Первая гроза (Стечкина) — ДО

ПЕРВАЯ ГРОЗА

РАЗКАЗЪ.

I.

Въ 186— году, мнѣ, по дѣламъ, пришлось быть на родинѣ моей въ Т—ской губерніи. Я воспользовался случаемъ чтобы навѣстить моего школьнаго товарища и пріятеля, Андрея Алексѣевича Пронина, который недавно получилъ очень порядочное наслѣдство и изъ скромнаго судебнаго слѣдователя, весьма тяготившагося своей безпокойною обязанностью и все имущество котораго состояло изъ маленькой, заложенной деревушки, успѣлъ превратиться въ богатаго помѣщика.

Новое имѣніе его, сельцо Парашино, оказалось далеко не живописнымъ. Довольно большая деревня вытянулась на совершенно ровной мѣстности и бурое, некрасивое однообразіе крестьянскихъ избъ не прерывалось ни малѣйшимъ клочкомъ зелени, даже и огороды были еще пусты, когда я пріѣхалъ туда. Только нѣсколько тощихъ ивъ стѣснились на берегу небольшаго прудика, но онѣ своимъ видомъ лишь усиливали невеселое впечатлѣніе всего ландшафта, который дополнялся недавно вслаханымъ яровымъ полемъ, чернѣвшимъ вправо отъ деревни, насколько охватывалъ взглядъ. Налѣво виднѣлась часть озимаго поля, покрытаго низенькими зеленями.

Не скрасилъ Парашина и новенькій, съ иголочки, господскій домъ, построенный нѣсколько поодаль, на мѣстѣ прежняго, завалившагося, холоднаго флигелька о двухъ комнаткахъ, назначавшагося на случай чрезвычайно рѣдкаго пріѣзда владѣльцевъ. Вокругъ новаго дома было немного пусто: окружавшія его службы еще строились, а большой садъ былъ разведенъ такъ недавно что пока нисколько не выполнялъ своего назначенія, и тѣни не давалъ, и виду отъ него было мало пользы.

На крыльцѣ меня встрѣтилъ Максимъ, старый лакей Пронина, его бывшій крѣпостной, помнившій своего барина еще въ пеленкахъ. Онъ ничего не перемѣнился съ тѣхъ поръ какъ я видѣлъ его въ послѣдній разъ. Та же сгорбленная фигура съ лысою головой на короткой шеѣ и съ плохо слушающейся нижнею губой, тотъ же старомодный сюртукъ, съ которымъ онъ никакъ не могъ разстаться и по образцу котораго передѣлывалъ получаемое отъ барина платье.

— Что, Максимъ, дома Андрей Алексѣевичъ?

— Никакъ нѣтъ-съ. Изволили на охоту уйти и Грачевскаго мужичка прислали: дома, говоритъ, кушать не будутъ.

— Жаль! Я такъ умираю съ голода.

— Кого-съ?

— Ѣсть мнѣ хочется. Нельзя ли хоть закусить?

— Да я ужь и не знаю. Окромѣ вчерашняго жаркаго… Баринъ вѣдь съ утра ушли.

— Ну хоть вчерашняго жаркаго, да сыру, если есть. Да умыться дай.

Пока старикъ возился и, по своему обыкновенію, громогласно вздыхалъ: «Охъ, Господи, Боже Ты мой!» я обошелъ всѣ комнаты. Обои, мебель, портьеры — все было ново и свѣжо. Пронинъ видимо не собирался щегольнуть оригинальностью убранства: каждая вещь стояла такъ какъ она стоитъ и въ сотнѣ другихъ домовъ; но за то не было и безвкусныхъ затѣй. Изъ дома я перешелъ въ садъ и подробно осмотрѣлъ газоны съ группами молодыхъ деревьевъ въ англійскомъ вкусѣ. Времени было довольно. Максимъ ничего не умѣлъ дѣлать скоро и прошло добрыхъ три четверти часа, прежде чѣмъ онъ позвалъ меня умываться и доложилъ что кушать готово.

Я сѣлъ за столъ, а старикъ, который, былъ страшно любопытенъ и въ особенности охотникъ поразказать свѣженькую новость, прислонился къ притолкѣ и привѣтливо скосивъ губы, причемъ одинъ глазъ совсѣмъ почти зажмурился, началъ выспрашивать у меня что я подѣлывалъ, да какъ это все тамъ въ Петербургѣ. Но остатки жаркаго были такъ миніатюрны что я только раздразнилъ аппетитъ и не чувствовалъ позыва къ разговорчивости. Максимъ остался недоволенъ, замолчалъ, нахмурился и сталъ съ суровымъ видомъ убирать со стола. Я подошелъ къ окну, поглядѣлъ какъ на дворѣ одинъ замазанный мальчишка отнималъ у другаго полузадушеннаго галченка, а третій, совсѣмъ маленькій, валялся на дорожкѣ; земля набилась ему въ ротъ и въ носъ, и онъ кричалъ благимъ матомъ.

Отъ нечего дѣлать я принялся удивляться новому образу жизни моего пріятеля.

Не странно ли въ самомъ дѣлѣ что человѣкъ всегда цѣнившій выше всего свое милое far niente и совершенно не умѣющій стрѣлять, охотится въ маѣ, въ запрещенное закономъ время? Поразузнать у Максима.

Я вышелъ въ переднюю. Старикъ лѣниво приподнялся со стула, зѣвнулъ, прикрывшись рукой, наклонилъ нѣсколько на сторону свою голову съ прилизанными клочками рѣдкихъ сѣдыхъ волосъ и равнодушно глядя куда-то, ждалъ пока его спросятъ.

— А что, Максимъ, скоро воротится твой баринъ?

— Кого-съ?

— Скоро вернется Андрей Алексѣевичъ?

— Не могу знать-съ.

— И часто это онъ не обѣдаетъ дома?

— Да вотъ ужь, почитай, другую недѣлю каждый день на охоту уходятъ, такъ оно, извѣстно, иной разъ и не кушаютъ дома. А то такъ къ Грачевской барынѣ зайдутъ.

Онъ усмѣхнулся, какъ бы давая понять что знаетъ кое-что, да ужь только не прогнѣвайтесь, надо было его давеча задобрить чтобъ онъ теперь пустился въ объясненія.

Видя что отъ него въ данную минуту ничего не добьешься, я опять ушелъ въ садъ. Максимъ поглядѣлъ мнѣ вслѣдъ съ непередаваемымъ выраженіемъ въ лицѣ, опустился со вздохомъ на стулъ, зѣвнулъ, перекрестилъ ротъ, и когда я проходилъ мимо окна передней, онъ уже дремалъ съ отвисшею губой.

День только начиналъ клониться къ вечеру; было жарко, несмотря на первую половину мая. Народъ еще не возвращался съ поля и по пустой дорогѣ только изрѣдка дребезжа проѣзжала телѣга. Я сталъ ходить по солнцу, такъ какъ тѣни не имѣлось.

— Борисъ Михайловичъ, дружище! раздался вдругъ на балконѣ сильный, добродушный голосъ и я увидѣлъ коренастую фигуру Пронина, поспѣшно сбѣгающаго съ лѣстницы.

Надо вамъ сказать что другъ мой Андрей Алексѣевичъ далеко не взялъ красотой. Мелкія черты его полнаго лица какъ-то расплылись и несмотря на выраженіе ума и доброты, оно даже нѣсколько смѣшно. Роста онъ небольшаго, сложенъ крѣпко и неуклюже. Даже его густые, вьющіеся волосы пепельнаго цвѣта лежатъ всегда крайне неграціозно. Сбѣгая съ лѣстницы, онъ былъ поразительно похожъ на торопящагося медвѣдя.

— Постой-ка, любезнѣйшій, сказалъ я какъ только мы обнялись, — пожалуйте на расправу. Я тутъ совсѣмъ теряюсь въ догадкахъ: ты, въ маѣ, проводишь цѣлые дни на охотѣ, и я пріѣхавъ къ тебѣ какъ къ порядочному человѣку, принужденъ ѣсть Богъ вѣсть какую дрянь, потому что барина дома нѣтъ и они сегодня у себя кушать не будутъ, вслѣдствіе чего обѣда вовсе не готовили.

Пронинъ сконфузился.

— Извини, милый мой, я право никакъ не ожидалъ тебя, забормоталъ онъ. — Ну, что, какъ здоровье Софьи Петровны?

— Нѣтъ, нѣтъ, объ этомъ послѣ. А ты прежде всего скажи мнѣ какъ прикажешь объяснить эти чудеса?

— Да помилуй, никакихъ чудесъ нѣтъ. Я просто пошелъ прогуляться.

— А ружье?

— Ну, ружье взялъ на всякій случай, если попадется какая птица. Въ молодомъ лѣсу встрѣтился съ Петрушей Ольхинымъ; онъ зазвалъ меня къ нимъ обѣдать. Я и велѣлъ проѣзжавшему мужику сказать людямъ чтобы меня не ждали къ обѣду. Вотъ почему тебя и покормили такъ плохо. А теперь мнѣ опять надо къ нимъ: Пелагея Васильевна просила непремѣнно сейчасъ же воротиться. Ты, конечно, тоже поѣдешь со мной?

— Ну, нѣтъ, Андрей Алексѣевичъ. Я, пожалуй, готовъ даже вѣрить вашему не совсѣмъ правдоподобному объясненію, но ѣхать съ вами къ Пелагеѣ Васильевнѣ.... pardon, это выше силъ моихъ. Я предпочту скорѣе просидѣть двое сутокъ съ глазу на глазъ съ Максимомъ и слушать его «кого-съ?» нежели провести часъ съ почтеннѣйшею Пелагеей Васильевной. Кстати, какого рода ея теперешняя idée fixe? Въ послѣдній разъ она, я помню, бредила медициной и разказывала мнѣ о какомъ-то маслѣ изъ комариныхъ жалъ, которое помогло Ѳедосьѣ Сидоровнѣ, тетушкѣ какой-то неизвѣстной мнѣ Натальи Ивановны.

— Не хорошо. Ты не справедливъ къ Пелагеѣ Васильевнѣ. Она дама почтенная и очень умная, хоть и имѣетъ нѣкоторыя странности. Да къ тому же она теперь не одна; у нея гоститъ ея тетка, то-есть вдова ея дяди, съ внучкой.

Я не могъ не разсмѣяться.

— Вотъ оно что! Такъ бы и говорилъ, а то охота, прогулки съ ружьемъ на всякій случай, почтенная дама съ нѣкоторыми странностями и т. д.

Надо было видѣть смущенную физіономію Андрея Алексѣевича.

— А что, хороша она? спросилъ я его.

— Очень.

— Ну, въ такомъ случаѣ, я ѣду. Хоть мое дѣло тутъ и сторона, но мнѣ любопытно посмотрѣть на твой вкусъ! по правдѣ сказать, я въ душѣ не на шутку боялся остаться опять съ Максимомъ и его безпрестаннымъ: «кого-съ?»

Не прошло четверти часа какъ мы, оправивъ свой костюмъ, садились въ кабріолетъ. У меня подъ ногами оказалось что-то обернутое рогожкой.

— Что это такое? спросилъ я Пронина.

— Это Пелагея Васильевна просила привезти на показъ буравъ. У нея тамъ строится загородка, такъ этимъ скорѣе и лучше дѣлать ямки.

— О Боже! Такъ вотъ о чемъ мы будемъ имѣть удовольствіе бесѣдовать сегодня. Право, меня страхъ беретъ.

Я даже было вернулся на крыльцо.

— А какъ зовутъ ея внучку? обратился я къ Пронину.

— Да она ей вовсе не внучка.

— Ну, все равно, какъ зовутъ внучку ея тетки?

— Нона Николаевна.

Не умѣю сказать, подѣйствовало ли тогда на меня это немного странное имя, или уже очень устрашился я Максима, но только я рѣшительно сѣлъ и мы поѣхали.

II.

Пелагея Васильевна Ольхина, Грачевская барыня, какъ звалъ ее Максимъ, была точно дама почтенная и даже пожалуй не глупая, но, благодаря своимъ странностямъ, она пріобрѣла во всемъ околодкѣ незавидную репутацію чудачки. Характеръ у нея былъ увлекающійся и все тщедушное существо ея бывало обыкновенно проникнуто одной какою-нибудь мыслію. Приходило ей, напримѣръ, въ голову заняться агрономіей: выписываются книги, машины; гостиная завалена образцами хлѣбныхъ сѣмянъ; сама Пелагея Васильевна разъѣзжаетъ по своимъ владѣніямъ, вырѣзываетъ въ разныхъ мѣстахъ собственноручно по куску земли, подвергаетъ эту землю химическому анализу, по особенному, ей самой изобрѣтенному, способу, и потомъ толкуетъ всѣмъ знакомымъ что вотъ подлѣ такой-то вершинки у нея почва пропитана натромъ, а что въ землѣ взятой изъ двухъ десятинъ примыкающихъ къ парку, она замѣтила присутствіе сѣры и серіозно полагаетъ что если покопаться хорошенько, такъ въ Грачевкѣ можно будетъ открыть сѣрные источники. Нужно ли прибавлять что Пелагея Васильевна весьма затруднилась бы отвѣтить на вопросъ что такое натръ? По счастію никто ей таковаго не предлагаетъ и испуганные гости думаютъ только о томъ какъ бы имъ поскорѣе раскланяться. А тамъ прошелъ мѣсяцъ и, глядишь, объ агрономіи нѣтъ уже и помина, а наша барыня бредитъ еще чѣмъ-нибудь. Понятно что при такой безалаберности, дѣла Пелагеи Васильевны, несмотря на большое состояніе, были очень запутаны. Управляющій кралъ и ничего не дѣлалъ; въ хозяйствѣ и въ домѣ царствовалъ величайшій безпорядокъ.

Одна только страсть никогда не покидала ее, страсть коверкать имена на иностранный ладъ. При этомъ она не довольствовалась переводомъ, а просто замѣняла ихъ совсѣмъ другими, руководствуясь внушеніями собственнаго вкуса. Такъ покойнаго мужа своего она звала Samuel, а онъ былъ просто-на-просто Семенъ Ѳедоровичъ; дочку свою, названную въ честь бабушки Варварой, она переименовала въ Берту и видѣла уже въ ней героиню какой-то фантастической эпопеи; но, къ несчастію, а можетъ-быть и къ счастію, маленькая Берта прожила только три мѣсяца, благодаря особенной системѣ воспитанія, придуманной ея изобрѣтательною маменькой.

Самое себя Пелагея Васильевна окрестила было Поликсеной, но скоро принуждена была отказаться отъ поэтическаго имени; прислуга совершенно исказила его. Съ горя она удовольствовалась Паулой, что произносилось Пала Васильевна.

Мы съ Пронинымъ нашли ее въ гостиной, красивой комнатѣ, убранной со вкусомъ, но весьма плохо прибранной. Она сидѣла на диванѣ и суетливо перебирала какіе-то планы и рисунки. Маленькое, худенькое личико ея имѣло обычное озабоченное выраженіе; Жидкіе, съ просѣдью, волосы были повязаны черною кружевною косыночкой, съѣхавшей нѣсколько на сторону. Я не видалъ ее четыре года и она за это время успѣла совершенно сморщиться. Подлѣ нея сидѣла въ креслѣ старушка лѣтъ около семидесяти, еще бодрая и даже красивая; какъ оказалось, ея тетка. Спокойное выраженіе ея добродушнаго, довольно полнаго лица и плавныя движенія рукъ, занятыхъ чулкомъ, составляли разительный контрастъ съ болѣзненною торопливостью хозяйки.

Увидавъ меня, Пелагея Васильевна вскрикнула, побросала планы и побѣжала ко мнѣ на встрѣчу.

— Васъ ли я вижу, cher М. Bernard?! ахнула она. — Вѣдь вы позволите мнѣ называть васъ такъ, по старой памяти; n’est-ce pas?

И не давъ мнѣ выговорить ни слова, она схватила меня за руку, потащила къ теткѣ и принялась рекомендовать.

Прасковья Ивановна, не понимая ни слова по-французски, не сообразила что Mme Volgine — это она сама, а что M. Bernard’омъ можетъ зваться православный христіанинъ, и, поклонившись мнѣ, пожелала узнать объ имени и отчествѣ. Я поспѣшилъ удовлетворить ея законному любопытству. Старушка замѣтила на это: «Такъ, такъ, батюшка», и сочла нужнымъ предложить мнѣ еще нѣсколько вопросовъ: какъ зовутъ моихъ родителей? Живы ли они, или померли, и какъ давно? чѣмъ я занимаюсь? какой имѣю чинъ? и т. д. Я обстоятельно отвѣтилъ на каждый изъ этихъ вопросовъ, зная что старуха, дѣлая ихъ, исполняетъ, по своему мнѣнію, неизбѣжный долгъ вѣжливости. Прасковья Ивановна слушала меня очень внимательно, мѣрно перебирая спицами.

Но у Пелагеи Васильевны рука такъ и протягивалась къ планамъ. Наконецъ она не выдержала, прервала меня и пустилась излагать свои мнѣнія о сходствѣ швейцарской архитектуры съ русскою. У меня даже голова закружилась. По счастію Пронинъ напомнилъ ей о буравѣ и мы всѣ вышли на дворъ, посмотрѣть какъ онъ дѣйствуетъ. Пелагея Васильевна и Пронинъ подошли къ строющейся загородкѣ, гдѣ послѣдній тотчасъ собственноручно принялся сверлить яму для столба. Я посмотрѣлъ на нихъ нѣсколько минутъ и лотомъ вернулся на крыльцо къ Прасковьѣ Ивановнѣ.

Она сидѣла на верхней ступенькѣ, внимательно глядя на дорогу; когда я подошелъ, она встала чтобы пропустить меня.

— На что вы такъ пристально смотрите, Прасковья Ивановна? спросилъ я ее.

— Да вотъ Нонушка не ѣдетъ, произнесла она съ разстановкой. — Охъ, ужь этотъ мнѣ Петруша съ своими катаньями! Нешто онъ смыслитъ что дитя можетъ умориться. Посмотрите-ка, батюшка, что это тамъ, какъ будто пыль? прибавила она послѣ короткаго молчанія.

— Это, кажется, телѣжка.

— Ну, слава Богу!

Прасковья Ивановна перекрестилась и лицо ея просіяло.

Нѣсколько минутъ спустя къ крыльцу подкатила маленькая щегольская телѣжка въ одну лошадь. Съ нея проворно соскочилъ сынъ Пелагеи Васильевны, гимназистъ съ едва пробивающимися усиками, и высадилъ красивую дѣвушку лѣтъ двадцати, въ простенькомъ синемъ холстинковомъ платьѣ.

— Ну что, Нонушка, уморилась ты, моя красавица? спросила Прасковья Ивановна, развязывая кисейный платочекъ, которымъ была покрыта голова дѣвушки, причемъ мнѣ бросилась въ глаза роскошная, волнистая коса, отливавшая яркимъ золотомъ.

— Ничего, бабушка, весело возразила дѣвушка, — мы такъ славно прокатились.

Она нѣжно поцѣловала старушку и побѣжала вверхъ по лѣстницѣ.

Бабушка поплелась за нею, бормоча:

— Вѣдь вздумаетъ теперь, чего добраго, холодною водой умываться. Нѣтъ того чтобъ огуречнымъ молокомъ или сливками съ водкой.

Петруша между тѣмъ усѣлся на крыльцѣ, закурилъ папироску и нетерпѣливо крикнулъ:

— Ну что же чаю, мамаша.

Восклицаніе это заставило Пелагею Васильевну прекратить дальнѣйшіе опыты надъ буравомъ и воротиться домой.

— Сейчасъ, сейчасъ, потерпи минуточку, Пьеръ, робко залепетала она, поспѣшно взбираясь на лѣстницу и поправляя на ходу свалившуюся косыночку.

Пелагея Васильевна побаивалась-таки сына, который обращался съ нею не слишкомъ почтительно. Характеръ его былъ съ дѣтства испорченъ безобразнымъ воспитаніемъ, съ рѣзкими переходами отъ излишней взыскательности къ крайнему баловству.

Четверть часа спустя насъ пришли звать къ чаю. Мы вернулись въ гостиную, гдѣ уже кипѣлъ самоваръ.

— А гдѣ же Nanny? спросила Пелагея Васильевна. — Пусть бы она разливала чай.

— Я здѣсь, тетя, раздался изъ другой комнаты звучный голосъ и Нона Николаевна тотчасъ же вошла въ гостиную. Пелагея Васильевна поспѣшно вскочила и опять принялась за рекомендацію, что, между нами сказать, она очень любила.

— Nanny, monsieur Невицынъ; М. Bernard, ma nièce.

Проговоривъ это, не переводя духа, она успокоилась и сѣла опять на диванъ.

Молодая дѣвушка съ улыбкой протянула мнѣ руку и подошла къ чайному столу. Я проводилъ ее глазами и принужденъ былъ сознаться что мнѣ еще не случалось встрѣчать такой оригинальной красоты. Она не перемѣнила наряда, но ея высокая, стройная фигура еще болѣе выигрывала отъ его простоты. Черты лица были тонки и правильны; особенно хорошъ былъ носъ съ маленькимъ горбикомъ и нѣжно обрисованными ноздрями — большая рѣдкость у насъ въ Россіи, гдѣ много прекрасныхъ глазъ и ртовъ и очень мало хорошихъ носовъ. Пушистыя черныя брови почти соединялись вмѣстѣ и придавали лицу выраженіе энергіи и силы; прекрасные, добрые, сѣрые глаза смотрѣли прямо и серіозно, а очертанія губъ и окладъ лица были нѣжны какъ у ребенка. Кожа ея имѣла какой-то особенный, горячій, золотистый оттѣнокъ, чрезвычайно гармонировавшій съ рыжими волосами, которые сверкали золотомъ въ маленькихъ завиткахъ около лба и шеи, но заплетенные были цвѣта прекраснѣйшей бронзы. Волосы эти были просто зачесаны назадъ и сплетены въ одну косу, свернутую на затылкѣ; при естественной ихъ волнистости и густотѣ прическа эта казалась артистическою.

Нона Николаевна съ спокойною граціей сѣла къ столу и принялась разливать чай. Разговоръ какъ-то не вязался. Я разсматривалъ новую знакомую, насколько позволяла вѣжливость; Пронинъ былъ отъ природы молчаливъ, а теперь еще не на шутку усталъ, сверля ямки. Пелагея Васильевна суетилась, а Прасковья Ивановна кушала чай также неторопливо какъ предъ тѣмъ вязала чулокъ и была, кажется, совершенно погружена въ свое занятіе. Одинъ только Петруша разглагольствовалъ, перебирая всѣхъ сосѣдей и самъ смѣясь своему остроумію. Но сосѣдей было немного и тема эта скоро истощилась. Нѣсколько минутъ длилось молчаніе. Между тѣмъ Пелагея Васильевна, отъ усталости ли или еще отъ чего (врядъ ли кому удастся объяснить причину безпрестанныхъ перемѣнъ ея расположенія духа), вдругъ впала въ сентиментальность. Просидѣвъ минутъ пять съ глазами неподвижно устремленными на дверной косякъ, она неожиданно обратилась ко мнѣ и Пронину и произнесла со вздохомъ, продолжая впрочемъ смотрѣть куда-то черезъ наши головы.

— Вотъ смотрю я на васъ. Сколько васъ было на школьной скамьѣ! Tous unis par la pure et sainte amitié du printemps de la vie… И что изъ этого вышло? Que sont tous ces rêves radieux de vos blondes têtes? (Я совершенный брюнетъ, а цвѣтъ волосъ остальныхъ моихъ товарищей, за исключеніемъ Пронина, рѣшительно неизвѣстенъ Пелагеѣ Васильевнѣ, да такъ ужь къ слову пришлось.) Ничего не осталось! Tout се nid… (она поискала эпитета) разлетѣлось…

Всѣ съ недоумѣніемъ обернулись къ ней и отчего-то сконфузились. Петруша фыркнулъ, а Пронинъ, желая придать разговору менѣе оригинальный оборотъ, промолвилъ:

— Да, я дѣйствительно какъ-то потерялъ изъ виду всѣхъ своихъ товарищей, кромѣ Невицына, да и съ тѣмъ мы были не одноклассники.

— Ахъ да, вспомнилъ онъ вдругъ, — знаешь ли, Борисъ Михайловичъ, о чьей смерти я слышалъ недавно?

— О чьей?

— Коврова.

— Въ самомъ дѣлѣ! Ну, Богъ съ нимъ. Если судить по началу, такъ бѣдняга, кажется, не могъ ничего лучшаго и придумать.

На доброе лицо Пронина набѣжала тѣнь.

— И смерть-то его была какая ужасная. Онъ, какъ мнѣ говорили, замерзъ, упавъ мертвецки пьяный и въ одномъ дырявомъ пальто, шагахъ въ тридцати отъ кабака. Незадолго до этого, онъ вслѣдствіе пьянства же лишился мѣста.

— Qui était се Ковровъ? поторопилась вмѣшаться Пелагея Васильевна.

Видя что ей не спѣшатъ отвѣчать, она прибавила, переводя глаза съ одного изъ насъ на другаго:

— Un de vos camarades?

— Это былъ мой товарищъ, Пелагея Васильевна, нехотя отвѣтилъ Пронинъ.

— Но вы говорили про какое-то начало, qui.... дурное начало. Oh! contez moi donc cela.

— Право, нечего разказывать. Ковровъ былъ довольно пустой и безхарактерный мальчикъ; влюбился или воображалъ что влюбился въ тогдашнюю мѣстную знаменитость, актрису, которою онъ восхищался каждый вечеръ изъ райка. Какъ ни дешево стоитъ подобное удовольствіе, а все на него нужны деньги; Коврову достать ихъ было не откуда, онъ и сталъ играть въ карты съ товарищами, какъ оказалось, нечестно. Его уличили, назвали негодяемъ, выгнали вонъ. Онъ пропадалъ нѣсколько недѣль; затѣмъ его исключили. По бѣдности, некуда было дѣться; онъ пошелъ въ писцы и, какъ вы слышали, спился съ кругу. Вотъ и все.

— А кто же виноватъ въ томъ что онъ погибъ? заговорила вдругъ Нона Николаевна.

Я обернулся.

Она смотрѣла прямо въ глаза Пронину: щеки ея покрылъ яркій румянецъ, черныя брови сдвинулись.

— Виноваты вы, продолжала она, и звучный голосъ ея слегка дрогнулъ. — Развѣ вы сами были безгрѣшны, что имѣли право бросить въ него камнемъ? Вы погубили его.

— Ну, наша Нона Николаевна опять попала въ свою колею, вмѣшался Петруша. — Она, видите ли, прочла недавно какую-то французскую книжку: Les Misérables, кажется, она называется, да вотъ теперь и носится съ тѣмъ что оттуда вычитала. Изволите видѣть, я де не виноватъ въ томъ что я висѣльникъ. Это вы меня такимъ сдѣлали, зачѣмъ по головкѣ не гладили.

— Ты напрасно разсуждаешь о томъ чего не читалъ, заговорила опять Нона Николаевна. — Я ни съ чѣмъ не ношусь и прежде всегда думала то самое что говоритъ Гюго. Да и Евангеліе не даетъ намъ права карать.

— Ну, а вы развѣ теперь сами не бросаете камнемъ? вступился я.

Она на мгновеніе замолчала, потомъ подняла на меня свои большіе, лучистые глаза, освѣтившіе імягкимъ, кроткимъ свѣтомъ ея поблѣднѣвшее лицо.

— Да, вы правы, сказала она; — я виновата, я дурно поступила. Простите меня, прибавила она обращаясь къ сконфуженному Пронину, который отъ этого еще болѣе смутился.

— Ну, вотъ, видите ли-съ? Вотъ этакъ у насъ все въ сурьезъ принимается, заговорилъ опять Петруша. — Летаетъ у меня мимо носа муха; я подумалъ про себя: «Э, чортъ бы тебя побралъ!» По ихней теоріи мнѣ сейчасъ слѣдуетъ извиниться предъ нею.

Онъ самъ засмѣялся, воображая что сказалъ что-то очень острое, но видя что никто ему не вторитъ, поспѣшно обратился къ матери и сказалъ съ натянутою развязностью, закуривая папироску:

— Теоріи теоріями, а я хотѣлъ предложить всѣмъ отправиться на мельницу, а оттуда прокатиться на лодкѣ хоть до обвала. Что вы объ этомъ скажете?

Пелагея Васильевна пришла въ экстазъ, порывисто облобызала сына и полетѣла распоряжаться на счетъ линейки. Напрасно заявляли ей что будетъ уже поздно, что лучше идти пѣшкомъ; она чуть не разсердилась и велѣла позвать кучера. Но пока отыскивали этого сановника, ветерана въ родѣ Максима, пока Пелагея Васильевна въ ожиданіи его металась изъ угла въ уголъ, говорила что она несчастнѣйшая женщина, что ее задергали, что она всюду одна и нѣтъ у нея помощниковъ; пока она объяснялась съ явившимся наконецъ кучеромъ, примѣшивая въ свою рѣчь совершенно не относящіяся къ дѣлу вещи, пока тотъ ломался, заявляя о полнѣйшей невозможности ѣхать и разказывая всякіе фантастическіе ужасы имѣющіе случиться во время дороги, мы всѣ успѣли взбунтоваться и такъ рѣшительно объявили что идемъ пѣшкомъ, что Пелагеѣ Васильевнѣ осталось только поахать, посѣтовать и покориться.

Дамы взяли зонтики. Пелагея Васильевна надѣла огромную шляпу, подъ которой высохшее лицо ея совершенно стушевалось, Нона Николаевна накинула опять свой кисейный платочекъ и всѣ отправились въ путь. Линейкѣ приказали пріѣхать на мельницу, чтобы возвратиться на ней домой.

До мельницы было всего полчаса ходьбы. Петруша сейчасъ же распорядился насчетъ лодки, которая оказалась совершенно новой и достаточно просторной для пяти человѣкъ. Пелагея Васильевна нарочно купила ее для прогулокъ, но любила дѣлать видъ что лодка эта принадлежитъ au bon meunier, и что существованіе ея составляетъ нѣчто въ родѣ пріятнаго сюрприза. Петруша и я взялись за весла, а Пелагея Васильевна овладѣла рулемъ, увѣряя что безъ нея никто не знаетъ рѣки и гибель неизбѣжна. Между тѣмъ какъ на дѣлѣ Грачевка (отъ которой получила названіе и сама деревня) скорѣе могла назваться порядочнымъ ручьемъ нежели рѣкой. У мельницы она была запру жена и это давало возможность кататься по ней на разстояніи около версты.

Лодка плыла медленно, такъ какъ приходилось подниматься противъ теченія. Пелагея Васильевна правила изъ рукъ вонъ плохо, то вправо, то влѣво; я не былъ особенно хорошимъ гребцомъ, да, по правдѣ сказать, больше глядѣлъ на Нону Николаевну. Она сидѣла молча и смотрѣла сквозь воду на длинную палку своего зонтика трости, которую пробѣгавшія по ней струйки, порывисто отброшенныя весломъ, заставляли казаться волнообразной. На лицѣ ея было опять то же спокойно-привѣтливое выраженіе, какъ въ началѣ вечера. Пронинъ сидѣлъ рядомъ съ нею, не сводя глазъ съ ея красивой руки, игравшей водой.

Рѣчка мало-по-малу уходила въ лѣсъ. Берега ея стали круче и скоро превратились въ двѣ почти отвѣсныя стѣны, поросшія мать-и-мачихой и той низкою породой ивняка съ пушистыми сережками, которыя во второй половинѣ лѣта осыпаются и лежатъ на болотахъ и небыстрыхъ рѣчкахъ бѣловато-сѣрою, пуховою пленкой. Глинистая почва, какъ видно, осыпалась каждую весну, о чемъ свидѣтельствовали безпрестанно попадавшіяся красноватыя, обнаженныя мѣста. Недавно распустившійся лѣсъ не доходилъ до берега сажень на десять; только нѣсколько тоненькихъ дубковъ выбѣгали впередъ, почти къ самому краю, и ихъ молодая листва, не успѣвъ хорошенько позеленѣть, отливала свѣжимъ, золотистобурымъ оттѣнкомъ на заходящемъ весеннемъ солнцѣ, ярко просвѣчивавшемъ сквозь еще жидкія вѣтви.

— Тетя, сказала Нона Николаевна, когда рѣчка вдругъ круто повернула направо, — выпустите меня пожалуста тутъ. Мнѣ хочется взобраться на обвалъ.

— Mais la place n’а aucun effet, vue de là haut, Nanny! воспротивилась было Пелагея Васильевна.

— Но вѣдь я уже видѣла его снизу, тетя, возразила смѣясь Нона Николаевна. — Надо же когда-нибудь посмотрѣть и сверху.

Она перегнулась черезъ Пелагею Васильевну, взяла руль и повернула лодку.

— Хотите идти со мною, Андрей Алексѣевичъ? спросила она легко выпрыгивая на берегъ и обращаясь къ нему съ какой-то особенною, ей только свойственною улыбкой, составлявшей едва ли не главную прелесть ея лица, улыбкой, которая и сіяла и словно грѣла, можетъ-быть потому именно что въ ней вовсе не было замѣтно желанія злоупотребить могуществомъ своей красоты, всегда болѣе или менѣе проглядывающаго въ плѣнительнѣйшей изъ улыбокъ, называемой кокетливою улыбкой. Улыбка Ноны Николаевны была добрая, ласковая, правдивая, цѣломудренная улыбка.

Пронинъ поспѣшно прыгнулъ на берегъ и принялся вслѣдъ за нею взбираться на гору.

Лодка отчалила и поплыла дальше. Лѣсъ дѣлался старше и тѣснѣе обступалъ рѣчку; становилась замѣтна легкая волнистость почвы, на которой онъ росъ. Я началъ внимательнѣе осматриваться, не переставая грести. Для средней полосы Россіи, гдѣ такая бѣдность видовъ, мѣсто дѣйствительно было не дурно.

— C’est un coin de la Suisse! восклицала Пелагея Васильевна. (Замѣчу мимоходомъ что она никогда не бывала въ Швейцаріи и знала ее только по гравюрамъ.)

Вдругъ въ прозрачномъ, неподвижномъ воздухѣ зазвенѣла нота, за ней другая и далеко разлились по лѣсу и водѣ. Я вздрогнулъ и оглянулся; но за деревьями ничего не было видно. Превосходный, богатый, хотя и мало обработанный контральто пѣлъ не вдалекѣ незнакомую мнѣ мелодію. Вслушавшись, я разобралъ слѣдующую строфу изъ Мцыри:

О, милый мой! не утаю,

Что я тебя люблю,

Люблю какъ вольную струю;

Люблю какъ жизнь мою.

Строгій критикъ можетъ-быть нашелъ бы недостатки въ этомъ пѣніи; но, будь онъ хоть педантъ изъ педантовъ, ему пришлось бы сознаться что необыкновенная вѣрность слуха и замѣчательное музыкальное чутье обличали въ невидимомъ пѣвцѣ весьма недюжинное дарованіе. Что же касается до манеры пѣнія, то ней была своеобразная прелесть, такая искренность и природная грація, не мыслимыя подъ сводомъ залы, наполненной народомъ, что сердце невольно начинало биться сильнѣе и радостно вздрагивать какъ въ то время когда смотришь изъ только-что выставленнаго окна на пропитанную водою землю, чуть начинающую зеленѣть, на лежащій еще мѣстами снѣгъ, который уже не производитъ грустнаго впечатлѣнія, на сверкающія повсюду струйки весенней воды, согрѣтыя радостнымъ, улыбающимся апрѣльскимъ солнцемъ.

— Ага! замѣтилъ Петруша, — Андрей Алексѣевичъ упросилъ-таки ее спѣть его любимое.

Лодка между тѣмъ стала подъѣзжать къ самому обвалу. Рѣчка тутъ расширялась и образовала микроскопическое озеро; берегъ былъ замѣтно выше и представлялъ совершенно вертикальную стѣну; лѣсъ подступалъ почти къ самому краю.

Пѣніе прекратилось. Наверху, держась рукой за молодой кустъ ивы и нѣсколько наклонивъ впередъ корпусъ, освѣщенная послѣдними лучами солнца, горѣвшими какъ расплавленное золото въ ея волосахъ, на которыхъ уже не было платочка, стояла Нона Николаевна. Подлѣ нея виднѣлась фигура Пронина.

— Здравствуйте, весело раздался ея звучный, нѣжный какъ віолончель, голосъ, — причальте отсюда саженяхъ въ пяти, тетя, туда можно будетъ спуститься въ обходъ.

Она проворно отошла отъ берега и скрылась за деревьями. Лодка двинулась впередъ и, проплывъ немного, остановилась у пологаго мыска. Нона Николаевна и ея спутникъ уже стояли на немъ. У нея въ рукахъ было нѣсколько вѣтокъ дикой яблони, осыпанныхъ розовыми цвѣтами.

— Вотъ вы какъ поете! сказалъ я, помогая ей усѣсться.

— Да, отвѣчала она, — у меня есть голосъ, но училась-то я уже слишкомъ мало.

— Вы не смѣйтесь надо мною, Нона Николаевна, я вѣдь невѣжда въ этомъ дѣлѣ. Скажите пожалуста, чью это вещь вы пѣли? Слова мнѣ, конечно, знакомы; но я долженъ признаться, къ стыду моему, что не знаю кто авторъ музыки.

Она подняла на меня свои сіяющіе глаза, засмѣялась какъ-то всѣми чертами и проговорила:

— Я.

— Вы! невольно воскликнулъ я. — Да вѣдь у васъ, значитъ, замѣчательный талантъ. Вамъ слѣдуетъ позаботиться о немъ, развить его.

— C’est mon avis, вмѣшалась вдругъ Пелагея Васильевна. — J’adore la musique; а все-таки архитектура стоитъ гораздо выше. Ужь это какъ вамъ угодно.

У меня сердце такъ и замерло.

— Мамаша опять свернула на свое, замѣтилъ Петруша.

Но Пелагея Васильевна не слыхала его словъ. Попавъ разъ на свой любимый предметъ, она, какъ заведенный будильникъ, не могла уже остановиться пока не развернется вся пружина, которая у нея, къ несчастію, была много длиннѣе чѣмъ въ будильникахъ. На этотъ разъ ея хватило на весь обратный путь. Пелагея Васильевна такъ увлеклась что позабыла о смертельной опасности грозящей всѣмъ намъ, если рулемъ будетъ управлять не она, и согласилась, безъ возраженій, помѣняться мѣстами съ племянницей. Я, какъ утопающій за соломинку, схватился было за весло и сталъ грести съ величайшимъ рвеніемъ; но оказалось что надежды мои возлагались дѣйствительно на соломинку. Пелагея Васильевна объявила что ей необходимо немедленно посовѣтоваться со мною и попросила Пронина взять мою обязанность на себя. Дѣлать было нечего. Я отдалъ весло и битый часъ терпѣливо слушалъ ее. Пелагея Васильевна говорила очень горячо и старалась представить все образно, съ помощію пальцевъ.

Положеніе мое не улучшилось и съ пріѣздомъ на мельницу. Она опять посадила меня подлѣ себя и опять заговорила, Но тутъ я не выдержалъ, и когда мы вернулись домой и Пелагея Васильевна, стоя на крыльцѣ и продолжая размахивать руками, стала приглашать насъ зайти:

— Пойдемте въ комнаты. Мнѣ сейчасъ пришло въ голову какъ отлично можно будетъ примѣнить готическій стиль къ хозяйственнымъ постройкамъ. Мнѣ вотъ, кстати, надо строить новую кухню. Я вамъ это сейчасъ объясню, Bernard; нужно сдѣлать только самыя маленькія приспособленія. Пойдемте.

Я извинился и сказалъ что долженъ сейчасъ же ѣхать въ Парашино, такъ какъ жду съ часу на часъ важнаго извѣстія, можетъ-быть даже телеграммы. Пронинъ сжалился надо мною и поддержалъ меня, хотя самъ не прочь былъ остаться и даже, пожалуй, прослушать объясненіе маленькихъ приспособленій необходимыхъ для устройства готической кухни.

III.

— Ну, Андрей Алексѣевичъ, поздравляю тебя, сказалъ я Пронину на возвратномъ пути въ Парашино. — Вкусъ твой дѣлаетъ тебѣ честь, и Нона Николаевна дѣйствительно красавица какихъ встрѣтишь не каждый день.

Онъ тщательно спустился подъ горку, объѣхалъ промоину и потомъ уже проговорилъ съ разстановкой:

— Она и во всѣхъ отношеніяхъ прекрасная дѣвушка.

— Прекрасная дѣвушка, передразнилъ я его. — Отчего это весь влюбленный народъ… (Пронинъ замоталъ головой.) Да, да, отчего это всѣ вы употребляете тѣ же избитѣйшія выраженія? Ты бы ее еще ангеломъ назвалъ. Однако мы вотъ уже подъѣзжаемъ, а дадутъ ли намъ поужинать? Максимъ, будетъ ужинъ?

Старикъ успѣлъ сбѣжать съ крыльца и стоялъ, вытянувъ руку и готовясь поддержать господъ подъ локотокъ, отчего вся его фигура подалась нѣсколько на одну сторону и даже ротъ пріоткрылся.

— Да, поди-ка раскуси его, вашего повара-то, обратился онъ къ своему барину. — Не то, прости Господи, человѣкъ, не то тетеревъ.

Я расхохотался, а Пронинъ спросилъ почти съ испугомъ:

— Неужто же въ самомъ дѣлѣ нѣтъ ужина?

— Готово-съ, пожалуйте, проворчалъ Максимъ.

Мы, помирая со смѣху, пошли въ столовую и долго не могли уняться. Максимъ сурово подавалъ намъ кушанья. Ѣли мы за четверыхъ. Пронинъ хоть и былъ влюбленъ, но его здоровая натура и молодыя лѣта не позволяли ему питаться воздухомъ. Я не обѣдалъ, да кромѣ того чувствовалъ необходимость подкрѣпиться послѣ бесѣды съ Пелагеей Васильевной.

Послѣ ужина мы сейчасъ же разошлись. Я отправился въ отведенную мнѣ комнату, легъ въ постель и сталъ читать. Къ несчастію набралось множество комаровъ. Напрасно старался я съ озлобленіемъ ловить ихъ; пришлось погасить свѣчу и попытаться заснуть. Не тутъ-то было. Злодѣи начали выводить такія пронзительныя ноты, то взлетая кверху, то спускаясь къ самому моему уху, что весь сонъ прошелъ. Я всталъ и отворилъ окно. Струя свѣжаго воздуха ворвалась въ комнату и охватила меня всего. Я накинулъ халатъ и усѣлся въ креслѣ подлѣ раскрытаго окошка. Здѣсь, по крайней мѣрѣ, было не душно, и самыя укушенія комаровъ не такъ раздражали нервы.