ нѣкогда братъ, и, можетъ быть, онъ теперь еще живъ. Когда мы разставались, онъ далъ мнѣ это кольцо въ знакъ любви, крѣпкой любви, сынъ мой, хотя мы во многомъ другъ отъ друга отличались. Возьми-же это кольцо. Притти можетъ часъ, когда тебѣ понадобится помощь моего брата; этотъ камень ее доставить тебѣ. Если братъ живъ, онъ, навѣрно, благоденствуетъ. Я его хорошо знаю: онъ рожденъ для того, что міръ называетъ счастьемъ. Ну, да поможетъ тебѣ Богъ, благословенный юноша, Богъ Авраама, Исаака и Якова.

Они обнялись.

— Мы впадаемъ въ малодушіе, — воскликнулъ Ябастеръ. — Тщетна борьба наша съ нашимъ человѣческимъ сердцемъ. Благослови тебя Богъ, и да будетъ Онъ съ тобою. Все ли ты захватилъ? Сумку и мечъ? Эта палка мнѣ много услугъ оказала. Я на Іорданѣ ее срѣзалъ. Ахь, если-бъ можно было мнѣ съ тобою идти! Тогда было-бъ не страшно. Въ худшемъ случаѣ, умерли-бы мы вмѣстѣ. Но такая участь была бы милѣе разлуки. Я буду неусыпно слѣдитъ за твоею звѣздой, сынъ мой. Ты плачешь! И я? Какъ? Что-жъ это?… Развѣ я не Ябастеръ? Еще разъ обнимемся, и тогда… не говори больше, мысленно скажи мнѣ «прости!»

V.

По преданію, Соломоновъ скипетръ находился въ затерянныхъ гробницахъ еврейскихъ царей, и никто, кромѣ ихъ потомковъ, не смѣлъ его коснуться. Запасшись талисманомъ, который долженъ былъ имъ руководитъ въ трудныхъ и страшныхъ исканіяхъ, Альрой пустился въ путь къ священному городу. Онъ направился вглубь той великой пустыни, которую во время бѣгства изъ Амадіи прошелъ только по краю.

На немъ былъ обычный у курдовъ черный толстый плащъ, перехваченный веревкой, на которой укрѣпленъ былъ кинжалъ; стриженная голова его защищена была отъ зноя бѣлымъ тюрбаномъ, на ногахъ были только сандаліи; на спинѣ висѣлъ мѣшокъ съ жареными маисовыми и житными зернами и кожаный мѣхъ съ водою.

Онъ ходилъ только по ночамъ или ранней утренней зарею. Днемъ онъ отдыхалъ и былъ счастливъ, когда могъ укрыться въ тѣни пальмъ у какого-нибудь благодѣтельнаго источника или, вспугнувъ газель, занять ея мѣсто подъ дикимъ кустарникомъ, на суровой скалѣ. Если ничего этого не было, онъ растягивался на песку, устроивъ себѣ шалашъ изъ палки и тюрбана.

Прошло три недѣли съ тѣхъ поръ, какъ онъ оставилъ пещеру каббалиста. За все время онъ не встрѣтилъ ни одного человѣческаго существа. Но вотъ показались на далекомъ горизонтѣ блѣдныя, но вполнѣ ясныя очертанія стѣнъ и башенъ большого города. Ободренный неожиданнымъ зрѣлищемъ, онъ и послѣ восхода солнца шагалъ еще нѣсколько часовъ, но истощивъ свои силы, долженъ былъ въ концѣ концовъ укрыться отъ зноя подъ куполомъ полуразрушеннаго памятника какого-то магометанскаго святого. По заходѣ солнца онъ снова двинулся въ путь и на другое утро увидѣлъ себя на разстояніи нѣсколькихъ миль отъ города. Сдѣлавъ остановку, онъ съ напряженнымъ вниманіемъ сталъ выжидать появленія жителей, но тщетно. Ни коннаго, ни пѣшаго не видно было у воротъ. Ни одного человѣческаго существа, ни даже верблюда не было по близости.