Герой безвременья

Н. К. Михайловский ГЕРОЙ БЕЗВРЕМЕНЬЯ

Источник: ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА: СТАТЬИ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX — НАЧАЛА XX ВЕКА. — Художественная литература, М., 1989.

I

1814 года октября 2-го, «в доме господина покойно-го генерал-майора и кавалера Федора Николаевича Толя, у живущего капитана Юрия Петровича Лермон-това родился сын Михаил. Молитвовал протоиерей Ни-колай Петров с дьячком Яковом Федоровым. Крещен того же октября 11-го дня. Восприемником был госпо-дин коллежский асессор Фома Васильевич Хотяинцев, восприемницей была вдовствующая госпожа гвардии поручица Елизавета Алексеевна Арсеньева».

Так значится в метрической книге церкви Трех Свя-тителей, что у Красных ворот, в Москве. Справка эта была опубликована лишь в 1873 году Розановым в «Русской старине» 1. До тех же пор и год, и число ме-сяца, и даже место рождения Лермонтова показыва-лись в разных биографиях различно. Да и после приве-денной справки разноречивость показаний не совсем исчезла, так что еще в 1891 году в одной провинциаль-ной газете был поставлен «открытый вопрос нашим библиографам»: когда родился М. Ю. Лермонтов? Это характерно для скудости, сбивчивости и малоизвестности биографических сведений о Лермонтове вообще. За последнее время, впрочем, в наших исторических, а частию и общих журналах, вместе со многими не-изданными стихотворениями Лермонтова, появилось довольно много отрывочных биографических данных. Уясняя ту или другую фактическую подробность из жизни поэта, данные эти, однако, мало прибавляют к общим и коренным чертам его духовной физиономии, и в этом отношении главный источник биографии поэта составляет его собственная поэзия. Поэт в высшей степени субъективный, лишь очень редко, хотя и блистательно выступавший в роли созерцателя, Лермонтов на все свои произведения клал резкую печать своей индивидуальности, вносил всюду самого себя, свою лич-ность, не хотел или не мог от нее отделиться. Весь про-цесс его духовного роста, все даже мимолетные его на-строения отражались в его поэзии. Еще Боденштедт 2 заметил: «Важнейшее изображение личности Лермон-това все-таки останется нам в его произведениях». Не-льзя, однако, вполне согласиться с теми мотивами, ко-торыми немецкий переводчик нашего поэта поддержи-вает свою очень верную мысль. Он думает, что в своих произведениях Лермонтов «выказывается вполне та-ким, каким был, тогда как в жизни он был лишь тем, чем хотел казаться». Это и верно, и неверно. Нисколько не сомневаясь в искренности лермонтовской поэзии, признавая ее высокую биографическую ценность, надо все-таки с большою осторожностью черпать из нее биографический материал, именно потому, что в ней от-ражались даже мимолетные его настроения.

Лермонтов стал поэтом очень рано, тринадцати-четырнадцати лет. Но еще раньше он проявляет свои ху-дожественные наклонности в других формах. А. П. Шангирей, вспоминая раннее детство поэта, пишет: «Мишель был мастер делать из талого снега челове-ческие фигуры в колоссальном виде; вообще он был счастливо одарен способностями и искусством; уже тогда рисовал акварелью довольно порядочно и лепил из крашеного воска целые картины; охоту за зайцем с борзыми, которую раз всего пришлось нам видеть, вылепил очень удачно, также переход через Граник и сражение при Арбеллах, со слонами, колесницами, украшенными стеклярусом, и косами из фольги. Про-явление же поэтического таланта в нем вовсе не было заметно в то время; все сочинения по заказу Capet (учителя) он писал прозой и нисколько не лучше своих товарищей» («Русское обозрение». 1890. № 8). С тече-нием времени зачаточные таланты живописца и скуль-птора не то что исчезли — рисовать Лермонтов продол-жал (не чужд он был и музыки), — а, так сказать, обо-гатили собою талант поэта, придав его описаниям не-обыкновенную яркость и выпуклость. Восхищаясь пей-зажами в поэзии Лермонтова, гр. Ростопчина справед-ливо замечает 3: «он, сам хороший пейзажист, дополнял поэта живописцем» («Русская старина». 1882. № 9). Бе-линский говорит 4, между прочим, о «Трех пальмах»: «Пластицизм и рельефность образов, выпуклость форм и яркий блеск восточных красок сливают в этой пьесе поэзию с живописью; это картина Брюллова, смотря на которую хочешь еще и осязать ее». Но прежде чем изобразить предмет, положение, сцену, надо этот пред-мет или сцену вообразить. И к необыкновенной изобра-зительной способности Лермонтова, в которой так счастливо и чудно сплелись разнородные таланты, ба-ловница природа прибавила еще дар могучего вообра-жения и быстрой мысли.

В одном детском стихотворении 5 (1828) Лермонтов писал:

Таков поэт: чуть мысль блеснет,

Как он пером своим прольет

Всю душу…

Лермонтов был именно таков. Он сам подсмеивался над своею «страстью повсюду оставлять следы своего существования» 6 — писал в особых тетрадях, на клоч-ках бумаги, на стенах. Существует, однако, мнение — немногими, впрочем, кажется, разделяемое, — что он писал трудно. «Лермонтов ищет, сочиняет, улаживает 7; разум, вкус, искусство указывают ему на средство округлить фразу, усовершенствовать стих; но первона-чальная мысль постоянно не имеет полноты, неопре-деленна и колеблется; даже и теперь в полном собрании его сочинений попадается тот же стих, та же строфа, та же идея, вставленная в совершенно разных пьесах» (гр. Ростопчина). Последнее совершенно справедливо: Лермонтов без всякой церемонии переносит строфы и целые ряды строф из одного своего произведения в другое и нередко возвращался к темам или даже пря-мо стихам, уже эксплуатированным раньше. Но в боль-шинстве случаев это отнюдь не результат колебания или неопределенности первоначальной мысли, которые можно заметить лишь в очень немногих, больших про-изведениях, главным образом в «Демоне». К счастью, мы знаем, по рассказам современников, как были напи-саны по крайней мере некоторые стихотворения Лер-монтова. Знаем, например, как создалась «Ветка Па-лестины». Ожидая себе грозы за стихотворение на смерть Пушкина, Лермонтов зашел к А. Н. Муравьеву 8 поговорить по этому делу и не застал его. Дожидаясь, он увидел привезенные Муравьевым из Палестины пальмовые ветви и тут же, на клочке бумаги, написал стихотворение, помещаемое ныне во всех хрестоматиях. Сидя по тому же делу под арестом, Лермонтов велел приносимую ему провизию завертывать в серую бумагу и на этих клочках «с помощью вина, печной сажи и спички» написал несколько пьес, а именно: «Когда волнуется желтеющая нива», «Я, матерь Божия, ныне с молитвою», «Кто б ни был ты, печальный мой сосед», и переделал старую пьесу «Отворите мне темницу», прибавив к ней последнюю строфу «Но окно тюрьмы высоко». По свидетельству Хвостовой 9 и других, так же быстро и цельно выливались у Лермонтова стихи и в ранней юности. Это гарантирует их искренность. По-эт, долго обдумывающий и отделывающий свои произ-ведения, может быть, конечно, вполне искренен, но мо-жет также настолько отделиться от своего первона-чального впечатления или настроения, что передача их уже утратит свою свежесть, явится перед нами с по-правками позднейшего анализа. Поэт, может быть, сам не в состоянии будет по совести сказать, так ли он вос-принял известное явление, известный момент жизни, как они выразились в его стихах. Не то у Лермонтова: каждое его стихотворение представляет собою, так сказать, фотографию его душевного состояния в данную минуту. Но беда в том, что подобная моментальная фо-тография может захватить и такие мимолетные душев-ные состояния, которые вовсе не характерны. Мало ли что пробегает в голове человека, в особенности челове-ка молодого, неустановившегося, а ведь Лермонтов, начав писать стихи тринадцати-четырнадцати лет, и всего-то двадцати семи лет не прожил. За десяток с небольшим годов его творческой деятельности, в ней можно найти немало противоречий, притом таких, ко-торые зависят не оттого, что молодое растет, старое старится и с течением времени и само себя отрицает, не от определенного, правильного роста, а от чисто слу-чайных причин. Грациознейшая в мире женщина может случайно принять очень неграциозную позу, и если мо-ментальная фотография фиксирует ее в этой позе, то это не будет ложь, но не будет и правда в смысле общей характеристики. Если умнейший человек будет записы-вать все, что промелькнет в его мозгу в течение хотя бы одного дня, в его записях наверное окажется немало глупостей, но это не помешает ему быть умным челове-ком. Если впечатлительный поэт фиксирует свои даже мимолетные настроения на бумаге, если он вдобавок, как Лермонтов, обладает пылкою и яркою фантазией, которая расцвечает не только пережитое, а и воображаемое, то критика должна очень старательно отличать здесь временное и случайное от постоянного и харак-терного. Несмотря, однако, на вытекающие отсюда трудности, мне по крайней мере представляется совер-шенно невозможным даже внешним образом отделить фактическую биографию Лермонтова от его поэти-ческого наследия — они слишком переплетаются, пояс-няя и дополняя друг друга.

Предок русской фамилии Лермонтовых — Юрий Лермонт вышел из Шотландии сначала в Польшу, а потом, в 1633 году, в Московское государство, где и получил вотчины в Галицком уезде. В числе шотланд-ских предков Лермонтова не безынтересно отметить полулегендарного поэта-пророка XIII века Томаса Лермонта, которым очень интересовался Вальтер Скотт. Предание приписывает этому Томасу Лермонту необыкновенные, сверхъестественные дарования: в юно-сти он пробыл семь лет в царстве фей, где получил дары поэтического творчества и прорицания и куда под конец жизни должен был опять вернуться при чрезвы-чайно поэтической обстановке. На этот сюжет Вальтер Скотт написал балладу 10. Мы имеем свидетельства, что Лермонтов очень рано познакомился с поэтическими произведениями Вальтера Скотта, но упомянутой бал-лады, равно как и положенной в ее основание легенды, очевидно, не знал. Иначе величаво-таинственный образ Томаса Лермонта, конечно, вдохновил бы его. В юности Лермонтов, по-видимому, разделял заблуждение, су-ществующее и до сих пор в некоторых ветвях фамилии Лермонтовых, что они происходят от герцога Лермы, бежавшего в Шотландию. Под некоторыми письмами он подписывался M. Lerma и рисовал сначала на стене углем, а потом на полотне масляными красками пояс-ной портрет человека в средневековом испанском костюме, с цепью ордена Золотого Руна на шее — мо-жет быть, это был предполагаемый испанский предок. Но это еще вопрос, а что Лермонтов, по крайней мере временами, интересовался в юности именно своим шот-ландским происхождением, тому есть доказательства в его поэтическом наследии. К 1830 году относится стихотворение «Гроб Оссиана», к 1831 году — стихотворе-ние «Зачем я не птица, не ворон степной». Здесь гово-рится о «горах Шотландии моей», о желании «задеть струну шотландской арфы», о замке предков, о висящих на древней стене «наследственном щите и заржавлен-ном мече» и проч. Второе из названных стихотворений кончается так:

Последний потомок отважных бойцов

Увядает средь чуждых снегов;

Я здесь был рожден, но не здешний душой…

О, зачем я не ворон степной!

На самом деле очень сомнительно, чтобы в Лермон-тове сохранилось хоть что-нибудь шотландское по кро-ви, наверное, ничего не было специально шотландского по духу, и русские снега, среди которых он будто бы «увядал» в шестнадцать лет, отнюдь не были ему чуж-ды в каком бы то ни было отношении. Упомянутые сти-хотворения интересны, однако, как свидетельство рано сказавшейся мечтательности и силы фантазии, хватаю-щейся за каждый намек, чтобы начать свою красивую работу. На подлиннике стихотворения «Гроб Оссиана» сделана заметка: «узнал от путешественника описание сей могилы». Случайного рассказа какого-то путешест-венника, в связи с какими-нибудь столь же случайными разговорами о шотландских предках, достаточно было, чтобы пылкая фантазия заработала на подсунутую ей случаем тему, чтобы Шотландия стала отчизной, а Рос-сия чужбиной. Но затем фантастическая шотландская отчизна уже ни разу более не появляется в стихах Лер-монтова, да и в том же 1831 году, к которому относится стихотворение «Зачем я не птица, не ворон степной», Лермонтов писал:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник, —

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

Спрашивается, какое же биографическое значение могут иметь две вспышки шотландского патриотизма? Никакого, кроме свидетельства, что юный Лермонтов умел совершенно проникнуться положением вообража-емого «последнего потомка отважных бойцов» Шот-ландии, перед которым отчетливо рисуются замок предков, их щиты и мечи. Необыкновенная отчетли-вость всей этой созданной воображением картины так сильно действует на поэта, что он в ту минуту искренно видит в себе «последнего потомка»: он подавлен своим собственным могучим воображением. А между тем тол-чок всей этой работе дан чистою случайностью. В ранней молодости, когда мысль еще не направлена жизнью в какое-нибудь определенное русло, подобных случай-ных толчков должно было, конечно, быть особенно мно-го. Поэтому-то о ранних произведениях Лермонтова так часто и слышатся суровые приговоры не только относи-тельно формы, но и относительно содержания. Запо-дозревается именно их искренность.

Приведя послесловие к одному из набросков «Де-мона», Дудышкин говорит: "Человек, который по шест-надцатому году (курсив Дудышкина) писал такие сти-хи о себе, конечно, не мог писать их иначе, как вследст-вие подражательности. Чтобы видеть в мире одну не-справедливость, всякое отсутствие гармонии и потом перенести эту дисгармонию сначала на душу человека, а потом на все общество; сделать из этой идеи — идеал, наконец, этот идеал облечь прелестью презрения ко всему… согласитесь, что до этого сознания Лермонтов не мог достигнуть, будучи 14 лет, а все это уже видно в первом очерке «Демона» («Ученические тетради Лермонтова» // «Отечественные записки». 1859. № 7).

А. П. Шангирей, хорошо знавший поэта, пишет в цитированной выше статье: «Вообще большая часть произведений Лермонтова с 1829 по 1833 г. носит отпе-чаток скептицизма, мрачности и безнадежности, но в действительности чувства эти были далеки от него. Он был характера скорее веселого, любил общество, осо-бенно женское, в котором почти вырос и которому нра-вился живостью своего остроумия и склонностью к эпиграммам; часто посещал театры, балы, маскара-ды; в жизни не знал никаких лишений, ни неудач: ба-бушка в нем души не чаяла и никогда ни в чем ему не отказывала; родные и короткие знакомые носили его, так сказать, на руках; особенно чувствительных утрат он не терпел; откуда же такая мрачность, такая безна-дежность?» Шангирей думает 11, что все это было делом лишь моды и подражания Байрону.

Можно бы было привести и еще подобные же отзы-вы. Но для нас особенно любопытны показания Шангирея, товарища детства Лермонтова и очевидца его раз-вития. Это ведь, уж кажется, сведущий человек. И однако этот сведущий человек решается утверждать, что «особенно чувствительных утрат Лермонтов не тер-пел», тогда как мы знаем, что он потерял мать по третьему году и отца, будучи уже юношей, способным чув-ствовать и понимать, как не всякий взрослый. Мы знаем далее, что семейная обстановка, в которой рос Лермон-тов, отнюдь не из одних розовых лепестков и лебяжьего пуха состояла, хотя бабушка в нем действительно души не чаяла. Сначала между родителями поэта, а потом, после смерти матери, между отцом и бабкой его проис-ходила какая-то затяжная и тяжелая драма. В чем она состояла, в точности неизвестно, да, пожалуй, не любо-пытно. Важно только, что она была и тяжело отзыва-лась на ребенке, а эту тяжесть он, в свою очередь, пе-редавал бумаге пером. В юношеской лирике Лермонто-ва 12 бабушка не поминается, но мать и отец являются не один раз, и всегда с трагической стороны: «В мла-денческих летах я мать потерял», «Я сын страданья, мой отец не знал покоя по конец, в слезах угасла мать моя»; «Ты дал мне жизнь, но счастья не дал. Ты сам на свете был гоним, ты в людях только зло изведал»; «Ужасная судьба отца и сына — жить розно и в разлу-ке умереть… Но ты свершил свой подвиг, мой отец, по-стигнут ты желанною кончиной! Дай Бог, чтобы, как твой, спокоен был конец того, кто был всех мук твоих причиной! Но ты простишь мне… Я ль виновен в том, что люди угасить в душе моей хотели огонь божествен-ный, от самой колыбели горевший в ней, оправданный Творцом? Однако ж тщетны были их желанья: мы не нашли вражды один в другом, хоть оба стали жертвою страданья… Не мне судить, виновен ты иль нет, ты све-том осужден… А что такое свет?»

В юношеских драмах мать не фигурирует, но зато является на сцену бабушка, и вместе с тем выясняются подробности и мотивы по крайней мере второй полови-ны тяжелой семейной истории, очевидно глубоко вол-новавшей поэта. Первая половина этой истории — раз-молвка родителей — может быть, навсегда осталась не вполне ему ясной, как неясна она и для нас. Может быть, он и впоследствии узнал немногим больше того, что он потерял мать «в младенческих летах» и что она «в слезах угасла». Слышал он, вероятно, на этот счет разное и ни на чем определенном не остановился. Рас-пря между отцом и бабушкой была ему гораздо более известна, потому что он мог уже сам и наблюдать, и оценивать. Более известна она и нам.

Мать Лермонтова умерла в феврале 1817 года. Умерла она в пензенском имении своей матери Елизаветы Алексеевны Арсеньевой — Тарханах, в присутст-вии своего мужа. Но вдовец пробыл в Тарханах после ее смерти только девять дней и уехал в другое имение, оставив трехлетнего сына на попечении бабушки, кото-рая была вместе с тем и крестною матерью его. Вскоре, однако, вдовец потребовал сына к себе. Сохранилось письмо Сперанского 13 от 5 июня того же 1817 года к брату Арсеньевой Аркадию Столыпину: «Елизавету Алексеевну ожидает крест нового рода: Лермонтов требует к себе сына и едва согласился оставить еще на два года. Странный и, говорят, худой человек; таков по крайней мере должен быть всяк, кто Елизавете Алексе-евне, воплощенной кротости и терпению, решится де-лать оскорбление» («Русский архив». 1870 г. Стр. 1136). Об отце Лермонтова мы почти ничего достоверно не знаем, ни хорошего, ни худого, а аттестации Сперан-ского можем и не верить, так как она основана на «го-ворят» и вернее всего на показаниях бабки поэта, Е. А. Ар-сеньевой, в данном случае лицом заинтересованным и едва ли беспристрастным. Как бы то ни было, Арсеньева без ума любила своего внука и не хотела отда-вать его отцу, из-за чего между ними происходили ссо-ры и пререкания. Предание, сообщаемое г. Висковатовым 14, сохранило следующую любопытную подробность этой распри. Когда Юрий Петрович (отец Лермонтова) приезжал в Тарханы навестить сына, то тотчас же по-сылались на почтовых гонцы в Саратовскую губернию за братом бабушки, Афанасием Столыпиным, «звать его на помощь для защиты, на случай отнятия» («Рус-ская мысль». 1881 г. № 12). Черта эта, любопытная и сама по себе, становится еще интереснее ввиду того, что она целиком воспроизводится в юношеской драме Лермонтова «Menschen und Leidenschaften» *:

Василий Михалыч. Когда должно твоему отцу приехать, здешние подлые соседки… получили посредством ханжества доверен-ность Марфы Ивановны; сказали ей, что он приехал отнять тебя у нее. . и она поверила… Доходят же люди до такого сумасшест-вия!

Юрий. Отец… хотел отнять сына… отнять… разве он не имел полного права надо мной, разве я не его собственность? Но нет, я вам снова говорю, вы смеетесь надо мною…

Василий Михалыч. Доказательство в истине моего рас-сказа есть то, что бабушка твоя тотчас послала курьера к Павлу Иванычу, и он на другой день прискакал.

«Люди и страсти» (нем.). — Ред.

Уже одно это частное совпадение ясно говорит об автобиографическом значении драмы «Menschen und Leidenschaften». Главный же узел этой драмы выражен в словах, с которыми ее юный герой, Юрий Волин, об-ращается к своему другу Заруцкому: «Ты знаешь, что у моей бабки, у моей воспитательницы, жестокая рас-пря с отцом моим, и это все на меня упадает». Это жи-вое реальное ядро драмы обставлено разными искус-ственными подробностями напыщенно романтического характера, и вообще вся драма представляет собою не-что совершенно детское. Но собственно положение мо-лодого человека между двух огней, между бабкой и от-цом, намечено хорошо и правдиво. Вообще все четыре известные нам юношеские драмы Лермонтова построены на мотивах семейных раздоров, хотя и не везде тех, какие он мог видеть около себя. Затем в той же драме «Menschen und Leidenschaften» очень неискусно вы-полнена, но живо и правдиво задумана самая фигура бабушки. Эту смесь ханжества, помещичьей жестокости и искренней любви к внуку пятнадцати-шестнадцати-летний мальчик не мог выдумать, как бы ни была могу-ча его фантазия, потому что в этой фигуре нет ничего фантастического; не мог и из книг вычитать, потому что таких книг не было. Списал ли он эту бабушку со своей собственной бабки, неизвестно, потому что с этой сто-роны мы не имеем об его бабке сведений. Роль Марфы Ивановны в семейной драме и некоторые внешние чер-ты сходства (Марфа Ивановна ходит, опираясь на пал-ку, — бабка поэта, по рассказам, тоже опиралась на палку) заставляют думать, что это так. Но она ли или кто другой послужил оригиналом для Марфы Иванов-ны, а из драмы видно, что юного поэта коробило от по-щечин и плетей, раздаваемых крепостной дворне. Тот же мотив находит себе хотя опять-таки неискусное, но сильное выражение в драме «Странный человек» — в жалобах крестьян на зверскую жестокость помещицы.

Таким образом, детство Лермонтова прошло среди впечатлений, несомненно, тяжелых. Конечно, с иного они могли бы сойти, как с гуся вода, но в душе юного поэта они оставляли явственно болезненные следы. От-сюда мрачный характер даже его юношеской поэзии. От Галахова до г. Спасовича целый ряд писателей ста-рался определить влияние на Лермонтова других по-этов, главным образом Байрона 15. Другой ряд крити-ков, от Боденштедта до г. Острогорского, не отрицая слишком очевидного влияния Байрона, находил, одна-ко, что тон поэзии Лермонтова вполне объясним и без этого влияния 16. «В Лермонтове демонический элемент поэзии объясняется естественнее, нежели в Байроне», — говорит Боденштедт 17. И я думаю, что он прав. В по-эзии Лермонтова, в особенности, конечно, ранней, юно-шеской, можно найти много напускного, навеянного со стороны какою-нибудь случайностью. Образчиком мо-жет служить хоть бы тот же внезапный шотландский патриотизм, который как скоро пришел, так скоро и ушел. Но из этого следует только, что, установляя связь между личною жизнью Лермонтова и его произ-ведениями, надо прежде всего определить наиболее постоянные и наиболее часто звучащие аккорды его поэзии.

II

Не надо быть последователем Карлейля 18 с его культом «героев», чтобы признать факт существования людей, по самой природе своей призванных вести дру-гих за собой, стоять впереди других. Это, однако, от-нюдь не непременно благодетели человечества (как ду-мал Карлейль), или своей родины, или просто окружа-ющих людей. Они могут быть и таковыми, но точно так же могут представлять собою исходные пункты огром-ных зол, потому что могут вести за собою толпу на злое дело и быть, по старинному образному выражению, на-стоящими «бичами божиими». Став на эту точку зре-ния, мы должны допустить в прирожденных властных людях или героях возможность значительных умствен-ных и нравственных изъянов: зло, ими распространяемое, очевидно, составляет результат либо ошибочного понимания, узкости кругозора, односторонности мысли, вообще какого-нибудь умственного недостатка, либо нравственной извращенности, недостатка нравственно-го. И действительно, история свидетельствует, что во главе того или иного движения, энергически воздействуя на своих современников, соотечественников, соплеменников, сотрудников, сотоварищей, становятся иногда люди ограниченные, а иногда жестокие, мелочно самолюбивые, развратные. Обращаясь к самому поня-тию героя как вожака, как первого в своем роде чело-века, которому безотчетно повинуются или за которым безотчетно следуют другие, мы увидим, что добродетели могут его и не украшать, они не составляют необходи-мой его принадлежности. Быть может, единственное нравственное качество, безусловно необходимое «ге-рою», есть смелость. Но и то, это такое качество, кото-рому не легко точно указать место в ряду добродетелей. Некоторые выдающиеся умственные качества — если не глубокий ум и широкий полет мысли, то по крайней мере быстрота соображения, известный такт в сноше-ниях с людьми, известные таланты — по-видимому, обязательны для прирожденных властных людей. Не говоря, однако, о том, что обязательный минимум их умственных сил может быть, при известных условиях, вовсе незначителен, не трудно видеть, что центр тя-жести «героя», во всяком случае, лежит не в области ума. Герой есть прежде всего представитель инициати-вы, человек почина, первого шага, энергической воли и мгновенной или постоянной решимости. Все остальное, как в его собственной личности, так и в характере предпринятого им дела, есть сцепление побочных обстоятельств: герой может быть ума гениального или посредственного, блистать добродетелями или грязнуть в пороках, равным образом и дело его может быть ве-лико или ничтожно благотворно или вредоносно. Все это, разумеется, может иметь чрезвычайно важное зна-чение с разных других точек зрения; но когда мы хотим выделить основные, типически необходимые черты ге-роя, то на первом месте должна быть поставлена его роль человека, дерзающего совершить то, перед чем другие колеблются, и затем превращающего это коле-бание в покорность. У героя, с одной стороны, и у следующих за ним или повинующихся ему — с другой, должна быть некоторая общая почва, иначе невозмож-но было бы их взаимодействие; в состав этой общей по-чвы могут входить разнообразные умственные и нрав-ственные элементы. Но затем есть нечто, резко отделя-ющее героя от толпы, резко выдвигающее его вперед. Это нечто состоит в том, что герой дерзает и владеет. Дерзать и владеть есть такая же специфическая внут-ренняя потребность героя, как потребность творчества в поэте или потребность философского обобщения в мыслителе. В какие бы условия ни был поставлен прирожденный властный человек, он, как паук паутину, бессознательно, инстинктивно плетет сеть для уловле-ния и подчинения себе людских сердец — удачно или неудачно для себя лично, на благо или во вред другим.

Если мы будем искать в лермонтовской поэзии ее основной мотив, ту центральную ее точку, которая всего чаще и глубже занимала поэта и к которой прямо или косвенно сводятся если не все, то большинство его про-изведений, найдем ее в области героизма. С ранней мо-лодости, можно сказать, с детства и до самой смерти мысль и воображение Лермонтова были направлены на психологию прирожденного властного человека, на его печали и радости, на его судьбу, то блестящую, то мрачную. Следы этого преобладающего и всю поэзию Лермонтова окрашивающего интереса не так заметны в лирике, потому что сюда вторгаются разные мимолет-ные впечатления, которые, на мгновение всецело овла-дев поэтом, отступают потом назад, чтобы более уже не повторяться или даже уступить место совершенно про-тивоположным настроениям. Мы уже видели образчик этой переменчивости настроений во внезапной вспышке шотландского патриотизма. Что же касается настоя-щего русского патриотизма Лермонтова, то достаточно сравнить стихотворения «Опять народные витии» и «Родина» («Люблю отчизну я, но странною лю-бовью»). Резкая разница между этими двумя стихо-творениями естественно объясняется лежащим между ними десятилетним промежутком (1831 и 1841 гг.), в течение которого поэт вырос до неузнаваемости. Однако и в лирике, среди этих внезапных, быстро гас-нущих вспышек и противоречий, объясняемых естест-венным ходом развития, вышеуказанный основной мо-тив дает себя знать постоянно, так что и здесь помимо него трудно подвести итоги лермонтовской поэзии. Но в поэмах, повестях и драмах дело, во всяком случае, яснее.

Нечего и говорить о «Демоне». Этот фантастический образ существа, когда-то дерзнувшего совершить высшее, единственное в своем роде преступление — восстать на самого Творца и который затем в течение веков «не встречал сопротивления» в подвластных ему миллионах людей, этот образ достаточно всем знаком и достаточно ясно говорит сам за себя. Достойно вни-мания и упорство, с которым Лермонтов работал над «Демоном», постоянно его исправляя и дополняя. Од-новременно с первоначальным очерком «Демона» писа-лась прозаическая повесть, неоконченная, оставшаяся даже без заглавия. Позднейшие издатели дают ей на-звание «Горбун» или «Горбач Вадим». Герой этой повести есть тот же Демон, только лишенный фантасти-ческих атрибутов и притом физически безобразный. Он, как Демон, богохульствует, как Демон, переполнен не-нависти и презрения к людям, как Демон, готов отка-заться от зла и ненависти, если его полюбит любимая женщина. А главное, Вадим, как Демон, имеет таинст-венную власть над людьми. Эта черта обрисовывается на первой же странице повести, когда Вадим появляет-ся в толпе нищих у монастырских ворот. «Его товарищи не знали, кто он таков, но сила души обнаруживается везде: они боялись его голоса и взгляда, они уважали в нем какой-то величайший порок, а не безграничное несчастие, демона, но не человека». Горбач Вадим «должен бы был родиться всемогущим или вовсе не ро-диться». Он был «дух, отчужденный от всего живущего, дух всемогущий». Любопытно описание глаз Вадима: «Этот взор был остановившаяся молния, и человек, подверженный его таинственному влиянию, должен был содрогнуться и не мог отвечать тем же, как будто свин-цовая печать тяготела на его веках; если магнетизм су-ществует, то взгляд нищего был сильнейший магне-тизм».

«Горбун» есть совершенно детская вещь, перепол-ненная напыщенными описаниями и невозможными трескучими эффектами, которые особенно бросаются в глаза, благодаря прозаической форме повести; пре-лесть и сила даже юношеского лермонтовского стиха, конечно, много бы ее скрасили. Но тем поразительнее разбросанные в повести отдельные замечания, наблю-дения, сопоставления, которые сделали бы честь и вполне зрелому уму. Что же касается черт прирож-денного властного человека, то мы встречаем их и в са-мом зрелом из крупных произведений Лермонтова — в «Герое нашего времени». Печорин говорит о себе: «Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, погло-щающую все, что встречается на пути… Честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде; ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинить моей воле все, что меня окружает. Возбуждать к себе чувства любви, преданности и страха — не есть ли пер-вый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиной страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права — не самая ли это сладкая пища нашей гордости?» Любимая женщина пишет Печорину: «Любившая раз тебя не может смот-реть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтобы ты был лучше их, о нет! Но в твоей при-роде есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым». Печорин и сам задумывается: «Одно мне было всегда странно: я ни-когда не делался рабом любимой женщины, напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобеди-мую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? От того ли, что я никогда очень ничем не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияние сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным ха-рактером?»

В юношеской драме «Испанцы» главное действую-щее лицо, молодой Фернандо, характеризуется иезуи-том Соррини так: «Повеса он большой и пылкий малый, с мечтательной и буйной головой. Такие люди не слу-жить родились, но всем другим приказывать». В «Меnschen und Leidenschaften» Заруцкий говорит о герое драмы: «Волин был удалый малый: ни в чем никому не уступал — ни в буянстве, ни в умных делах и мыслях:, во всем был первым, и я завидовал ему». Герой не-оконченной стихотворной повести «Литвинка» — «пове-левать толпе был приучен». Измаил-Бей — «повелитель, герой по взорам и речам». Он принадлежит к числу «детей рока», которые «в море бед, как вихри их ни но-сят, пособий от рабов не просят, хотят их превзойти в добре и зле, и власти знак на гордом их челе». В «Фа-талисте» как только Вулич обнаруживает из ряда вон, выходящую решимость, готовясь совершить безумно рискованный шаг, происходит следующая сцена: «Он знаком пригласил нас сесть кругом. Молча повинова-лись ему: в эту минуту он приобрел над нами какую-то таинственную власть».

И т. д. Я мог бы еще увеличить число этих выписок, но и приведенного довольно, чтобы видеть, какое при-стальное внимание уделял Лермонтов во все периоды своей жизни той странной власти, которую обнаружи-вают некоторые люди, «не имея на то никакого поло-жительного права». Но он не просто отмечал факт этой власти. Он с ранней юности анализировал его, взвеши-вал его значение, делал из него выводы, иногда несколько смутные, а иногда поразительные по глубине мысли. В этом отношении особенно замечательна вы-шеупомянутая, мало обращающая на себя внимание и, кажется, даже не во все новые издания вошедшая повесть «Горбун». Мне случалось слышать мнение, что это вещь совершенно недостойная Лермонтова, а пото-му и внимания не стоящая. Это и справедливо, если иметь в виду только художественную форму. Но и по замыслу, и по общему содержанию, и по блесткам ори-гинальной мысли, «Горбун» есть произведение лермон-товское по преимуществу, если можно так выразиться, хотя Лермонтову было всего шестнадцать лет, когда он писал его. Местами слишком недетское содержание, заключенное в совершенно детскую форму изложения, производит даже неприятное впечатление чего-то ста-рообразного. Становится даже как будто жалко автора, который, будучи так явно ребенком, вместе с тем так много передумал и перечувствовал.

Между прочим шестнадцатилетний автор замечает: «Теперь жизнь молодых людей более мысль, чем дей-ствие; героев нет, а наблюдателей чересчур много» 19. Это скорбное замечание на всю жизнь осталось руко-водящим для Лермонтова. Им определяются сущест-веннейшая часть содержания его поэм, драм и по-вестей, характер его лирики и, наконец, бурные волны его собственной жизни. В развитии этой темы он дости-гал и непревзойденных вершин художественной красо-ты и, я решаюсь сказать, предчувствия научной точ-ности в постановке соотносящихся вопросов.

Неудивительно, что юное воображение пленяется каким-нибудь Измаил-Беем, красавцем в живописном костюме, скачущим на борзом коне среди грандиозной кавказской природы или врубающимся в ряды непри-ятелей, привлекающим все женские взоры, мстящим по-рыцарски — лицом к лицу и при дневном свете. Здесь все красиво, изящно, благородно. Но Вадим — что в нем пленительного? Он — горбатый, уродливый, грязный нищий, он зол и жесток, он, терпеливо выжи-дая часа мести, холопствует, терпит побои, ругательст-ва. К чему и чем может в нем прилепиться юная душа, полная образов и картин художественной красоты? А между тем Лермонтов, тщательно отмечая каждую черту физического безобразия Вадима и каждое его злое побуждение, явно находит в себе симпатичные этому злому уроду струны и, не обинуясь, называет его «великой душой». Полная зрелость мысли и беспово-ротная убежденность сказалась в той смелости, с кото-рою юный Лермонтов вселил «великую душу» в такое, по-видимому, во всех отношениях неприятное существо, как Вадим. Для этого надо твердо знать, в чем состоит величие души, и твердо верить в свое знание. Мы на каждом шагу видим, что литераторы, набившие себе руку в писании романов и повестей, литераторы чрезвычайно искусные, которые справедливо постыдились бы подписаться под такой детской вещью, как «Гор-бун», норовят подкупить читателей, да и себя, в пользу своих героев их физической красотой и обилием добро-детелей. Шестнадцатилетнему Лермонтову не нужно было этих подкупов и побочных поддержек. Он своим Вадимом точно нарочно хотел показать, что умеет аб-страгировать, отвлечь «величие души» от всех посторонних примесей и предъявить его с такою ясностью и силой, что его не заслонят ни горб, ни порок. В чем же полагал юноша Лермонтов «величие души»? В одну особенно трудную минуту, когда Вадим убил по ошибке не того, кого хотел убить, «он, казалось, понял, что теперь боролся уже не с людьми, но с провидением, и смутно предчувствовал, что если даже останется по-бедителем, то слишком дорого купит победу; но непоко-лебимая железная воля составляла все существо его, она не знала ни преград, ни остановок, стремясь к своей цели».