Приключения студентов

Сергей Минцлов Приключения студентов

Исторический авантюрный роман

Предисловие

Цель настоящей книги — воскресить перед глазами читателей быт — и только быт — далеких от нас и полных глубокого интереса десятого и одиннадцатого веков по Р. Х.

Люди этих времен были охвачены страстью к передвижениям и героями своего романа я избрал — как всегда — незамеченных историей обывателей.

Выдумки, а тем паче преувеличений, в моем романе нет и я наоборот — ради соблюдения верной исторической перспективы и по чисто этическим и религиозным соображениям, многое преуменьшаю.

Но что было — то было: из спетой песни слова не выкинешь!

С. Р. Минцлов.

ГЛАВА I

Звезды ясные, звезды прекрасные Нашептали цветам сказки чудные; Лепестки улыбнулись атласные, Задрожали листы изумрудные. И цветы, опьяненные росами, Рассказали ветрам сказки нежные И распели их ветры мятежные Над землей, над волной, над утесами. И теперь, в эти дни многотрудные, В эти темные ночи ненастные, Отдаю я вам, звезды прекрасные Ваши сказки задумчиво чудные… К. Фофанов.

Шумит в глубоком провалье горная речка, а где — не видать из-за камней и вершин деревьев; всюду зеленая гуща дубов да елей; что башни встают из нее бурые и красные скалы.

Куда ни глянь — горы, да лес, да небо. Не в примету ни деревни, ни замка. Только на восход солнца, на длинном мысу отвесного уступа, будто чудом взлетевшие на неизмеримую высоту, белеют зубчатые стены и церковь небольшого монастыря; за ним опять пропасть; из стены ее глядят черные впадины семи пещер. С седловины горы, из того места, где к вечеру притыкаются на ночлег облака, стосаженною, снежной полосой клубится и рушится водопад; ниже утесы рассекают его надвое и будто громадный серебряный венец раскидывается по отвесам скал над монастырем по ту сторону бездны.

День жаркий.

Трапеза отошла, монахи разбрелись по кельям; узкий передний двор пустынен. У запертых, обитых толстым железом ворот, на известковой плите, положенной на камни, сладко спит на солнцепеке седобородый привратник в грубой, серой рясе, подпоясанной веревкой; на голове чернеет ермолка, лицо потно и блаженно, рот полуоткрыт, мухи разгуливают по тупому, обветрившемуся носу.

Под лавкой, в тени, раскинулся и похрапывает черный, что ворон, кудлатый пес с пушистым хвостом, полным репейников.

Только одно человеческое существо бодрствует во всем видимом мире — белокурый, статный послушник лет двадцати, стоящий у обрыва; стена с той стороны изгибается по самому краю пропасти и лишь по пояс человеку.

Облокотился юноша на зубец, глаза в даль смотрят, брови сдвинуты, он охвачен думой. Позади узенький садик, обнесенный белой колоннадой крытой галереи; низы ее пылают в ярком огне: то алые полосы маков.

Чудной сон привиделся ночью послушнику!

Будто стоит он на неведомой площадке под звездным небом и вдруг во тьме засветлело пятно. Оно все прояснялось… в синей дымке обрисовался ангел с чуть блиставшими крыльями; будто лунный луч, неслышно встал он рядом и, улыбаясь, протянул светящиеся прозрачные руки. Послушник — совсем маленький, кудрявый мальчик — очутился у плеча его.

Быстро взвились они вверх; внизу, в черноте, слышался шум речки.

— Зачем ты взял меня?.. — спросил послушник.

— Ты же умер!.. — ответил ангел, — я несу твою душу!..

Сердце послушника сжалось от тоски по невысказанному и невыполненному.

— Зачем же я жил?!.. — воскликнул он.

— Узнаешь!.. — прошелестело слово; ангел взмывал все выше и выше, звезды делались крупнее и ярче; далекий, чуть слышный звон овеял уши. Послушник разом, как от толчка, пробудился и сел на своей жесткой постели.

Стояла свежая, темная ночь; монастырские колокола важно звали к полуночнице; по галерее с зажженными факелами в руках, с капюшонами на опущенных головах, вереницею мертвых попарно шли монахи. Послушник присоединился к ним, но и в храме не мог забыть виденье и успокоиться: такой сон, да еще под пятницу неспроста; он предвещал что то… но что?

На веере из высоких заалтарных свеч желтели длинные дымные огоньки; у стен, за гранеными колоннами, и под сводами густилась темень; будто люди, проступали раскрашенные статуи святых и Мадонны; они безмолвствовали, но, казалось, знали все…

Заснул послушник только под утро и, когда солнечные лучи добрались, наконец, до лица его, он схватился с постели: час был уже поздний. Послушник наскоро поплескался под висячим кувшином и поспешил в келью отца Антуана: он помогал ему расписывать орнаментами и миниатюрами молитвенники.

Но отца Антуана еще не было: чуть забрезжил свет, — он ушел в лес за травами для красок.

Солнце стояло за полднем, когда послушник, наконец, завидел внизу сгорбленную, маленькую фигурку, взбиравшуюся по крутой тропинке с большой зеленой вязкой на спине; он поспешил к воротам, распахнул калитку и прямиком, прыжками, стал сбегать на встречу шедшему; за ним во всю прыть пустился черный пес. Из-под ног их посыпалась земля и мелкие камни.

— Дайте вашу связку, о. Антуан!!.. — воскликнул он, достигнув до монаха.

Старик остановился; солнечные лучи бляхами золотили и опестряли рясу; ростом он не доходил и до половины груди послушника.

— Бери, бери, миленький… благослови тебя Бог!.. — запыхавшись и улыбаясь, проговорил он, передавая ношу. Голос его был ласковый и совсем детский; личико и голова казались запушенными серебристым инеем; сквозь него румянели щеки и голубели глаза.

— Пошел, — Жук, пошел!.. — добавил он, отпихивая собаку, радостно лаявшую и прыгавшую ему на грудь.

— Что же вы меня не разбудили, о. Антуан?.. — укорил послушник. — И я бы с вами отправился.

— Да ты очень сладко спал, Марк!.. — ответил старичок,

— жалко тебя стало… молодость сна требует!..

— А я нынче что-то чудное видел, о. Антуан! — начал немного погодя названный Марком.

— Ну, ну, что такое?.. Ишь ты, сновидец какой, все сны видишь!..

Послушник на ходу рассказал, что ему пригрезилось.

— Перемене какой-то быть?.. — проговорил о. Антуан.

— Что ангел тебя нес — к дороге это; маленьким ты стал — чуда ждать тебе надобно!

— Чуда?.. Какого?!.

Старичок поднял вверх плечи.

— Кто может знать? — отозвался.

Они добрались до ворот монастыря, заперли калитку и мимо все еще спавшего привратника вошли в обширную светлую келью о. Антуана. Собака ворвалась в нее первая и сейчас же улеглась на холодных плитах пола, высунула язык и бока ее заходили ходнем.

В высокое, стрельчатое окно, будто в клубах белого дыма, был виден водопад; на дне пропасти, в провале между деревьями полоскою снега пенилась речка. Стены кельи покрывали образцы заглавных букв, заставок и орнаментов; у большой печи верблюжьими горбами изгибались горн и перегонный куб; на длинном столе лежали полосы драгоценного пергамента для рисунков, острые стили, стояли глиняные банки с кистями и красками. В стороне, близ нар, покрытых старым одеялом, помещался большой деревянный ручной пресс; на полу грудой лежали зажимы разных размеров.

Марк сбросил тюк у стола и вместе с о. Антуаном сел разбирать и сортировать травы…

— Удачка сегодня выпала, слава Богу!.. — улыбаясь, говорил о. Антуан, — под одним вязом вот какую радость нашел!!. — он поднял и показал своему молодому товарищу пучок широколистой травы. — Не краска выйдет, а изумруд!.. А вот по части голубого колера по-прежнему плохо! — лицо старичка озаботилось. — На небе его вон сколько… — Он кивнул головой на окно, — а на земле нет!.. сероват, с пылью будто!.. А ведь где-то имеется лазурь настоящая, умеют добывать ее в некоторых монастырях, только в секрете большом держат! Помню — давно тому было — лет сорок назад — видел я псалтырь: для герцога был сделан. Ах, уж и рисунки ж, цвета!.. — о. Антуан закрыл глаза и покачал головой. — Больше и не видал таких! Не из человеческих будто рук вышли, а из ангельских! Ну и цена книжке соответствовала: три деревни отвалил за нее герцог; земли — разве в день обойти!..

Марк не отвечал — он уже десятки раз слышал все те же сетования своего наставника; мысли его были далеко.

Он встал, взял один из пучков, положил его на площадку пресса, мелко изрубил длинным ножом, затем смочил водой и с силою закрутил рукоятку; из отверстия под прессом показался зеленый сок и медленно, густыми каплями звучно стал шлепать в подставленную глиняную чашечку.

— Зачем живет на земле человек, о. Антуан? — вдруг спросил Марк, глядя на окно и не снимая рук с перекладины станка. — Какая цель жизни?

Старик поднял удивленное лицо.

— Как зачем? чтобы прославлять Господа?.. Слышь, птичка поет за окном хвалу Ему, так и мы должны!

— Ну, а коршуны, а ястребы, а разбойники и убийцы?..

Старик несколько растерялся.

— Ишь, тоже придумал!.. — сказал он. — Ты, миленький, что-то того, мудрствовать стал! А ты дыши и радуйся — вот тебе и цель жизни! Бог один знает, что к чему и зачем все на свете!

— Что там за этими горами? Вы далеко бывали за ними?

— У, далеко… дня на три пути забредал!!.

— И там такие же люди и так же живут, как и мы?

— Поблизости такие же, а дальше Бог весть; великие чудеса, сказывают, там водятся!

— Великие?!.. — жадно переспросил Марк. Он весь превратился во внимание.

— Где-то с песьими головами люди есть; есть страны, где вечная ночь и непрерывно снег валит! А существуют и такие, где и дров не надо: прямо на песке все и варить и печь можно! Птица-страус там живет — перья ее рыцари на шлемах носят. Золота, камней самоцветных по берегам рек — лопатою греби! А добраться трудно: люди там дикие, страшные, черные, что уголь, силы нечистой полным полно! В старых рукописях много пишут о них!

Разговаривавшие перекрестились.

— Трудно, миленький, в мире жить!.. — добавил, вздохнув, старик. — Око все видит, а взять не возьмешь, душу погубишь!

Он начал размечать на листе пергамента место для заставки.

— Лучше всего здесь, у нас… тишина, мир, от всего охранены ангельским крылом… Трудись и славь Господа!.. ишь, красота какая кругом?

Марк молча кончил отжим трав по сортам, поставил в печь, на медленную выпарку, чашки с соком и тихо вышел из кельи.

О. Антуан проводил его внимательным взглядом и опять погрузился в свое занятие.

За порогом Марк остановился. Привратник уже встал и, сильно прихрамывая на одну ногу, мел площадку около ворот. Марк направился к нему.

— Пустите, я подмету?.. — предложил.

Монах оглянулся; суровое лицо его было заспано. Он сунул метлу Марку, а сам тяжело опустился на лавку

— Задыхаться стал… худо!.. — произнес он хриплым басом.

— Отчего бы это с вами так сделалось? — спросил Марк.

— Да все с тех пор, как упал!.. ногу и грудь разбил…

— Это когда вы меня с утеса доставали?

— Да… веревка лопнула… чуть сам-то уцелел!..

— А я в корзине с мохом завязан был?

— Да!.. швырнули тебя в пропасть, а корзина по пути в кусте и застряла.

— Кто же швырнул, как вы думаете?..

— Да ведь уже говорил я тебе не раз: кто же больше, как не родители? Думаешь, одного тебя в пропасть кинули? Везде так повелось! Недаром папа буллу с проклятием за это издал. С тобой то еще ничего, хорошо сделали — тюкнулся бы о камни и конец; а других ведь ребят веревкой душат, живыми в землю зарывают!..

— Зачем?.. за что?! — с ужасом спросил послушник.

— Затем, что жизнь хороша очень!.. кругом разбой, нечистая сила! Бедняки всю жизнь как звери затравленные живут, в голоде да обидах! В честь себе многие ставят, что детей своих поубивали: от мучений их в этой и той жизни избавили! Вот, брат, как нынче родительская любовь высказывается!..

— А о моих родителях что вы думаете — кто они?

— Да кто ж их знает?.. крестьяне, понятно!

— И в корзине так-таки ровно ничего — ни записки, ни какой-либо вещи не было?

Привратник отрицательно потряс головой.

— Говорю — мох один был! И сверху им же ты был прикрыт, потом дерюжкой обвязан!.. Кому нужда в пропасть записки да добро кидать? А, может, кто со зла на твоих родителей украл тебя, да бросил! Всяко бывает!..

— А в Евангелии сказано — люби ближнего, как самого себя?… — задумчиво проговорил Марк. Он сел на землю против скамьи и охватил колени руками.

— Мало бы что там сказано!.. — возразил о. Петр, — при Христе все святыми были, а нынче народ подлец пошел, особливо ближние — дальние еще туда сюда, люби их, пожалуй! Знай, спасай свою душу, а на чужую наплевать: никто за нее не ответчик! Евангелие, брат, книга великая — и так и сяк истолковать ее можно! Зря, думаешь, его сам святейший папа читать запретил? А пуще всего грамматики берегись!.. Видал ты такую книгу, или нет? Ишь, имя-то подлое какое — грамма-тика!!

— Не знаю такой. А чем она так страшна?

— Это, брат, у духовника спрашивай!.. Ну, только хуже ее нет на свете: увидишь если — рви и жги сейчас! Святыми она проклята!

— А там, за этими горами и лесами, что?

— Что там хорошего? Те же горы, да пропасти, ведьмы да колдуны, бароны да нечистая сила!.. Хорошего, брат, нигде на свете нет!

Марк покачал головой.

— Как же так: мир-то ведь Господь сотворил? Как же может он нехорошим быть?

— Да вот так же! Господь-то на небо вознесся, а сатана с чертями на земле остались! Они все и испакостили! Думаешь, что вот так на свете все и есть, как нам кажется? Нет, брат — это одно наваждение кругом!

— А горы тоже наваждение?

— Понятно; нам-то они горами кажутся, а на деле ими пекло прикрыто! Недаром по ночам крики да хохот внизу слышны!..

— Вы их слышали?

— Еще бы! И огонь вырывается, бывает!.. У ворот сидя, всего навидаешься!

Послушник повел плечами, как от озноба.

— А вы, о. Петр, далеко за горами были?

— Далеко.

— Конец света там близко?

— Сказал тоже!.. Чтобы до конца, с заката на восход солнца, дойти надо четыреста ден пути, а с юга на полуночь — двести!

— А кругом земли что?

— Море-океан течет! А сверху все твердью прикрыто, видишь?.. — Оба запрокинули назад головы. — Из стекла она!.. вроде как бы из хрусталя горного. Разве в книгах в твоих нет этого?

— Нет!.. мы молитвенники все переписываем. А сейчас Евангелие я расцвечиваю…

Наступило молчание; Марк поднялся с земли, постоял и медленно направился к церкви. Привратник глядел ему вслед и, когда Марк скрылся, заковылял за ним и заглянул

в распахнутую дверь.

Храм наполняли полусумерки; на высоких, узких стеклах окон пестрели многоцветные картины; одна из рам была приоткрыта и в нее полосою врывался луч солнца. Марк стоял на коленях у колонны перед статуей Богоматери; белокурая склоненная голова его была освещена, и золотистый луч, падавший на нее, казался благословением свыше.

О. Петр постоял, посмотрел и пошел к келье о. Антуана.

— А вскормленник наш с тобой что-то все мудрствовать стал?.. — заявил он, садясь на табурет против иконописца.

О. Антуан обеспокоился, вскинул на пришедшего голубые глазки.

— А что? Говорил тебе что-нибудь?

— Да все выспрашивает про мир! Тянуть его от нас начинает! Смотри — не попал бы он у тебя в когти дьявола!!.. его это работа.

— Молод он, кровь бродить начинает…

— Про то же и я говорю!.. наваждения сатанинские подошли; кругом ведь бесы караулят! Напрасно ты его грамоте научил!.. — добавил, помолчав, о. Петр, — говорил я тебе в свое время — эй, не надо, запрещают это святые отцы, а ты все свое!..

— Да как же по нашему делу без грамоты быть? — возразил о. Антуан. — Кто ж бы книги святые переписывать да украшать стал?

— И книги не нужны!.. — сурово проговорил привратник. — Ляг крестом на паперти перед церковью — увидит тебя Господь и без книжки!..

— А евангелисты что делали, о. Петр? с них мы пример должны брать; все хорошо, что для славы Божией творится!..

О. Петр махнул рукой и встал.

— С тобой не сговоришь!.. — произнес он, — я свое дело выполнил — упредил, а там как знаешь!.. А Христос писал?! — вдруг громогласно вопросил он, уже взявшись за ручку двери и повернувшись. — То-то, брат, вот с кого пример бери! Не морочь головы мне!

И он выбрался, волоча ногу, из келии; о. Антуан отложил кисть в сторону, подпер маленькой, прозрачной рукой подбородок и задумался.

ГЛАВА II

Солнце только что юркнуло за вершину горы, когда Марк вернулся опять к о. Антуану; тот уже кончил дневной труд, вытирал стол и убирал раскиданные вещи: скоро должны были зазвонить к вечерне. Марк помог старику и вместе с ним вышел в галерею через другую дверь.

Со дна пропасти уже подымалась ночь; колоннада и строения монастыря потускнели, только крест и верхняя половина колокольни еще пламенели в лучах солнца. Стрижи с криком черными прутьями секли воздух.

— Слышите, о. Антуан, что они кричат?.. — проговорил Марк, — «В высь, в высь»!!.. — он удачно повторил зов стрижа.

Старик поднял глаза и прислушался.

— А верно!.. — сказал. — Все нас в высь, к Богу, зовет!.. — он обвел взглядом окрестность. — А как ласточки обедню служат, слышал?

— Нет!.. Как это?

— А перед рассветом, задолго до него… вроде нашей полуночницы! Еще ночь глухая совсем, а они в гнездах проснутся и так то все сладко поют — и сказать нельзя, до чего хорошо! Особливо, если гнезд много и в одном месте! Отслужат и опять уснут!

— Я не слыхал!.. — задумчиво протянул Марк. — Значит, можно молиться и без слов?

— А понятно!.. Зачем слова? Бог-то ведь знает, что тебе нужно! Молимся затем, чтобы ближе с Нему стать: почувствуешь Его — и сам лучше сделаешься!

Они остановились у зубцов.

— Не так далече отсюда монастырь есть… — заговорил опять старик, глядя в пропасть, — пришел туда душу спасать человек некий; обет дал послужить Пресвятой Богородице — статуя чудотворная там стоит. А был он плясун: на ярмарках людей тешил. Пожил в монастыре, горько ему стало: ни молитв не знал, ни петь за службою не умел… Другие кто молится, кто убор Пречистой делает, кто иконы ее пишет — один он как без рук — знай только поклоны бьет! Печалился он крепко, да вдруг и осенило его. Стала примечать братия — совсем переменился человек: повеселел, радостный сделался, приветливый. И пропадать где- то начал — это тоже приметили. Принялись следить: укараулили, что он в церкви по ночам остается. Схоронились двое из братии в нишах за статуями и, что бы ты думал, увидали? Обошел новичок весь храм, осмотрел — нет ли кого, кроме него, потом скинул рясу — ан под нею плясун- ский наряд надет! И давай плясать перед Пречистой — и вприсядку и всячески и колесом ходил — вот для чего он тайком в храме прятался!

Братия бегом к настоятелю. Так и так, доложили — кощунство, пляс идет в доме Божьем; бесноватым новый брат оказался!

Настоятель с ними назад, в церковь. Вошли потихоньку — видят, лампадки что звезды венцом кругом Пречистой теплятся, а полуголый человек перед ней на руках ходит; потом как запляшет что исступленный!

Только о. настоятель голос обрел, собрался крикнуть — и окаменели все трое: зашатался плясун, повалился на пол. А Матерь Божья озарилась вся как бы месяцем, улыбнулась… подняла руку, оперлась на колонну, сошла на пол, над плясуном склонилась и тихо пальчиками светящимися пот ему со лба отерла…

Упал в страхе ниц настоятель с братьями, а когда поднялись — Пречистая по-прежнему на своем месте стояла, плясун не шевелясь лежал. Поспешили они к нему — ан он уже Богу душу отдал! Лицо счастливое, светлое, как уснул словно!.. Вот, братик, что на свете случается! И пляска, если она от души, выше молитвы бывает!

Марк слушал с жадным вниманием.

— Как это хорошо?! — воскликнул он.

В прорез окна колокольни глянул и скрылся край небольшого колокола 1; за ним качнулся другой, меньший, и третий — совсем маленький: зазвучали хрустальные переливы «Ангелюса».

— О. Антуан?.. — проговорил вдруг Марк, — ангелы ведь существа совершенные?

— Ну, понятно… а что?

— Как же тогда мог один из них превратиться в сатану и сделаться падшим?

— Что ты, что ты?!.. — с легким испугом произнес старичок, — не лезь никогда в Божьи дела, Он один их знать может!

И он заторопился в церковь; Марк последовал за ним.

ГЛАВА III

Неделю спустя, в келье о. Антуана, между ним и о. Петром снова происходила беседа о Марке.

— Бес его смущает!.. — говорил привратник. — В подвал бы его посадить, на цепь… да веревкой! ух, как оно помогает!.. Вот бы и перестал умствовать!..

О. Антуан покачал головой.

— Нет… — отозвался он: — не бес это, а молодость!.. дела она себе требует… Услать бы его надо отсюда!

— Услать? куда это, зачем? Чтобы совсем пропал парень?! — вскинулся о. Петр.

— Не пропадет!.. — убежденно ответил о. Антуан. — Время его пришло… пусть свет повидает!.. [Колокола появились в Европе из Вавилона, где сперва были найдены их рисунки, а затем и они сами. Древних греков звоном их («додонская медь») созывали народ в храм Прозерпины и Кибеллы на жертвоприношения. В христианских церквях Запада колокола введены в 410 г. в Кампаньи; византийцьи завели их у себя в IX в. (Здесь и далее прим. автора)]

— Какой еще свет нужен ему? В монастыре вырос, здесь и сиди!

— Да ведь он не монах! А я его за большим делом пошлю, он юноша с головой… секреты красок хороших надо добыть! Ишь, мы захудали как: другие монастыри цветут, а у нас ни заказов, ни богомольцев — ничего нет! Показать нам нечего… А вернется — с ним и слава придет в монастырь! — О. Антуан старался не смотреть в пристальные, тяжелые глаза собеседника.

Наступило молчание.

— Мы ведь простецы… — начал опять о. Антуан, — не знаем ничего! Что можем мы ему объяснить и сказать? Книг нету никаких…

— И объяснять нечего! Веревка — она всего понятнее: всякий дурак ее понимает!.. — проворчал привратник. — Бесов всегда бичом изгоняют!..

— Кому веревка годна, кому — другое!.. Лучше пусть потрудится на пользу монастыря. — Так я и настоятелю решил доложить.

О. Петр сопел и причавкивал, это означало у него раздумье и сомнение.

— Тебе виднее!.. — проговорил, встав с табурета. — Ну, коли что случится с парнем — на твою душу кладу ответ; в пропасть его выручать я больше не полезу!

Вечером того же дня о. Антуан кликнул к себе Марка и объявил, что настоятель посылает его в мир.

Ошеломленный Марк глядел, широко раскрыв глаза.

— За что? Зачем… — вырвалось у него восклицание.

— А вот садись сюда, потолкуем!.. — старик опустился на один из табуретов, указал рукой на другой и, не торопясь, изложил давно известные Марку обстоятельства и затруднения монастыря. По плану его, одобренному настоятелем, Марку надо было добраться до Италии, ознакомиться

с мастерскими лучших художников, усовершенствоваться в своем деле и вызнать необходимые секреты для работы.

— Послушание на тебя монастырь возлагает великое и трудное… — говорил о. Антуан. — Поэтому не торопись: легко и скоро ничто доброе не дается! Будут у тебя испытания и незадачи, но духом не падай, дальше иди — время и труд всего достигнут! Помни, что бы худое ни случилось с тобой

— есть правда и добро на свете! Три года понадобится отыскивать нужное — три года не возвращайся; пять — пять лет оставайся. Лютню свою с собой возьми: у тебя голос хороший — дорогой пропитание себе зарабатывать будешь. Платье тебе мирское дадут: ты не монах, да и опасаться тебя в монастырских мастерских не будут, скорее покажут, что надобно! Людям всегда услуги оказывай, злом за зло не отплачивай, а дальше иди! Свет велик: на все свои думы ответы получишь… мы-то ведь простецы, миленький!.. А когда узнаешь все — душа сама подскажет тебе, что делать

— назад ли возвращаться, в миру ли еще побыть… ее голоса слушайся!..

Долго среди тишины кельи мягким ручейком лился голос о. Антуана. На столе копотно горела масляная лампочка; за собеседниками на белых стенах колебались черные тени; в окне мерцали звезды. Марк смотрел то на них, то на о. Антуана и слушал внимательно, но слышал разве половину: в висках у него стучало, нет-нет и словно горный поток бросался на его сердце и заглушал речь о. Антуана. Марку казалось, что он вот сейчас как орел сорвется с места и взлетит над пропастью!.. Жутко было и радостно; руки стискивались в кулаки, лицо пылало,

Старик заметил, что переживал его питомец.

— Ну, Господь с тобой!.. — закончил он напутствие. — Час поздний, усни поди, а завтра с Богом в путь снарядим тебя!

Марк благословился и ушел. О. Антуан задул лампочку и, не раздеваясь, прилег на жесткую постель; сна не было… долго тлел красною точкою фитиль, глядели звезды, слышался далекий шум водопада; из уголков глаз старика медленно, редкими каплями, начали стекать слезы. Больные

ноги подергивало; о. Антуан поднялся и вышел на двор размять их. В темноте он чуть не наткнулся на черную фигуру и только по походке опознал ее.

— И тебе не спится, о. Петр?.. — сочувственно проговорил старик.

— Блохи заели!.. — как оборвал хриплый голос и о. Петр заслонился теменью.

О. Антуан постоял немного, затем вдруг заспешил к церкви: будто какие-то певучие, струнные звуки доносились из нее. В дверях он задержался: освещенный парой лампад, перед статуей Мадонны стоял Марк и, подняв вверх лицо, играл на лютне…

На другое утро, после обедни, вся немногочисленная братия высыпала к воротам проводить Марка.

Вместо рясы стройный стан его охватывала коричневая лосиная куртка; на ногах были такие же штаны до колен, желтые чулки и грубые башмаки, за спиной находилась маленькая котомка с бельем и хлебом; поверх нее была привязана лютня. На левом боку, на коротком ремешке у пояса висел нож; в руке Марк держал толстую дубинку.

Юноша благословился у настоятеля, львоподобного крупного и совсем седого мужчины, расцеловался с немногочисленной братией, поклонился в землю ей и монастырю и зашагал вниз по крутой, каменистой дороге. На повороте он оглянулся: на синем небе четко рисовалась стена и кучка монахов; они махали в знак привета руками.

Марк снял колпак с воткнутым в него орлиным пером, высоко поднял его и скрылся за деревьями.

Не успел он сделать и трехсот шагов, позади раздался крик; он обернулся и увидал о. Петра, с палкой в руке выбиравшегося на дорогу откуда-то сбоку из чащи.

— Стой, стой!! — хрипло вопил о. Петр, изо всех сил ковыляя по торчавшим повсюду камням.

Марк двинулся ему навстречу.

— Что, о. Петр? — спросил он и вспомнил, что при прощанье у ворот о. Петра не было.

Старик, тяжело дыша, остановился, оглянулся назад, полез в карман рясы и вытащил какой-то холщовой мешочек в кулак размером.

— На вот!.. — едва выговорил и сунул мешочек Марку.

Тот принял его.

— Что это?.. Деньги?! — с недоумением спросил он, почувствовав монеты. — Зачем вы даете их мне?

— Бери, бери!.. — там увидишь, зачем!..

— Не нужно, о. Петр! Я сам заработаю!..

— Черта ты заработаешь!!.. так вот и ждут тебя с работой везде!.. — с сердцем воскликнул привратник. — Бери, говорю! Там тебе не монастырь — даром ничего не дадут! А мне на что они?

Марк стоял, не зная, что делать.

О. Петр стукнул палкой и Марк поспешил опустить деньги в карман.

— Спасибо, милый о. Петр!.. — покраснев как заря, сказал он. — И за все, за все, что вы сделали для меня — спасибо! — Слова эти вырвались у Марка от всей души.

Старик быстро отвернулся.

— С Богом!.. — буркнул он и заковылял обратно.

— Эй, Марк?.. — окликнул он через минуту. — Помни, до перекрестка доберешься — на небо глянь: куда птицы лететь будут — туда и путь держи!

— Помню, о. Петр!.. — отозвался Марк.

Еще раз он окинул взглядом родные места и пустился дальше: грусть дымкой окутала его сердце. Он не приметил, что скрывшийся о. Петр спрятался в кустах у изгиба дороги и крестил его и его путь широким крестом.

ГЛАВА IV

Дорога сбежала с горы, превратилась в тропу и углубилась в тенистый лес. Свежесть и сырость охватили Марка.

Душа трепетала от счастья и чувства безграничной свободы. Казалось, стоит захотеть, поднять руки и он взмоет над миром вместе с орлами, парившими над утесами.

Пели птицы. Марк умел подражать многим из них и пробовал вторить им, но скоро оборвался — безотчетная клокотавшая в крови радость перехватывала горло. Он шел, останавливался, оглядывался, сам не замечая того, размахивал руками, иногда аукал и с блестящими глазами слушал загадочные отзывы эхо.

Часа через четыре впереди завиделся высокий, совсем почернелый дубовый крест: он стоял на границе монастырской земли; дальше начинался уже «мир».

Марк, ни разу еще не переступавший его заповедных пределов, повергся ниц перед крестом, прося благословения на дальнейший путь; теплый дух земли овеял его.

Влево и вправо изгибалась и пропадала среди могучих стволов деревьев другая тропа — несколько более торная. На чистом небе не виднелось ни точки. Марк призадумался, не зная, куда направиться, и присел около креста. Знамения все не было. Прошло с четверть часа и терпеливо ждавший Марк увидал трех воронов, низко летевших над лесом справа налево.

Марк встал, перекрестился и бодро зашагал вслед им по направлению к югу.

— Почему же воронов три? — думал он, глядя на все уменьшавшихся вещих птиц.

Скоро он почувствовал голод и свернул на поляну; вся она, как алой росой, была обрызнута спелой земляникой. Марк подсел к одной, совсем красной от ягод кочке, достал из котомки ломоть хлеба и принялся за обед.

Не успел он сесть и пары горстей земляники — неподалеку, в стороне между колоннами стволов, мелькнуло что- то большое и черное. Марк припал к кочке и замер: то, что он принял было за нечистую силу, оказалось угольщиком, ведшим серого ослика, почти не видного под огромными мешками. Прохожий скрылся. Марк докончил свой обед и пустился дальше.

Лес уже завечерел и затих, когда тропа вывела на зеленый косогор; за ним открылся глубокий обрыв; на широком песчаном русле, усеянном крупными камнями, словно голубая сеть, разбросалась река, разбившаяся на множество ручейков и протоков. За нею верст на пять зеленел луг, покрытый островами кустарников; даль замыкала густая синь сплошных лесов, всходивших по амфитеатру гор до полнеба.

Время было думать о пристанище для ночлега, но, как ни оглядывался Марк — ни хижины, ни дымка не примечалось.

Он спустился к быстро несшейся воде, разделся и выкупался в яме между камнями, затем забрал в охапку вещи и перешел вброд на другой берег; кристальная вода приятно обтекала ноги; глубина ее нигде не превышала аршина.

Уже совсем сгустились сумерки, а жилье не показывалось; над изгибом реки задымился туман; платье и волосы Марка отсырели.

Идти дальше было опасно: наступало время появления виллис — духов невест, умерших до свадьбы. Они выходят в подвенечных платьях из могил и собираются на глухих дорогах, где ждут появления прохожих, чтобы затанцевать их до смерти при свете месяца.

Марк свернул вправо, дальше от тумана и принялся высматривать хоть какое-нибудь прибежище: ночевать на открытом месте было бы холодно.

Скоро между наваленными друг на друга каменными глыбами завиделась как бы громада-раковина, полуоткрывшая створки; Марк нагнулся и заглянул в нее: перед ним была небольшая пещера.

Марк убедился, что ни волка, ни барсука в ней нет, вполз в нее на коленях и принялся устраиваться на ночь.

Прежде всего он развязал мешок, достал освященную перед Мадонной свечу и, шепча молитву и заклинания от злых духов, провел черту у входа, затем закрестил его и все углы и уже со спокойным сердцем улегся на песке.