Серебряное восточное блюдо Императорского Эрмитажа (Стасов) — ДО

СЕРЕБРЯНОЕ ВОСТОЧНОЕ БЛЮДО ИМПЕРАТОРСКАГО ЭРМИТАЖА.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУВЕЛИКОМУ КНЯЗЮКОНСТАНТИНУ КОНСТАНТИНОВИЧУ,Предсѣдателю Императорскаго Русскаго Археологическаго Общества, съ глубочайшею преданностью посвящаетъ свой трудъ

Авторъ.

Въ мартѣ 1899 года, профессоръ Н. П. Кондаковъ повезъ меня въ музей Эрмитажа, чтобъ показать мнѣ одно серебряное блюдо, только что за нѣсколько мѣсяцевъ передъ тѣмъ пріобрѣтенное Эрмитажемъ отъ солепромышленника И. П. Лаврова и найденное въ Пермскомъ краѣ, около села Григорьевскаго, Соликамскаго уѣзда, при раскопкѣ пашни.

Я увидѣлъ небольшое серебряное блюдо, круглое, 5-ти вершковъ въ діаметрѣ, внутри котораго рѣзьбой и чеканкой выполнено 3 малыхъ круга, по 2¾ вершка каждый, представляющіе три картины на евангельскіе сюжеты: «Распятіе», «Воскресеніе» и «Вознесеніе»; въ промежуткахъ между встрѣчающимися кругами изображены: на право на верху, «апостолъ Петръ» и пѣтухъ, на лѣво вверху: «стража у гроба I. Хр.», по серединѣ внизу «Даніилъ Пророкъ со львами». Работа всѣхъ этихъ сюжетовъ — крайне грубая, можно сказать — вполнѣ варварская, до того варварская, что, кажется, во всемъ Эрмитажѣ нѣтъ ни одного художественнаго произведенія болѣе дикаго. И, однако же, это блюдо представляетъ очень большой интересъ.

Представленныя на немъ сцены явно — копіи съ сочиненія первоначально византійскаго, и очень древняго времени, но всѣ византійскія формы и подробности подверглись здѣсь необычайнымъ измѣненіямъ со стороны мало-умѣлаго художника, принадлежащаго къ какому-то древнему, мало цивилизованному народу. Отъ этого нашимъ глазамъ это блюдо представляетъ много безобразія и странностей, но вмѣстѣ не мало особенностей, характерныхъ по своей національности.

При разсматриваніи этого блюда, я узналъ, что оно называется «Сирійскимъ», и получило это названіе оттого, что вырѣзанныя на немъ, въ разныхъ мѣстахъ, надписи написаны на сирійскомъ языкѣ.

Но, тщательно осмотрѣвъ блюдо, я сразу тотчасъ же пришелъ къ заключенію, и тутъ же высказалъ его профессору Н. П. Кондакову, что, по моему убѣжденію, блюдо это — не сирійское, а по стилю, всѣмъ подробностямъ и работѣ, принадлежитъ совершенно иной азіатской національности.

Къ такому заключенію я былъ приведенъ съ перваго же взгляда тѣмъ, что въ теченіе 70-хъ и 80-хъ годовъ прошлаго столѣтія я долженъ былъ пересмотрѣть и изучить очень значительное количество произведеній древне-сирійскаго искусства, скульптурныхъ и живописныхъ, при изданіи моего «Славянскаго и Восточнаго орнамента*: при этомъ пересмотрѣлъ рисунки и миніатюры рѣшительно всѣхъ сирійскихъ рукописей, отъ VI до XIX вѣка, принадлежащихъ коллекціямъ Британскаго музея, въ Лондонѣ, Національной библіотеки, въ Парижѣ, Лаврентіанской библіотеки, во Флоренціи, Ватиканской Барберинской библіотеки, въ Римѣ. Это изученіе образовало во мнѣ такое представленіе о формахъ и подробностяхъ древне-сирійскаго искусства, которому вовсе не соотвѣтствовали формы я подробности, представляемыя такъ называемымъ „сирійскимъ“ блюдомъ Эрмитажа.

Тутъ же я впервые узналъ, что блюдо это было уже изучено и подробно изслѣдовано, по приглашенію г. предсѣдателя Императорской археологической комиссіи, графа А. А. Бобринскаго, тремя извѣстными русскими учеными: профессоромъ Д. А. Хвольсономъ, профессоромъ Н. В. Покровскимъ и приватъ-доцентомъ Я. И. Смирновымъ. Изъ нихъ первый взялъ на себя трудъ прочтенія и объясненія сирійскихъ надписаній, второй — описаніе иконографическихъ изображеній, третій — подробное описаніе блюда и сравненіе его съ соотвѣтственными памятниками искусства византійскаго и восточнаго.

Вскорѣ послѣ того, въ точеніе 1899-го года, изслѣдованіе это вышло въ свѣтъ въ изданіи Матеріалы по археологіи Россіи», публикуемомъ «Императорскою археологическою комиссіею», № 22, подъ заглавіемъ: «Серебряное Сирійское блюдо, найденное въ Пермскомъ краѣ». С.-Пбургь, 1899, 4°, съ одной таблицей и 11 рисунками въ текстѣ.

Я нашелъ въ этомъ изслѣдованіи новое и яркое выраженіе тѣхъ высокихъ качествъ, которыхъ нельзя было не ожидать, уже заранѣе, отъ такихъ замѣчательныхъ, давно обладающихъ прочною общепризнанною репутаціею ученыхъ, какъ Д. А. Хвольсонъ, Н. В. Покровскій и Я. И. Смирновъ. Они представили и здѣсь, какъ всегда прежде, великую, достойную всякаго уваженія массу знанія, множество любопытныхъ и драгоцѣнныхъ свѣдѣній, рядъ остроумныхъ и важныхъ изслѣдованій, соображеній и догадокъ, и все это представляетъ богатую жатву для науки.

Тѣмъ не менѣе, мнѣ казалось, что, не взирая на все это научное богатство, изслѣдованіе, въ нѣкоторыхъ частяхъ своихъ, оставалось не вполнѣ законченнымъ, а нѣкоторые вопросы — еще не затронутыми. Поэтому я пришелъ къ убѣжденію, что хорошо и полезно было бы позаботиться о новомъ, особенно подробномъ изслѣдованіи сирійскихъ надписей Эрмитажнаго блюда, въ связи съ этими фактами. Со своей просьбой о новомъ разсмотрѣніи я рѣшился обратиться къ извѣстному нашему ученому, профессору С.-Петербургскаго университета П. К. Коковцеву, который, за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, оказалъ мнѣ, съ великою обязательностью и добротой, огромную помощь при изданіи моего «Славянскаго и Восточнаго орнамента», въ отдѣлѣ, посвященномъ сирійскому искусству.

Профессоръ П. К. Коковцевъ съ прежнею неоцѣненной готовностью и симпатіей принялъ, и на этотъ разъ, мою просьбу и занялся изученіемъ Эрмитажнаго блюда со стороны палеографической и лингвистической. Результатомъ его изученія явилась записка, представляемая здѣсь ниже. Профессоръ Коковцевъ въ конечныхъ результатахъ своихъ пришелъ къ выводамъ, очень близко соприкасавшимся съ моими собственными выводами о происхожденіи и національности Эрмитажнаго блюда, и потому я былъ, конечно, очень счастливъ, встрѣтивъ такую громадную поддержку моимъ мыслямъ со стороны извѣстнаго русскаго ученаго, такое косвенное подтвержденіе фактовъ, являвшихся результатомъ моихъ наблюденій надъ этимъ блюдомъ.

Замѣчу, что я придавалъ, при этомъ, особенное значеніе Эрмитажному блюду потому, что признавалъ его совершенно исключительнымъ среди множества другихъ серебряныхъ блюдъ Эрмитажа и иныхъ коллекцій. Я признавалъ его случайно появившимся теперь примѣромъ такого художественнаго производства, которое, повидимому, издревле существовало въ извѣстныхъ мѣстностяхъ Востока, но, по скудости уцѣлѣвшихъ до нашего времени образцовъ, мало или почти вовсе не было извѣстно европейскимъ археологамъ и восточникамъ и, покуда, еще не занимаетъ никакого мѣста на страницахъ исторіи искусства Востока. По моему мнѣнію, Эрмитажное блюдо даетъ возможность сдѣлать нѣсколько шаговъ впередъ для распознанія этого восточнаго стиля и изученія этого восточнаго производства.

Къ концу 1899 года существеннѣйшія части предпринятаго мною изученія Эрмитажнаго блюда были приведены къ настолько удовлетворительной, по моему мнѣнію, полнотѣ, что я счелъ возможнымъ представить свои соображенія на судъ русскихъ ученыхъ. Эти свои замѣтки я прочелъ въ засѣданіи Общества любителей древней письменности 31-го марта 1903 года.

I.Палеографія и орѳографія сирійскихъ надписей на серебряномъ блюдѣ съ христіанскими изображеніями Императорскаго Эрмитажа.

(Мнѣніе проф. П. К. Коковцева).

В. В. Стасовъ обратился ко мнѣ съ просьбой высказать мое сужденіе касательно сирійскихъ надписей на блюдѣ съ христіанскими изображеніями Императорскаго Эрмитажа, разобранныхъ уже и переведенныхъ проф. Д. А. Хвольсономъ въ «Матеріалахъ по археологіи Россіи, издаваемыхъ Императорской археологической комиссіею» (№ 22. С.-Петербургъ 1899 г.). Съ удовольствіемъ отвѣчая на этотъ обращенный ко мнѣ запросъ, я представляю здѣсь, въ дополненіе къ сказанному объ этихъ надписяхъ проф. Д. А. Хвольсономъ, результаты своего собственнаго, произведеннаго мною нарочно съ этой цѣлью, внимательнаго изслѣдованія надписей.

Касательно времени надписей я не въ состояніи, основываясь на однѣхъ палеографическихъ данныхъ, высказаться съ какой-либо опредѣленностью. Мнѣ кажется, что пока это даже невозможно. Палеографія сирійскихъ надписей, въ противоположность палеографіи сирійскихъ рукописей, находится еще, можно сказать, въ зачаточномъ состояніи и располагаетъ слишкомъ ничтожнымъ числомъ болѣе или менѣе твердо установленныхъ фактическихъ данныхъ. Въ какомъ положеніи въ настоящее время стоить дѣло въ этой области семитической эпиграфики, можно ясно видѣть изъ слѣдующихъ поучительныхъ словъ лучшаго знатока сирійской эпиграфики, проф. Захау, высказанныхъ имъ по поводу трехъ найденныхъ имъ въ Карьетенѣ (въ Сиріи) надписей. Я привожу ихъ въ интересахъ дѣла іи extenso: «Rücksichtlich der Schrift ist zu bemerken, dass C und А das gewöhnliche Estrangelo ohne besonders characteristische Merkmale bieten. Dagegen sind in B die Formen des Alef und Tau insofern beachtenswerth, als die erstere bereits die Stufe des Serto, der Jacobitischen Cursive, darstellt… Während nun aber die Kriterien der Schrift fiir die Beurtheilung von Handscliriften relativ sichere Schlussfolgerungen ermöglichen, halte ich въ fiir bedenklich dieselben in gleicher Schärfe auf Inschriften anzuwenden, weil wir hier der Contrôle durch ein umfangreiches VergleiclisMaterial ermangeln und immerhin die Möglichkeit im Auge behalten müssen, dass fiir Inschriften die ältere Schrift länger im Gebrauch geblieben sein kann als im Gebrauch der Schreiber von Handschriften. Auf alle Fälle dürften А und C älter sein als das 9. christliche Jahrhundert, B dagegen etwas jünger». Такимъ образомъ, единственно возможной при настоящемъ положеніи дѣла датировкой надписи, писанной обыкновеннымъ и не представляющимъ никакихъ особенно характерныхъ признаковъ эстрангело, проф. Захау считаетъ, повидимому, только датировку до или послѣ IX-го вѣка, смотря по тому, въ какой степени данное эстрангело приближается къ серто, или яковитскому письму. Надписи на блюдѣ Императорскаго Эрмитажа писаны, на мой взглядъ, именно такимъ обыкновеннымъ и не представляющимъ никакихъ особенно характерныхъ чертъ эстрангело. За исключеніемъ неустойчивости почерка и нѣкоторой неуклюжести формъ буквъ, единственной особенностью письма нашихъ надписей можно считать, пожалуй, начертаніе буквы h (), начертаніе, свойственное исключительно курсиву древняго эстрангело V—VII вѣковъ и обычное въ позднѣйшемъ письмѣ сирійцевъ, какъ въ такъ называемомъ яковитскомъ письмѣ (ееряю), такъ и въ ново-несторіанскомъ. Только курсивная форма буквы hё составляетъ, по моему мнѣнію, дѣйствительно характерную особенность эстрангело нашихъ надписей, такъ какъ другія буквы, рѣзко отличающіяся въ курсивномъ сирійскомъ письмѣ, напр. буквы алафъ (за исключеніемъ развѣ одного случая, см. ниже), далатъ и решъ, удержали на нашемъ блюдѣ свою древнюю, некурсивную форму. Если эта единственная особенность можетъ служить вообще палеографическимъ критеріумомъ, то она во всякомъ случаѣ не говорить въ пользу особенной древности надписей. По крайней мѣрѣ, фактическія данныя сирійской палеографіи скорѣе противъ этого. Курсивная форма буквы hё встрѣчается только въ тѣхъ, и слѣдуетъ прибавить, весьма немногихъ древнихъ рукописяхъ VI—VII вѣковъ, которыя писаны курсивомъ. Къ числу ихъ принадлежитъ напр. извѣстная рукопись 509 года по Р. Х. въ Британскомъ музеѣ (Wright, Catal. pl. IV) и нѣкоторыя другія. Большинство древнѣйшихъ рукописей писаны не курсивомъ, а болѣе крупнымъ и отчетливымъ письмомъ, — въ отличіе отъ курсивнаго его можно называть уставнымъ, — и буква he въ послѣднемъ имѣетъ, какъ извѣстно, иную, болѣе древнюю форму (). Не встрѣчается курсивное he и въ древнѣйшихъ датированныхъ сирійскихъ надписяхъ V—VI вѣковъ. Мы не находимъ его ни въ эдесской надписи 494 года (Zeitschr. d. Deutsch. Morgenl. Ges. XXXVI, 1882, стр. 159), ни въ трехъязычной надписи изъ Зебеда 512 года (Monatsber. d. königl. Preuss. Akad. d. Wiss. zu Berlin, 1882, стр. 180 слѣд.). Изъ датированныхъ надписей VIII вѣка, надпись изъ Учькилиссэ 766—767 года имѣетъ только уставную, не курсивную форму hё (Wedtasiat. Studien, 1. с.), но въ извѣстной двуязычной надписи изъ Си-нган-фу 781 года мы встрѣчаемъ и ту, и другую форму. Наконецъ, въ сирійско-несторіанскихъ надписяхъ изъ Семирѣченской области, большинство которыхъ относится къ XIII—XIV вѣкамъ, уже исключительно употребляется курсивная форма hё. Эти фактическія данныя палеографіи сирійскихъ надписей, касающіяся начертанія буквы hё, повидимому, указываютъ на весьма медленное распространеніе курсивнаго эстрангело въ эпиграфическихъ памятникахъ, сравнительно съ рукописями, и поэтому скорѣе могутъ говорить въ пользу болѣе поздней датировки нашихъ надписей, чѣмъ наоборотъ. Употребленное одинъ разъ начертаніе буквы алафъ, почти тожественное съ формой этой буквы въ яковитскомъ курсивѣ (о чемъ см. дальше), также не позволяетъ отнести наши надписи къ числу древнихъ. Я все же не рѣшился бы, однако, на этомъ основаніи категорически утверждать, что онѣ относятся, напримѣръ, приблизительно къ IX вѣку или около этого времени, а предпочелъ бы ограничиться пока однимъ безспорнымъ результатомъ изо всего вышесказаннаго, именно, что палеографическія данныя сами по себѣ не даютъ твердой опоры для опредѣленія древности сирійскихъ надписей на серебряномъ блюдѣ Императорскаго Эрмитажа.

Съ гораздо большею увѣренностью и опредѣленностью, мнѣ кажется, можно высказаться объ исполненіи надписей на нашемъ блюдѣ. Едва ли кто-либо рѣшится оспаривать тотъ фактъ, что наши надписи исполнены не только не художественно и не изящно; въ смыслѣ красоты письма, но даже просто грубо, а въ отношеніи орѳографіи до крайней степени небрежно. Бросается въ глаза также какая-то неувѣренность и шаткость въ начертаніи отдѣльныхъ буквъ, выражающаяся въ необыкновенномъ разнообразіи формъ для одной и той же буквы. Это обстоятельство, равно какъ и употребленіе въ одномъ случаѣ для буквы алафъ начертанія совершенно неизвѣстнаго въ сирійскомъ письмѣ какой бы то ни было эпохи, наводитъ на предположеніе, что писавшій наши надписи не твердо зналъ начертаніе сирійскихъ буквъ. Мы предоставляемъ всѣмъ судить самимъ о слѣдующихъ особенностяхъ, замѣчающихся въ исполненіи нашихъ надписей:

1) Три раза въ концѣ словъ опущена буква, безусловно необходимая, съ точки зрѣнія сирійской орѳографіи и грамматики. Именно, слова селибута, «распятіе» — въ правомъ медальонѣ, магіалайта («Магдалина») — въ лѣвомъ медальонѣ и кьямта («воскресеніе») — тамъ же, написаны съ опущеніемъ характерной для сирійской формы status emphaticus буквы алафъ, т. е. селибут, магдалайт и кьямт. Это опущеніе, конечно, можетъ быть объясняемо, въ двухъ первыхъ случаяхъ, недостаткомъ мѣста, а въ послѣднемъ словѣ, желаніемъ вырѣзавшаго надписи — оставить незадѣтымъ письменами изображеніе креста, въ верхній конецъ котораго упирается слово къямта. Но самый фактъ не говоритъ, во всякомъ случаѣ, въ пользу особеннаго усердія и старательности писавшаго, такъ какъ ясно показываетъ, что буквы вырѣзались не по предварительнымъ наброскамъ и на намѣченныхъ заранѣе мѣстахъ, а сразу на-удачу, какъ придется. При такомъ веденіи работы вполнѣ естественно, что вырѣзавшій постоянно рисковалъ не умѣстить сполна всѣ необходимыя буквы и слова на выбранномъ имъ мѣстѣ, и оказывался иногда въ необходимости сдавливать и сжимать до крайности слова (какъ это и случилось, напримѣръ, въ словѣ магдалайт), и даже опускать конечныя буквы словъ. Во всякомъ случаѣ, слѣдуетъ замѣтить, что такое неполное правописаніе упомянутыхъ сирійскихъ словъ производитъ весьма непріятное впечатлѣніе, приблизительно такое же, какое произвели бы на русскаго читателя начертанія: «распяті», «Магдалин» и «воскресені».

2) Менѣе бросается въ глаза, хотя тоже необычно, опущеніе буквы jодъ въ словѣ мешиха («Христосъ») — въ надписи между изображеніемъ апостола Петра и пѣтуха. Въ другомъ мѣстѣ, гдѣ еще встрѣчается это самое слово на нашемъ блюдѣ, именно въ верхнемъ медальопѣ, оно написано правильно съ jодъ.

3) Въ томъ же верхнемъ медальонѣ, съ правой стороны изображенія Спасителя, буква алафъ въ словѣ суллика («вознесеніе») имѣетъ совершенно необычайную въ сирійскомъ письмѣ форму, т. е., попросту сказать, написана наоборотъ. Мы уже говорили раньше, что въ нашихъ надписяхъ замѣчается большое разнообразіе формъ для почти всѣхъ буквъ. Особенно бросается въ глаза необыкновенное разнообразіе начертаній буквы алафъ, представленной не только въ цѣломъ рядѣ формъ типа древняго, не курсивнаго эстрангело, но даже одинъ разъ, именно въ упомянутомъ выше словѣ мешмха «Христосъ» — въ надписи у изображенія аностола Петра, въ своей курсивной, или такъ называемой яковитской формѣ. Возможно, что и въ словѣ тарнагла («пѣтухъ») — тамъ же, прямая черта, упирающаяся въ накидку на апостолѣ Петрѣ, представляетъ тоже не что иное, какъ своеобразное начертаніе буквы алафъ: съ увѣренностью этого сказать, однако, не рѣшаюсь. Слѣдуетъ прибавить, что такое же колебаніе, какъ въ самомъ начертаніи буквъ, замѣчается и въ соединеніи ихъ другъ съ другомъ. Часто буквы, обыкновенно не соединяемыя съ предыдущими и послѣдующими, въ вашихъ надписяхъ неправильно соединены со смежными съ ними, и наоборотъ такія буквы, которыя вообще въ сирійскомъ письмѣ соединяются съ другими, написаны отдѣльно.

4) Весьма замѣчательно написано два раза въ правомъ медальонѣ сирійское слово, обозначающее «разбойникъ», какъ бы мы его ни читали. Совершенно отчетливое начертаніе первой буквы допускаетъ здѣсь только два чтенія: или  — съ буквой ламадъ, или же  — съ буквой `ё. Но и въ томъ и другомъ случаѣ мы имѣемъ предъ собою невѣрную, ошибочную орѳографію, и никоимъ образомъ не литературную орѳографію соотвѣтствующихъ сирійскихъ словъ. Въ литературномъ языкѣ слово «разбойникъ» по-сирійски звучитъ и пишется или лестая (рѣдко леста), или гайяса. Такимъ образомъ, при первомъ изъ двухъ возможныхъ чтеній, котораго держался проф. Д. А. Хвольсонъ въ своей транскрипціи надписей, приходится признать, что лиса на нашемъ блюдѣ ошибочно написано вмѣсто леста, съ двойной неправильностью въ орѳографіи, т. е. со вставкой буквы jодъ и опущеніемъ буквы тетъ. При второмъ чтеніи, которое, какъ мы сейчасъ увидимъ, тоже можно отстаивать, придется допустить, что айяса стоитъ вмѣсто гайяса и что буква ё поставлена писцомъ по ошибкѣ вмѣсто буквы гамалъ. Которое изъ двухъ чтеній заслуживаетъ предпочтенія, при помощи палеографическихъ данныхъ рѣшить почти невозможно, такъ какъ обѣ буквы ё и ламадъ въ надписяхъ имѣютъ почти тожественное начертаніе. Мнѣ кажется, однако, что второе чтеніе, т. е. айяса (вмѣсто гайяса) имѣетъ болѣе за себя по той причинѣ, что единственная неправильность, съ которою приходится считаться въ этомъ случаѣ, т. е. употребленіе буквы `ё для передачи задне-язычнаго звука г, поддается все же объясненію и находитъ себѣ параллели, между тѣмъ какъ указанная выше двойная неправильность орѳографіи въ лиса, повторяющаяся при томъ два раза, остается безусловно непонятной, какъ отмѣтилъ уже и проф. Д. А. Хвольсонъ въ своей статьѣ о нашихъ надписяхъ. Необычайная съ перваго взгляда передача звука г, въ сирійскомъ текстѣ, съ помощью буквы свидѣтельствующая, конечно, о болѣе или менѣе одинаковомъ произношеніи обѣихъ буквъ, намъ хорошо извѣстна изъ сиро-несторіанскихъ надписей, найденныхъ около 10-ти лѣтъ тому назадъ въ Семирѣченской области и разобранныхъ въ свое время проф. Д. А. Хвольсономъ въ его извѣстныхъ работахъ, посвященныхъ этимъ надписямъ. Мы видимъ, тюркскія олова передаются здѣсь по-сирійски иногда совершенно такимъ же способомъ, напримѣръ, тюркское имя Кутлуг пишется или , и (т. е. съ буквой `ё); имя тагин пишется или , также и (съ буквой `ё). Если мы правы и спорная буква на блюдѣ Императорскаго Эрмитажа представляетъ дѣйствительно сирійское `ё, то правописаніе `айяса пріобрѣтаетъ крайне важное значеніе. Мы получаемъ нѣкоторую возможность сдѣлать вѣроятный выводъ касательно національности лица, вырѣзавшаго надписи на блюдѣ. Очевидно, что передать сирійское слово гайяса «разбойникъ» чрезъ айяса, т. е. ошибочно написать ё тамъ, гдѣ должна стоять буква гамаль, могъ только человѣкъ, произносившій болѣе или менѣе сходно обѣ буквы, иначе говоря, не умѣвшій правильно выговорить сирійское ё и произносившій эту своеобразную и характерную для семитическихъ языковъ гортанную какъ задне-язычное г или скорѣе какъ аффрикату . Такъ произносили, безъ сомнѣнія, сирійское ё писцы-тюрки Семирѣченскихъ надписей, передающіе, какъ мы видѣли, слово кутлуг и т. п. безразлично чрезъ , и т. д., и почти такъ произносятъ, какъ извѣстно, и теперь наши киргизы семитическое `айнъ въ арабскихъ словахъ и т. п.. Сирійцы, какъ и всѣ остальные семиты, за исключеніемъ арабовъ, очень рано (повидимому, еще въ до-христіанскую эпоху) утратили древне-семитическую аффрикату , первоначальное существованіе которой въ семитическихъ языкахъ можетъ быть, однако, многими данными доказано. Поэтому весьма невѣроятно, чтобы въ христіанскую эпоху какой-либо семитъ-сиріецъ могъ гдѣ-либо произносить сирійское `ё какъ аффрикату, или же какъ задне-язычный звукъ. Невѣроятно это уже a priori и опровергается тѣмъ хорошо извѣстнымъ фактомъ, что въ своей транскрипціи арабскихъ словъ никогда сирійцы не передавали аффрикаты черезъ `ё, чего естественно было бы въ такомъ случаѣ ожидать, а постоянно черезъ гамалъ. Настоящій сиріецъ-семитъ не могъ поэтому, мнѣ кажется, никоимъ образомъ передать слово гайяса чрезъ `айяса, какъ не могъ бы также онъ никогда написать, напримѣръ, кутлуг = или тагин = . Такимъ образомъ, если признать, что чтеніе `айяса заслуживаетъ предпочтенія передъ чтеніемъ лиса, то придется eo ipso допустить, что лицо, вырѣзавшее надписи на блюдѣ, не было сирійцемъ по происхожденію, а, повидимому, какимъ-то инородцемъ не-семитомъ, и скорѣе всего ближайшимъ родичемъ писцовъ-тюрковъ Семирѣченскихъ надписей, такъ какъ именно у послѣднихъ, какъ мы видѣли, документально установлено аналогичное произношеніе {Примѣръ такого же инородческаго произношенія семитическаго звука `аинъ представляетъ между прочимъ передача арабскаго черезъ греческое въ греко-арабскомъ библейскомъ фрагментѣ изъ Дамаска, сообщенномъ въ 1901 году въ Orientalistische Litteraturzeitung, № 10—12 (см. примѣры тамъ же на стр. 435—436: и т. п.). Для сирійскаго языка подобное произношеніе засвидѣтельствовано, помимо транскрипціи тюркскихъ словъ въ Семирѣченскихъ несторіанскихъ надписяхъ, съ одной стороны извѣстнымъ показаніемъ сирійскаго грамматика Баръ-Эбрея (въ XIII вѣкѣ), который говорятъ въ своей большой грамнатикѣ о «дурной» манерѣ произносить «мягкое гамалъ» (т. е. задне-язычный звонкій спирантъ) какъ ё и наоборотъ, усвоенной въ какомъ-то говорѣ западныхъ сирійцевъ (см. Merx, Historia artis grammaticae apud Syros, стр. 261; въ примѣръ такого произношенія приводится , "онъ дѣлаетъ = и т. п.), съ другой стороны армянской транскрипціей сирійскихъ текстовъ, недавно найденной профессоромъ Н. Я. Марромъ въ одной рукописи XIII вѣка (см. Н. Марръ, Тексты и разысканія ко армяно-грузинской филологіи, ч. I, стр. 24 и слѣд.). Сирійскій звукъ `ё передается здѣсь обыкновенно посредствомъ армянскаго ! (такъ транскрибируетъ Н. Я. Марръ задне-язычный спирантъ г), служащаго также, подобно греческому γ въ упомянутомъ выше греко-арабскомъ фрагментѣ, для передачи сирійскаго звука гамалъ, примѣры:

и т. п., но и и т. п. Не такимъ я точно инородческимъ произношеніемъ объясняется скорѣе всего замѣчательная орѳографія мандейскихъ словъ въ выраженіи «царская гордость» и «гордый» или «мощный» (= ?), которыхъ происхожденіе осталось загадочнымъ для профессора Нёльдеке (см. его Mandäische Grammatik, стр. 139 и 146).}.

5) Слово малаха («ангелъ») въ лѣвомъ медальонѣ, надъ изображеніемъ ангела, написано въ опрокинутомъ положеніи, или вверхъ-ногами. Это единственное слово въ нашихъ надписяхъ, для прочтенія котораго необходимо перевернуть все блюдо. Вырѣзавшаго заставила такъ поступить, по всей вѣроятности, большая трудность умѣстить, при прямомъ положеніи буквъ, оба длинныхъ алафа въ лѣвой части имѣющагося свободнаго мѣста. Мнѣ кажется, однако, что представившееся здѣсь затрудненіе легко могло бы быть обойдено путемъ укороченія обѣихъ длинныхъ буквъ, какъ это было сдѣлано по необходимости, напримѣръ, въ словѣ кабра («могила») около изображенія обоихъ стражей, или въ словѣ даніил («Даніилъ») около изображенія пророка Даніила. Можетъ быть, писавшимъ руководило въ данномъ случаѣ желаніе воспользоваться длинными буквами въ интересахъ заполненія письменами всего свободнаго пространства между изображеніями. Какъ бы то ни было, слово малаха написано, безъ сомнѣнія, крайне неудобно для прочтенія, сравнительно со всѣми остальными надписаніями нашихъ надписей.

6) Наконецъ, нельзя не отмѣтить нѣкоторой очевидной, если можно такъ выразиться, некультурности писавшаго, обнаруживающейся въ крайне наивномъ, чисто дѣтскомъ надписаніи къ изображенію пророка Даніила съ двумя львами внизу блюда. Представляется положительно непонятнымъ, почему, напримѣръ, нельзя было здѣсь сдѣлать какого-либо надписанія въ родѣ «Даніилъ со львами» или «Даніилъ и львы», и т. п. (срв. надписаніе надъ изображеніемъ отреченія апостола Петра). Вмѣсто того, вырѣзавшій помѣстилъ надъ однимъ изъ львовъ лаконическое надписаніе арья («левъ»), а надъ другимъ, въ наклонномъ положеніи (т. е. очевидно съ цѣлью показать, что надписаніе собственно относится къ изображенной вправо отъ льва человѣческой фигурѣ), такое же лаконическое и короткое надписаніе даніил «Даніилъ». Не придавая, конечно, особеннаго значенія этой частности, отдѣльно взятой, я тѣмъ не менѣе думаю, что при рѣшеніи спеціалистами интереснаго вопроса о происхожденіи нашего блюда, она можетъ, въ связи съ равными другими соображеніями, оказаться имѣющей нѣкоторое значеніе, и поэтому счелъ умѣстнымъ отвести ей здѣсь также мѣсто.

Резюмирую все вышесказанное:

1) Палеографическія данныя не даютъ никакой возможности судить о времени надписей на блюдѣ Императорскаго Эрмитажа, но присутствіе курсивныхъ начертаній не говоритъ въ пользу большой древности.

2) Исполненіе надписей слѣдуетъ признать небрежнымъ, нестарательнымъ.

3) Большое разнообразіе палеографическихъ формъ указываетъ на отсутствіе въ писавшемъ всякаго навыка и извѣстной опытности въ сирійскомъ письмѣ.

4) Правописаніе слова «разбойникъ», какъ ни читать стоящее здѣсь сирійское слово, неправильно и можетъ принадлежать только необразованному лицу. Если признать, что чтеніе «'айаса» заслуживаетъ предпочтенія, то писавшій не могъ быть по происхожденію настоящимъ сирійцемъ, т. е. сирійцемъ семитомъ, а какимъ-либо инородцемъ. Скорѣе всего слѣдовало бы признать въ немъ ближайшаго родича писцовъ-тюрковъ семирѣченскихъ сиро-несторіанскихъ надписей, т. е. лицо тюркскаго происхожденія.

II.

Главный характеръ мнѣній, высказанныхъ о серебряномъ блюдѣ Эрмитажа тремя русскими учеными въ ихъ изслѣдованіи состоялъ Въ томъ, что они приписывали ему происхожденіе «сассанидское», и считали, что оно было сдѣлано въ Персіи, сирійскимъ мастеромъ, несторіанцемъ.

Прочія же мнѣнія нашихъ изслѣдователей были разнообразны.

Профессоръ Д. А. Хвольсонъ говорилъ:

«Относительно формы письменъ на нашемъ памятникѣ можно сказать довольно смѣло, что она представляетъ старинное эстрангело, и болѣе всего подходитъ подъ характеръ письменъ сирійскихъ рукописей конца У-го и начала VI-го столѣтія» (стр. 1).

«Христіанство проникло въ Персію очень рано. Первое значительное преслѣдованіе христіанъ въ сассанндскомъ царствѣ произошло при Шапурѣ II-мъ, около 318 года. Одинъ изъ важнѣйшихъ сирійскихъ отцовъ церкви, Афраатъ, былъ современникомъ Шапура II-го. Нѣсколько персидскихъ епископовъ принимало участіе въ Никейскомъ соборѣ. Мервъ уже съ 334-го года былъ мѣстопребываніемъ епископа. Съ 431-го года, когда ученіе Несторіанское подверглось проклятію, большая часть многочисленныхъ приверженцевъ его удалилась въ Персію, гдѣ численность и вліяніе ихъ постепенно очень усилились (стр. 3).

Профессоръ Н. В. Покровскій говорилъ:

«Въ медальонѣ"Распятіе" типъ лица Христа близокъ къ сирійскому" (стр. 5).

«Въ сегментѣ надъ медальономъ «Воскресенія», мастеръ блюда помѣстилъ двухъ стражей, упавшихъ отъ страха на колѣна* (стр. 5).

«Присматриваясь къ подбору изображеній и трактованію сюжетовъ на разсматриваемомъ памятникѣ, нельзя не замѣтить, что съ той и другой стороны онъ близко подходитъ къ ампуламъ Мопцы… Ампулы Монцы вышли изъ Палестины… Возможно предполагать, что мастеръ, изготовлявшій наше блюдо, если не нашелъ подъ руками одной изъ подобныхъ ампулъ, то зналъ ихъ рисунокъ и перенесъ его на блюдо; а потому время происхожденія ампулъ (VI вѣкъ) можетъ быть признано показателемъ приблизительной древности и нашего блюда. Изготовлено ли это блюдо въ Палестинѣ, или въ предѣлахъ нынѣшней Персіи, опредѣлить съ точностью трудно; впрочемъ, въ виду значительныхъ слѣдовъ варварскаго стиля на немъ, вѣрнѣе, кажется, послѣднее» (стр. 6).

Я. И. Смирновъ говорилъ:

«Издаваемое теперь блюдо принадлежитъ къ числу многочисленныхъ серебряныхъ блюдъ и иныхъ сосудовъ, столь часто находимыхъ въ Сѣверо-Восточной Россіи, куда они занесены были по Волгѣ и ея притокамъ изъ Персіи и Месопотаміи, въ обмѣнъ на мѣха, которыми арабскіе купцы вели оживленную торговлю» (стр. 7).

«Мастеръ издаваемаго нынѣ блюда не только исказилъ своей варварской работой тѣ греческіе оригиналы, а можетъ быть, уже и сирійскія имъ подражанія, съ которыхъ онъ работалъ, но и внесъ во многихъ случаяхъ отдѣльныя детали, заимствованныя имъ изъ искусства сассапидскаго. Блюдо это представляетъ, слѣдовательно, не точную копію съ греческаго оригинала, а переработку его сирійскимъ мастеромъ на Персидской почвѣ, а потому оно, если и не имѣетъ никакого художественнаго достоинства, то получаетъ особый историческій интересъ, и притомъ не только для исторіи сирійскихъ христіанъ, но и для исторіи греческой иконографіи, такъ какъ нѣкоторыя изъ его изображеній представляютъ весьма интересныя уклоненія отъ извѣстныхъ нынѣ памятниковъ» (стр. 8).

«Надписи вырѣзывалъ самъ мастеръ, и слѣдовательно онъ былъ сиріецъ» (стр. 11).

«Возможно предположеніе, что все блюдо скопировано, цѣликомъ, совершенно безграмотнымъ мастеромъ, съ другого подобнаго блюда, можетъ быть гораздо лучшей работы» (стр. 11).

«Изображенія сторожей у гробницы можно было опустить вовсе: они представляютъ нарушеніе законовъ композиціи самымъ присутствіемъ своимъ…» (стр. 15).

«Недостатки въ общей композиціи блюда позволяютъ предполагать, что композиція эта была самостоятельнымъ дѣломъ сирійскаго мастера» (стр. 15).

«Крайняя ремесленная грубость работы не позволяетъ требовать сознательнаго смысла отъ каждой детали, какъ это въ правѣ были бы мы дѣлать, если бы имѣли предъ собою тщательную художественную работу…» (стр. 15).

«Немногочисленность греческихъ памятниковъ соотвѣтствующаго содержанія, извѣстныхъ намъ отъ того времени, къ которому относится блюдо, не даетъ права, въ весьма существенныхъ отъ нихъ отличіяхъ, являющихся во всѣхъ трехъ главныхъ изображеніяхъ сирійскаго блюда, видѣть несомнѣнныя черты мѣстнаго или національнаго происхожденія: только нѣкоторыя, чисто внѣшнія детали могутъ быть объясняемы вліяніемъ сассанцдскаго искусства; оригинальныя же композиціи трехъ главныхъ сценъ могли быть и копіями съ неизвѣстныхъ намъ пока греческихъ изводовъ…» (стр. 16).

По моему мнѣнію, всѣмъ этимъ положеніямъ далеко не достаетъ полной и твердой убѣдительности. Всѣ они вызываютъ протестъ и приводятъ, при ихъ подробномъ разсмотрѣніи, къ совершенно инымъ заключеніямъ.

Обращаясь, ранѣе всего, къ общимъ соображеніямъ о фактурѣ, никакъ не слѣдуетъ приходить къ убѣжденію, что тамъ, гдѣ существуетъ крайняя грубость работы, нельзя ожидать сознательнаго смысла отъ каждой детали. Нельзя такъ поспѣшно и презрительно отвертываться отъ тѣхъ или другихъ предметовъ, коль скоро въ нихъ присутствуетъ грубость и неумѣлость. Грубость и неумѣлость — качества печальныя, нежелательныя, но все-таки и при ихъ присутствіи можетъ оказаться что-то важное и интересное въ подлежащихъ нашему разсмотрѣнію предметахъ. Нельзя все кажущееся страннымъ, необычнымъ, непонятнымъ, истолковывать только грубостью и безсмысліемъ работника или мастера. Конечно, грубость работы еще необразованнаго, дикаго и варварскаго человѣка въ самой значительной степени искажаетъ формы представляемыхъ имъ предметовъ, но самая сущность этого предмета все-таки бываетъ, при этомъ, очень часто вѣрно схвачена въ самыхъ главныхъ, характерныхъ чертахъ. Это самое мы встрѣчаемъ въ рисункахъ маленькихъ дѣтей. И тѣ, и другіе, дѣти и дикіе, рисовать правильно и вѣрно еще не умѣютъ: карандашъ, грифель, перо, кисть, игла, ножикъ, булавка, гвоздь, служащіе имъ орудіями для ихъ изображеній, еще не слушаются ихъ намѣреній, глаза и руки, и даютъ имъ возможность дѣлать очертанія только бѣдныя, безграмотныя, часто безобразныя и каррикатурныя. Но какъ у дикаря, такъ и у ребенка, вниманіе уже возбуждено, наблюдательность — тоже, и эти оба качества, очень часто, оказываются такъ тонки, такъ изощрены, что въ значительной степени приближаются къ вниманію и наблюдательности человѣка культурнаго, развитого и образованнаго. Складъ тѣла — то большого, то малаго, — его особенности, голова, черепъ, грудь, руки, ноги, поза фигуры, движеніе, дѣйствіе, одежда съ ея подробностями, вся внѣшняя обстановка, домъ, комната, деревья, животныя — все это очень хорошо видитъ, внимательно разсматриваетъ дикарь и ребенокъ, и старается все это выразить. Выражаетъ-то онъ неумѣло, безграмотно, но выражаетъ никакъ не «безсмысленно», и всегда можно понять, что онъ видѣлъ и что хотѣлъ сказать въ своемъ рисункѣ, очень «смысленно» и «послѣдовательно». Въ Эрмитажномъ блюдѣ мы встрѣчаемъ именно это самое явленіе. Имъ нельзя пренебрегать, и поэтому, мнѣ кажется, никакъ нельзя сказать, чтобы грубость изображенія отнимала у зрителя средство судить о существеннѣйшихъ и характернѣйшихъ деталяхъ представленныхъ предметовъ. Напротивъ, эти «детали», не взирая на всю нескладность и неумѣлость рисунка, даютъ намъ иногда (какъ я попробую, изложить въ слѣдующемъ далѣе текстѣ) очень значительный и характерный матеріалъ для обсужденія. Иногда бываетъ, что «тщательная художественная работа» даетъ даже вѣрнаго матеріала гораздо менѣе, чѣмъ работа дикаря и ребенка. Это можетъ показаться страннымъ «парадоксомъ», — но только на первый взглядъ. При болѣе пристальномъ разсмотрѣніи, правда окажется, можетъ быть, на сторонѣ «парадокса». Тотъ фактъ, про который я говорю, происходитъ не всегда, а лишь иногда, и именно тогда, когда культурная, образованная, «тщательная художественная работа» идеальничаетъ, выдумываетъ то, что автору ея вэбредеть на умъ, и изображаетъ не то, что глаза его видятъ, а то, что внушаетъ ему выучка, система, художественныя систематическія привычки, рабство передъ «стилемъ», преднамѣренность школы и преданія. Наивная же и грубая работа ребенка или дикаря иногда вполнѣ вѣрно передаетъ то, что хотя и видѣлъ, но пропускалъ мимо глазъ и умышленно передѣлывалъ по своему цивилизованный зритель-художникъ.

Съ другой стороны, никакъ не слѣдуетъ останавливаться на мысли, что если до нашего времени уцѣлѣло слишкомъ мало памятниковъ котораго-нибудь старѣйшаго искусства, напримѣръ, византійскаго или вообще древне-христіанскаго искусства, то мы лишены возможности рѣшить вопросъ о «мѣстномъ или національномъ» происхожденіи загадочнаго предмета. Вольно же начинать разсмотрѣніе такихъ художественныхъ созданій, напр., нашего блюда, съ такихъ «оригиналовъ, которые бытъ можетъ служили оригиналами, но которыхъ мы не знаемъ и не видѣли». Гораздо вѣрнѣе и прочнѣе будетъ, авось-либо, начинать наше разсмотрѣніе съ фактовъ, еще существующихъ, съ того, что мы видимъ и знаемъ, можемъ изучать въ настоящую минуту, а также съ фактовъ, являющихся какъ бы продолженіемъ и потомками прежнихъ древнихъ фактовъ, и потому проявляющихъ значительныя черты сродства и сходства съ изслѣдуемымъ предметомъ. Далекіе «оригиналы» далекихъ прошедшихъ временъ и народовъ, насильственно привлекаемые къ допросу ненужному и къ свидѣтельству невозможному, могутъ только сбивать съ толку и наводить на ложную, напрасную дорогу.

Обиліе блюдъ, несомнѣнно сассанидскихъ, находимыхъ у насъ въ пермскомъ краѣ, заставило нашихъ изслѣдователей пріурочить и новое пермское блюдо — къ числу всѣхъ остальныхъ сассанидскихъ. Но для такихъ заключеній еще не было достаточныхъ поводовъ.

Блюдо могло быть сдѣлано однимъ человѣкомъ, а надписи на немъ — могли быть прибавлены другимъ, въ другое время, и въ другомъ мѣстѣ. Но если даже допустить, что и блюдо и надписи были выполнены однимъ и чѣмъ же человѣкомъ, въ одномъ и томъ же мѣстѣ, въ одно и то же время, — все-таки изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы оно было непремѣнно сирійское. Кромѣ языка, нужны здѣсь доказательства, идущія отъ изученія представленныхъ на немъ предметовъ. А этого-то именно сдѣлано и не было. Сирійскій характеръ, стиль и сущность изображенныхъ на блюдѣ предметовъ ничуть не были изучены и доказаны. Съ другой стороны, кромѣ общаго предположенія о сассанидской работѣ блюда, на томъ только основаніи, что много другихъ, подобныхъ же по величинѣ и формѣ блюдъ пришли изъ того-же пермскаго края — никакихъ другихъ доказательствъ его происхожденія изъ сассанндскихъ мѣстностей и изъ сассанидскихъ ремесленныхъ рукъ, также представлено не было. Значитъ, такая работа разсмотрѣнія оставалась еще впереди. Ее надо произвести.,

III.

Намъ говорятъ: Эрмитажное блюдо — сирійское. Но если такъ, то, естественнымъ образомъ, мы должны встрѣтить въ немъ множество разнообразныхъ сирійскихъ элементовъ.

Сирійскими должны были явиться здѣсь, у изображенныхъ тучъ человѣческихъ фигуръ, и раса вообще, и въ частности складъ тѣла, и черепъ, и лицо, со всѣми частями его, и одежда, и всякія подробности внѣшней ихъ обстановки. Находимъ-ли мы это въ дѣйствительности?