Слепой Ивка

СЛЕПОЙ ИВКА

Государственным Ученым Советом допущена для школьных библиотек

МОСКОВСКОЕ ТОВАРИЩЕСТВО ПИСАТЕЛЕЙ

На грязном дырявом полу ветхой лачужки сидел пятилетний слепой мальчик. Перед ним стоял старый, с выбитым краем чугун, наполненный золой. Мальчуган засунул обе руки в золу и, видимо, что-то отыскивал в ней. Он был один. Но вдруг отворилась дверь, в избу вошла пожилая женщина.

— Господи! Опять разыскал…

При звуках знакомого голоса мальчик вздрогнул и быстро отдернул от чугуна руки. На его напряженном, вытянутом лице, с плотно закрытыми веками, отразился испуг.

— Ишь ведь сколько насорил: на целый хороший щелок, — ворчала мать, ставя чугун с золой под печь.

— Батюшки, — ужаснулась она, оглядывая сына, лицо которого было выпачкано углями и золой. — И на кого ты похож. Ишь ведь, накрасился… Сажи чернее… Ну-ка, встань. Пристыл, что-ли. Садись на лавку.

Слепой мальчик, растопырив перед собой руки, несмело поковылял по неровному полу. Наткнувшись грудью на край лавки, вскарабкался на нее. Ощупал, на мокром подоконнике без ручки жестяную кружку, заглянул в нее пальцами и уселся на лавке, поджав под себя босые ноги.

— Вот так и сиди, будешь умник, — хвалила его мать, подметал пол…

Но мальчик, просидев минуты две смирно, пополз на коленях по лавке, придерживаясь рукой о стену, когда-то отштукатуренную, но теперь почти совсем облупившуюся. Заинтересовавшись отверстием в стене, с любопытством начал подсовывать пальцы под куски оставшейся штукатурки. Вдруг он быстро отдернул руку и громко вскрикнул.

— Что ты?

— Укусил, — плаксиво проговорил мальчик, испуганно отодвигаясь от стены.

— Ничего, сынок, не пужайся, это таракашки.

— Таракашки?

— Да, таракашки, они такие же желтенькие, как наша Маруська.

— Маруська, — и лицо его мигом просветлело. Маруську он хорошо знал, любил ее и вместе с нею спал. Ему казалось, что она сию минуту лежит у пего на коленях и пост свою трескучую песню, а он ее гладит, ощупывая пушистый хвост, маленькие уши, теплый нос, острые зубы и согнутые лапки.

— Ишь ты, как растрогал их, — говорила мать, глядя на закопченую стену, по которой ползали стаи тараканов…

Но мальчик не понимал слов матери — в его воображении была кошка.

— Сиди, сынок, смирно, слушай меня, а то бог побьет.

— Бог. Где бог? — спросил мальчик, повернув лицо в сторону матери.

— На небе, сынок, на небе…

— Где на небе?

— Вон там, — показала мать в окно, в которое виднелось небо, но смекнув, что сыну непонятно, добавила:

— Боженька, высоко, высоко. Вот тут… и постучала рукой по потолку.

Заслышав над собою стук, мальчик поднят вверх лицо; в то же время на него посыпался из трещин потолка мусор.

— Сиди и не балуй, — снова приказала мать, очевидно, довольная своим пояснением, и вышла вон из избы.

Когда хлопнула дверь, мальчик повернул лицо в ту сторону, откуда раздался стук, и застыл в неподвижной позе. Быть может, он думал о непонятных ему тараканах, о небе, о боге, которых мать не сумела ему об’яснить. Да и могла ли она сделать это, нуждаясь сама в раз’яснении многого? Кроме того, ей решительно не было времени заниматься сыном.

Спустя три месяца после появления сына, она лишилась мужа. Таким образом, одинокой вдове, с оставшимся у нее на руках слепым сыном, пришлось собственными силами содержать себя. Земли у нее не было, кроме маленького огорода, потому что ее муж был николаевский солдат. Не мало понадобилось женской энергии и умения для добывания куска хлеба, а главное, для избежания сумы, которой вдова страшно боялась. Схватит она, бывало, ребенка на руку, запрет избенку, да и марш на село.

— Кормилец, родимый, — умоляет она мужика, — удели полоску под рожь.

— Эх, баба, у самих-то земли уж очень в обрез. Ну, да ладно, — машет он рукой, — приноси семена.

Вдова благодарит и низко кланяется: в голосе ее слышатся слезы. Она идет в другой двор, в третий, потому что нужды много, а помочь берется не всякий.

— Нам самим до себя, — отвечают мужики на просьбы вдовы, — да и лошади устали.

— Касатик, — упрашивает вдова, — только две гряды под капусту, да три под картофель… Я отработаю в страдную пору, будь отец родной.

Много горя видела одинокая женщина, но не мало его выпало и на долю сына…

— Ах, болезная, — сочувствуют ей бабы: — измаял тебя ребенок-то. Хоть бы руки развязал, бог с ним, а то ведь никакого хода не дает…

Вдова и сама знала, что ребенок не дает ей хода, но сочувственные речи баб ей были не по душе. Она порывисто берет на руки ребенка и, давая ему грудь, сердито ворчит: «На, не ори. Заткни себе глотку-то».

Иногда, выбившись из сил и потеряв терпенье, она гневно восклицала:

— Господи, зачем ты отнял у меня мужа и послал на сороковом году слепого сына? За что такая оказия? Что мне с ним делать и как его возрастить? Да и вырастет-то на горе… Куда он годен безглаз? По миру ходить.

И вдова горько плакала. А ребенок кричал да кричал, еще больше надрывая грудь бедной матери.

II

Время шло. Мальчику минуло десять лет. Слепота и одиночество рано научили его задумываться не по-детски, отчего он и выглядел старше своего возраста. Как только мальчик начал мало-мальски рассуждать, в его уме возник сам собой вопрос: почему моя мать и другие люди, которых я слышу, ходят свободно, ни на что не натыкаются? Конечно, такой вопрос разрешился не сразу. Однажды, уцепившись за юбку матери, он пошел с ней в чулан, но, перелезая через высокий порог, споткнулся и ударился щекою о гвоздь, торчавший из двери.

— Ой! Ой!

— Господи, — испуганно завопила мать, заметив на лице сына кровь. — Ведь ты убьешься до-смерти.

Она усадила плакавшего сына на лавку, и, вытирая с лица кровь, сердито ворчала:

— Я тебе говорила, что не тыкайся за хвостом матери, а сиди в избенке; ведь ты ничего не видишь, у тебя глазки больные… Ты всегда будешь падать и убиваться, потому что ты слепой. Эх, ребенок, горе с тобой, — заключила мать со вздохом.

Мальчик задумался. Он впервые слышал от матери такие слова. Их таинственный смысл неприятно и властно овладел его существом.

— «У тебя больные глазки», — раздается в его уме; при этом Ивка подсовывает пальцы под плотно закрытые веки и ощупывает что-то маленькое, мягкое и влажное.

— Больные глазки, — шепчет он, подробно исследуя пальцами жалкие остатки вытекших глаз. — Что же мне их не больно, — на его напряженном лице отражается недоумение.

— «Ты ничего не видишь и всегда будешь падать и убиваться». Эти слова, сказанные матерью, угнетали его детский ум частым повторением. Как это он не видит, — назойливо лезло в голову. Этот вопрос не давал мальчику покоя. Но разрешить его он не мог. Наконец, он додумался, что слепота — это и есть то самое, что он не может ходить свободно, как зрячие, что бы не натыкаться, не падать. Иное, более ясное представление о слепоте и о том, как видят зрячие, ему было недоступно. Его детское сердце больно сжималось от неразрешимости вопроса. С каждым днем он все глубже уходил в себя, просиживая несколько часов подряд на одном месте.

— Смирный у меня Ивка, — не без удовольствия говорила мать про слепого сына; — сидит себе и сидит… Оно так-то лучше, а то ведь беда с ним: то об стол ударится, то о косяк… да и мало ли обо что… Одно дело слепой, что и говорить…

Последние слова она всегда заканчивала со вздохом, а Ивка, погруженный в самого себя, силился проникнуть в тайну роковых вопросов.

Непрестанная внутренняя борьба отражалась на его напряженном, немного поднятом кверху лице. Мать иногда пристально вглядывалась в лицо сына и думала: «И что такое за лицо. Ни у кого такого нет: печальное, задумчивое и все вздрагивает, как бы пугается чего-то… Глаза закрыты, как у покойника… лицо такое бледное, как и впрямь у мертвеца… только темные полоски, как бы тени от перьев, быстро бегают по лицу и куда-то все прячутся… О чем он думает? А в душе-то, поди, у горемычного, ноченьки темней»..

Мать незаметно для себя погружалась в душу сына, казавшуюся ей «ноченьки темней». Она уже ничего не замечала, кроме непроглядной тяжелой тьмы. Наконец, ей становилось жутко, она приходила в себя.

— Ах, батюшки. Что-ж это я… и принималась за работу, от которой только что оторвалась. Но руки не сразу повиновались, в глазах еще было темно.

Мальчик чувствовал себя превосходно, когда оставался один, а это бывало нередко.

— Сиди, сыпок, в избе, и никуда не выходи.

Но Ивка не сидел на одном месте. Как только захлопывалась за матерью калитка, он немедленно слезал с лавки и, растопырив перед собой руки, быстро направлялся в сени. Заперев сенную дверь деревянной задвижкой, он снова возвращался в избу. Постояв с минуту в раздумья, мальчуган энергично приступал к своему специальному осмотру. Вскочив одним прыжком на лавку, смело шел по ней, искусно ошаривая руками по стене, и быстро ощупывал все, что попадалось под руки: полуразвалившуюся божницу, с деревянными закопченными иконами, ветхие полки с разной рухлядью, остатки штукатурки, со множеством тараканов, которых он уже не боялся: словом, ни одна мелочь не ускользала от его тонких щупальцев. Окончив осмотр первого отделения, он слезал с лавки и направлялся к печке, ощупав мимоходом досчатую скрипучую кровать, заваленную разным тряпьем. Глиняные горшки, деревянные чашки, сковороды, ухваты. Затем с трудом пролезал в узкое отверстие под печь и там, ползая на животе, с любопытством копался в разном хламе, покрытом пылью и грязью. Слазив на печь и заглянув под лавку, он переходил в сени. Его пальцы смело спускались в лахань с помоями и в грязное корыто. Мальчуган ухитрялся освидетельствовать даже куриные, сплетенные из соломы, гнезда, хотя они и были подвешены высоко, тут же в сенях. Он нащупывал в досчатой стене отверстия или что-нибудь выпуклое, за что можно было ухватиться, и карабался вверх по стене, как кошка. Повиснув на одной руке, другою быстро ощупывал любопытные куриные гнезда. Иногда, забравшись куда нибудь наверх, он неожиданно срывался вниз. Но как бы больно он не убивался, он никогда никому о том не жаловался, и не оставлял своих дальнейших исследований.

Мальчик ни перед чем не задумывался, когда являлась возможность осязать какой нибудь предмет, как бы это ни было для него трудно. Чем больше он ощупывал предметов, и чем ближе знакомился с окружающей местностью, тем шире и яснее становился его маленький внутренний мирок. Иногда мать, отыскивая что-нибудь нужное и, не находя, бранилась.

— Вот она, — торжественно говорил слепой, — я нашел.

— Ах ты… — хвалила мать: — ты лучше зрячего.

Ивка солидно молчал. Олова матери ему были приятны.

Однажды мать, придя из чулана, сердито проворчала: «гадина противная».

— Кто гадина? — полюбопытствовал мальчик.

— Лягушка завелась в чулане, она, сынок, гадкая… Глаза у нее на выкате и прыгает. Она такая же, как в пруде, помнишь, курлы, курлы…

Мальчик молчал. Он часто слышал кваканье лягушек, но ощупать их не представлялось возможности. И вот одна из них появилась в чулане. Он непременно поймает ее. Мальчик сгорал от нетерпения. Улучив минутку, когда матери не было дома, он быстро юркнул в чулан и плотно притворил за собой дверь. «А на кого она похожа, эта лягушка», — раздумывал он, сидя на корточках на земляном полу. В уме быстро начали проходить облики тех животных, которых он знал. Но в них слепой не нашел ни малейшего намека на сходство с лягушкой. Припомнил ее кваканье, не нашел в нем ничего злого и все-таки усомнился.

— А вдруг да и тяпнет за палец, — и лягушка мгновенно представала в его пылком воображении, как нечто страшное, чудовищное. Он уже начинал ощущать лохматую шерсть и острые зубы. Ему становилось страшно. Ивка уже намеревался покинуть чулан, но любопытство удержало. «Она маленькая и не кусается» — ободрил он себя и немедленно приступил к поимке любопытной лягушки. Осторожно крался на четвереньках около стены, быстро перебирая привычными пальцами разный хлам. Слух был напряжен до крайних пределов. Ему казалось, что вот-вот лягушка прыгнет. В то же время думал: «А какая она…». Все это путалось в детском уме и сильно волновало… «Где же она!» — печально думал Ивка, разочарованный тщетными поимками. Вдруг вспомнил, что в углу чулана есть яма, куда мать ставила молоко. Припал ухом к доске. Ему показалось, что в яме кто-то шевелится. «Это она» — осторожно приподнял дрожащими руками доску. Вдруг что-то шлепнулось ему в колени. Ивка вздрогнул. Кровь бросилась в голову. Что-то тяжелое, как железо, сковало все существо. Он как бы замер. Но это было одно мгновение. Как только ощутил прикосновение чего-то мягкого и влажного, твердо решил, что это непременно лягушка. Крепко схватил ее руками… Она издала неприятный, сдавленный писк, показавшийся беспомощным. Это ободрило, он ослабил руки.

«Так вот она какая» — уже спокойно рассуждал слепой, держа в руках тяжело дышавшую лягушку. Приступил к осмотру. Его привычные пальцы прикасались ко всем частям слизистого и холодного тела лягушки, внимательно останавливаясь на интересных для осязания местах. Лягушка не вызывала в нем брезгливого чувства; напротив, он осматривал ее с величайшим интересом, как нечто драгоценное и редкое. Так сильно было его любопытство. Всего больше интересовали длинные, с тонкими и липкими лапками, как бы сложенные вдвое, ноги лягушки. Он несколько раз вытягивал их и снова опускал, при чем они быстро сжимались, как две пружины. В заключение осмотра, приложил палец ко рту лягушки и напряженно ждал: вот-вот укусит… Но та, по-прежнему, чуть заметно шевелила челюстями. Прождав несколько мгновений, мальчик поднес лягушку к уху и прислушался к частому биению ее сердца. Затем еще раз быстро осязал ее и направился к яме, намереваясь снова посадить туда лягушку…

Ивка уже поднял доску, как вдруг осенила новая мысль. Он снова опустил крышку и задумался. По мере того, как он думал, его лицо все больше и больше оживлялось. Наконец, улыбнулся, и быстро вышел из чулана, держа в руках лягушку. Войдя в избу, переложил ее в одну руку, а другою отыскал опрокинутый на лавке подойник и налил его на половину водой, затем осторожно опустил туда лягушку и накрыл подойник подвернувшимся под руку решетом. Спустя минуту, подойник стоял уже посреди стола.

Вдруг мальчику пришло в голову, что лягушке, вероятно, хочется есть. Он бросил ей корку хлеба и ђсел на лавку. Чувство удовлетворения наполнило душу. Теперь он знает, какая лягушка, держал ее в руках. Непременно скажет ребятам. Ему было весело. Потешало и то, что удивится мать, когда увидит пойманную им лягушку. На его напряженном, вытянутом лице блуждала улыбка.

Как только вошла в избу мать, Ивка мгновенно сделался серьезным, навострив уши.

— Это что такое? — Мальчик хитро молчал.

— Опять что-нибудь набедокурил. Смотри, бить буду.

И быстро сорвала с подойника решето. Вдруг оттуда выпрыгнула лягушка и звучно шлепнулась на пол. Вдова ахнула и едва не упала от испуга…

— Господи. Ведь это наказание, а не дитя, — сквозь слезы проговорила пришедшая в себя мать. — Где ты ее поймал? Подойник-то опоганил… Ах, милый, ты анчутку: с рогами, прости господи, поймаешь.

И вдова сердито плюнула. Она была права: Ивка действительно не задумался бы изловить анчутку с рогами, если бы таковой оказался в избе или чулане.

Мать не могла себе уяснить, что у слепого сына глаза, как говорится, «на пальцах», почему и бранила его, а порой и била, когда он надоедал ей своим ощупыванием. Это огорчало мальчика и наводило его на грустную мысль: «Зачем она сердится, когда я ощупываю? Она меня не любит, потому и такая» — решил он глотая слезы. Бедный слепой даже пробовал сдерживать себя, не желая раздражать мать своим ощупыванием; но руки как-то сами собой тянулись к тому или другому предмету.

III

— И отчего к слепому так льнут куры, собаки и всякая там животина, — удивлялись мужики и бабы. — Где бы только его ни завидели, так и бросаются к нему со всех ног… Ведь вот, братцы, диковина.

Мужики и бабы не понимали самой простой причины. Ивка, будучи обижен природой и людьми, никогда ни кого не обижал. Чуждый ласки, он с удовольствием замечал, как его ласка, благотворно действовала на животных. Приближая их к себе! и дружа с ними, он испытывал приятное чувство, потому что близость хотя бы и животных наполняла его одинокую жизнь. Да, именно одинокую, потому что никто не может так глубоко чувствовать одиночество, как слепой, среди зрячих. Ивка чувствовал это и молча страдал. Единственно близкий ему человек, это мать, и та не понимала его.... А о чужих людях и говорить нечего. Все они только больно бередили его глубоко скрытую рану своими обидными к нему жалостями. Ивка избегал их, чувствуя к ним боязнь и скрытую ненависть. Избегал он и товарищей своего возраста. Они смеялись над ним и потешались: заводили его в канаву, в грязь, в крапиву, и громко при этом хохотали. Слепой клялся не выходить из избы, но тоска и одиночество надоедали ему, он снова выходил к ребятам. И опять та же история.

— Ты не видишь небо и не знаешь, какой нос у цапли, — приставали к нему ребятишки, перебивая друг друга.

Ивка, конечно, не видал неба, ни облаков и не знал какой нос у цапли, но ему было стыдно и досадно сознаться, в этом перед товарищами.

— Вижу и знаю, — выкрикнул он в каком-то азарте.

— Знаю. Вижу. Видишь ты шиш… Скажи, какой у зайца хвост. Ну?

— Какой. Такой же, как у курицы, — выпалил Ивка.

Ребята прыснули от смеха. Ивка понял, что он попал впросак и не знал, куда деваться от стыда и злобы.

— Эй, звезда упала, — крикнул однажды кто- то из ребятишек.

— Звезда, говоришь, упала, — встрепенулся Ивка, который давно хотел ощупать звезду.

— Да, — ответил тот недоумевающе, глядя на возбужденное лицо слепца.

— Бежим, поднимем, умоляюще произнес Ивка, беря мальчика за руку,

— Чего?

— Звезду.

Мальчик с минуту молчал, и, смекнув в чем дело, громко рассмеялся.

— Да разве звезду можно поднять, — сказал он наставительно: — ведь она упала на небесах… Эх, слепой. Ничего ты не видишь, и не знаешь.

После этого Ивке нельзя было показаться на улицу, ему всюду кричали.

— Эй, слепой, звезду поднял, месяц сорвал…

Это его раздражало, злило до слез. Ему страшно хотелось поймать кого-нибудь из озорников и выместить на нем все свои обиды. Но такого случая не представлялось. Ивке оставалось только сидеть дома и втайне ненавидеть своих обидчиков.

Однажды Ивка, выходя из своего сарая с охапкой сена, был неожиданно встречен громким криком карауливших его ребятишек. Ничего не подозревавший слепой на минуту растерялся, но сообразив, в чем дело, снова вошел в сарай, не сказав ни слова озорникам. Такое поведение Ивки озадачило ребятишек, а затем еще больше разожгло. Они вплоть подошли к сараю, и, приложившись глазами к худому плетню, хором затянули: Слепой слепень,

Худой плетень,

Овцу обнюхал

Кошку ощупал,

В лужу ухнул

В стену бухнул…

За этим следовали дружный смех, и даже свист, а затем снова импровизация:

Ивка—Ивашка,

Рвана рубашка,

Рвана, худая,

Макура слепая.

Этот бранный гимн повторялся несколько раз, но Ивка упорно молчал, едва сдерживая злобу. Он не решался напасть на грубиянов, потому что их было пятеро, или шестеро, но ничем не ответить им он тоже не мог. Чувство обиды жгло его душу и затемняло рассудок.

— Зачем, зачем они пристают ко мне шептал он, сжимая кулаки.

А ребята, между тем, победоносно кричали:

— Ага. Испугался, слепая макура. Выдь-ка к нам, мы тебя расчистим.

Ивка не помнил себя от злобы: как сумасшедший бросился на мальчишек, которые, не ожидая нападения, как дробь, прыснули в разные стороны, Слепой догнал одного из них и сбил с ног. Сев на него верхом, он принялся тузить кулаками по лицу, голове, спине, не забывая таскать и за волосы. Бедный грубиян визжал, как поросенок, которого режут… Но Ивка ничего не слыхал и не сознавал, он только тузил, тузил, и тузил…

Такая неожиданная расправа произвела панику среди остальных озорников. Они попрятались, куда попало, оставив расплачиваться одного. На выручку к визжавшему мальчику подоспел старик.

— Ах, ты разбойник, — закричал он, схватив Ивку за волосы.

Но тот, как бы, не замечая этого, продолжал тузить своего врага. Старику не сразу удалось укротить рассвирепевшего слепца. Особенно трудно было освободить его руки, крепко вцепившиеся в волосы мальчика.

— Как кошка, проклятый вцепился… Вот ведь слепой дьявол… — запыхавшись выругался старик после того, как ему удалось справиться с Ивкой.

Наказанный озорник бегом пустился домой, оглашая улицу протяжным плачем. Волосы на его голове были всклокочены. На лице виднелись кровавые царапины.

Ивка молча стоял и не понимал, что с ним творится. Возбужденное лицо было покрыто красными пятнами. Грудь тяжело вздымалась. На пальцах обоих рук предательски виднелись клочки волос. Минут через десять над ним был совершен суд. Вдова, разгоряченная бранью и угрозами матери потерпевшего, больно прибила своего слепого сына и тут же расплакалась сама.

Но Ивка смутно сознавал все происходившее с ним. Он молча переносил побои матери и даже как бы не чувствовал их.

— Что с ним, — удивлялись бабы, с любопытством оглядывая слепого, как бы застывшего на месте. Его бьют, а он хоть бы что, ни словечушка… точно замер.

Когда его ум прояснился, он разом все вспомнил и впервые почувствовал себя удовлетворенным. Наконец-то ему удалось поколотить хоть одного озорника. О, он выместил на нем все, что так долго и мучительно таилось в его груди. — «Не все им надо мной смеяться и потешаться. Пускай они знают, что и я умею драться, что и меня надо бояться… А как они разбежались, когда я на них набросился…».

Ему приятно было сознавать, что ребятишки, испугавшись его, разбежались. Это примирило его со многим и возвысило в собственных глазах. Однако, он решил навсегда покончить с ними. — "Я слепой, — грустно думал он, — а они зрячие. Они видят и потешаются надо мной и всегда будут потешаться, потому что я не вижу. Я лучше буду всегда один, а уж к ним не пойду. Они злые.

IV

Однажды ночью, когда мать крепко заснула, что выражалось громким храпом, Ивка неслышно вышел из избы. Он осторожно отворил сенную дверь, запертую деревянной задвижкой, и смело зашагал по двору. Зацепив за валявшуюся по середине двора маленькую скамеечку, на которой мать доила, корову, слепой взял ее в руки, и не останавливаясь, пошел дальше. Пройдя шагом десяток прямо, круто взял и остановился.

— Так, — проговорил мальчик, ощупывая свободной рукой конец жерди, торчавшей из соседнего двора. Он поставил на землю скамейку и сел на нее. Ему хорошо был известен полуразвалившийся их плетневый двор. Он знал, что шагах в десяти, вправо, начинался полураскрытый навес, в конце которого отгорожено жердями место для коровы и двух поросят. Рядом с хлевом стоял, прислоненный к стене, ручной ткацкий станок. Тут же лежала на боку деревянная с большой трещиной ступа.

Ночь была тихая, теплая. В воздухе пахло ароматичным медом из соседнего сада, где находились ульи с пчелами. Но Ивка не замечал этого. Он внимательно прислушивался к лясканью и чваканью скота, находившегося на соседнем дворе. Ему страшно хотелось ощупать овцу, которой не было у матери. Он часто слышал ее блеянье и топот, но не знал, какая она. Узнав от зрячих, что овца не кусается, слепой решил ее опушать. Эта мысль не выходила у него из головы, но он боялся своего соседа, Гордея, ненавистного ему глухого старика.

— А вдруг да выйдет на двор и увидит меня. Ведь он такой злой.

И перед ним живо предстал сосед Гордей, голос которого был похож на скрип ржавого железа. Когда он говорил, Ивке казалось, что старик вот-вот набросится на кого-нибудь и начнет грызть зубами. Он больно исколотит, если увидит. И тут же решил, что старик Гордей теперь спит, а стало быть, бояться нечего.

Ивка поднялся со скамеечки и вплоть подошел к плетню соседнего двора. Его руки быстро нащупали давно известную ему веревку, которою связаны были концы двух неплотно прилегавших друг к другу плетней. Минуты через три они были освобождены от веревки и еще больше отошли друг от друга. Теперь все было готово. Оставалось только шагнуть в отверстие, и цель будет достигнута. Мальчик прислонился к плетню и внимательно прислушался.

Было тихо. Он ясно слышал частые удары своего сильно бьющегося сердца… До его ушей доносились из соседнего двора неопределенные звуки, издаваемые скотом; не ускользал и шорох, производимый курами на насесте.

«Гордей спит» — успокоил себя Ивка и, затаив дыхание, осторожно полез в отверстие. Очутившись на дворе, передохнул и снова прислушался. Спустя минуту, ему было известно, что в задней части двора стояли коровы, которых он узнал по их медленной жвачке. Рядом с ними стояли свиньи, но овец не было слышно. «Где они, на дворе, или в хлеву». Он сделал несколько несмелых шагов вправо, держась около плетня, и остановился.

До его слуха долетело чье-то неровное сопение. «Это они сопят» — радостно решил Ивка, внимательно прислушиваясь. Он горел и дрожал. Наконец-то, ему удастся ощупать давно желаемую овцу. О, как он будет торжествовать над ребятами, когда скажет им, что и он теперь знает овцу. Они уже не будут потешаться его незнанием, как это было прежде. И слепцу стало весело. Он даже улыбнулся, предвкушая торжество над мальчишками. — «Надо как можно осторожнее подползти к ним и разом наброситься на одну из них».

— Они тоже, небось, спят, — ночью ведь все спят.

После таких рассуждений, Ивка окончательно убедился, что овцы спят, и для него уже не представлялось трудным подползти к ним. Он лег на землю животом и в таком положении пополз по направлению сопевших овец, соблюдая при этом величайшую осторожность. Ночная мгла заметно редела. На открытом дворе можно было различать фигуры, освещенные сероватыми струйками приближающегося рассвета; но под навесом, где полз Ивка, совершенно было темно; поэтому овцы не могли заметить вылазки слепца, который, вытянувшись как кошка, и плотно прильнув животом к земле, неслышно подкрадывался к ним.

Ивка каждую минуту останавливался и внимательно прислушивался. То место, по которому ему приходилось ползти, сплошь было усыпано мелким острым щебнем, который впивался в живот слепца и причинял ему боль. Кроме того, его руки нередко попадали во что-то жидкое, зловонное. Но Ивка, увлеченный своей идеей, как-бы не замечал всего этого и продолжал ползти вперед.

Он уже ясно слышал неровное дыхание овец и думал: «Нельзя ли подползти к ним настолько близко, чтобы возможно было нащупать их. Нет, они могут увидать и разбежаться… теперь, может быть, светло… Впрочем, куры еще сидят под навесом, я слышу их, а они, говорила мать, слетают — чуть начнет светать»… Мальчик задумался. Спустя минуту он решил подняться на ноги и врасплох схватить овцу… «Она не вырвется из моих рук, я удержу. Пока она будет вырываться, я всю се ощупаю»… Вдруг в его носу сильно защекотало, ему страшно захотелось чихнуть… Он испугался, зажал обеими руками рот и нос, всеми силами стараясь сдержать приступы чиханья. Голова от сильного напряжения закружилась и в ушах закололо, даже как будто оглох и едва не задохнулся, но все же не чихнул. Отдохнув минутку, он медленно и осторожно поднялся на ноги. Ивка употребил все свои специальные способности, чтобы не выдать своего присутствия. Он стоял недвижим, как бы приросший к плетню; пот катился с лица.

— «Надо не зевать, пока они не замечают. Я сейчас схвачу вон ту, которая кашляет… А какая она, эта овца, и на кого похожа», — неожиданно мелькнуло в его голове, и овца, которую он знал только по блеянию, всецело овладела его воображением. Ивка даже не слыхал, как щелкнула щеколда сенной двери и как заскрипело крылечко, на которое, очевидно, кто-то вошел…

Измучив воображение бесплодным представлением об овце, Ивка, наконец, очнулся и немедленно решил приступить к делу. Его внимание поглощено было тем, как он сию минуту набросится на овцу и как схватит ее. — «Вот ту… она стоит… я… я слышу… да, да — эту, она ближе всех», — прошептал он, или, вернее, беззвучно пошевелил языком. Он осторожно пригнулся и как бы замер в этой позе. Прошло с минуту, а Ивка все еще неподвижно стоял, пригнувшись как бы «прицелившись ухом». Наконец, он быстро, лег как кошка, прыгнул вперед и упал всем телом на что-то мягкое, и животрепещущее. Его руки, как бы сами собой, крепко вцепились во что-то косматое и мягкое.

Бедные овцы, испуганные внезапным на них нападением, как бешеные, бросились в разные стороны, издавая при этом неестественные звуки. Все на дворе разом проснулось и зашевелилось; куры, сидевшие на нашесте, тревожно всполошились.

А слепой, вцепившись в шерсть руками, как-бы замер. Обезумевшая от страха овца неистово металась по двору, волоча за собой Ивку. Наконец, она освободилась от слепца, оставив в его руках два большие клока шерсти. В то же время раздался крик старика Гордея: Караул, воры, — хрипло вопил он. — Куцый, фью… — И глухой старик поспешил к лежавшему на земле вору, захватив по дороге жердь…

— Убью, окаянный, — злобно хрипел Гордей, замахиваясь жердью на Ивку, намеревшегося встать. Я тебе покажу, как воровать, дьявол…

Но разглядев, при брезжущем свете, что перед ним не вор, а слепой мальчик, он сдержал удар. Громко лаявшая собака тоже узнала его и смолкла, дружески замахав остатком отрубленного хвоста.

— А, это вот кто… — удивился старик, окончательно узнав Ивку и бросив в сторону жердь… Так погоди-же, уродина — слепой. Я тебе покажу…

Старик приблизился к слепому. Тот стоял неподвижно и тяжело дышал. Красное лицо нервно вздрагивало.

— Вот тебе, поганец, — и крепкая пощечина Гордея звучно раздалась в утренней тишине.

Ивка покачнулся, не издав ни звука. Старик схватил его за волосы и начал расправу.

— Вот тебе… вот тебе…

Куцый старался заглянуть в лицо хозяину и жалобно скулил, как бы умоляя его о пощаде. Но тот не замечал этого и продолжал издеваться. Голова слепца, крепко схваченная рукою Гордея, быстро мелькала то внизу, то вверху, шея его хрустела, но он по-прежнему молчал, как бы не чувствуя боли. Это, очевидно, злило старика, он усиливал расправу.

— Вот тебе, полуношник… вот, — с нечеловеческим озлоблением ударял Гордей свободной рукой по спине мальчика. — Не ходи по дворам, не пужай чужую скотину, чорт слепой…

Куцый не выдержал и с громким лаем бросился на хозяина.

— Прочь, дьявол… — прошипел тот и дал собаке пинка.

Бедный пес с визгом отлетел в сторону.

Наконец, Гордей прекратил расправу над мальчиком, дав ему в заключение, как бы на заедку, крепкий подзатыльник…

— Теперь будешь помнить, собачий сын, как шляться по ночам по чужим дворам, — хрипел старик, освобождая пальцы от волос.

Ивка едва стоял на ногах, весь дрожа, как в лихорадке и стуча зубами. Всклокоченные на голове волосы в беспорядке спадали на мертвенно-бледное и крайне возбужденное лицо. Чем-то страшно злым веяло от этого неподвижного и немного опухшего лица. Казалось, что там, под плотно опущеными веками слепца, бушует буря, готовая каждую минуту прорваться наружу. Но старик этого не замечал, и продолжал свою брань.

— Тебе надо голову свернуть, чтобы ты не баловал, а то ты ишь сколько шерсти натеребил—полны руки… Чай, ей больно… Украсть что-ли вздумал овцу-то? Что молчишь… аль столбняк нашел?… Пошел домой, дурень…

И Гордей, рванув мальчика за руку, потащил его к передним воротам. Отворив калитку, он сильно толкнул в спину свою жертву, так, что бедный слепой со всего размаха ударился своим телом о сухую землю. Захлопнулась калитка и смолкла злая воркотня старика, а Ивка все еще лежал вниз лицом и не шевелился. Гнев и злоба, как огнем, жгли его душу. Но вот что-то огромное и сильное завозилось внутри и, как зверь, страшно зарычало: «Я убью его, зарежу… За что он бил меня, за что? Я ведь только хотел пощупать, не украсть… Я сожгу его избу. Я… я…» — и бедный мальчик, захлебываясь злобой, не мог выговорить слова. Но такое состояние продолжалось недолго жгучая злоба тот-час сменилась беспомощностью