Запросы и проявления умственной жизни в расколе

Запросы и проявления умственной жизни в расколе

(«Русская мысль», М., 1884. — Год пятый, кн. I. — С. 161—199.)

В нашей литературе давно уже установились два вполне определенные, но диаметрально-противоположные между собою взгляда на значение раскола-старообрядчества с точки зрения культуры и прогресса. Одни из писателей (главным образом, духовного звания и ведомства) с давних пор привыкли видеть в расколе лишь «одну тупую любовь к старине, бессмысленную привязанность к букве; его считают плодом невежества, противодействием просвещению борьбою окаменелого обычая с подвижною наукою».

Другие, наоборот, признают раскол «крупным явлением народного умственного прогресса» и доказывают, что «в нашей истории раскол был едва ли не единственным явлением, когда русский народ, — не в отдельных личностях, а в целых массах, — без руководства и побуждения со стороны власти или лиц, стоящих на степени высшей по образованию, показал своеобразную деятельность в области мысли и убеждения» (Н. И. Костомаров*).

Быть может, оба эти мнения нуждаются в некоторых поправках и оговорках. Но мы не будем входить здесь в разбор и оценку этих взглядов, тан как цель нашей настоящей статьи несколько иная. Дело вот в чем.

В последнее время, под влиянием новых общественных условий, созданных всем ходом нашей жизни и расшевеливших народное сознание, в среде русского старообрядчества все сильнее и заметнее пробиваются наружу и заявляют о себе запросы умственной, интеллектуальной жизни.

) «История раскола у раскольников». «Вестник Европы», 1871 г., № 4, стр. 469.

162

Цель настоящего очерка — воочию показать, до какой степени назрели эти потребности и как настоятельно необходимо немедленное же удовлетворение давно наболевших нужд и запросов умственной, духовной жизни многочисленного класса русских старообрядцев. И так, припомним факты, которые так или иначе освещают различные стороны поставленного нами вопроса.

Порывы к свету.

Хотя мы и заметили, что, благодаря известным условиям, просветительные стремления в расколе с особенною интенсивностью сказались именно в последнее время, тем не менее не следует, однако, думать, что прошлая история раскола совершенно лишена всяких прогрессивных задатков и стремлений. Отнюдь нет. Без всякого преувеличения можно положительно утверждать, что в старинной Руси раскольник являлся умственно гораздо развитие, осмысленнее православного.

Г. Костомаров прекрасно оттеняет разницу в умственном складе и направлении, какая существовала между раскольником и православным прежнего времени. В старинной Руси — говорит он — грамота была вообще редкостью, — раскольник же читал и пытался создать себе учение; «в старинной Руси господствовало отсутствие мысли и невозмутимое подчинение авторитету властвующих, — раскольник любил мыслить, спорить; раскольник не успокаивал себя мыслью, что если приказано сверху так-то верить, так-то молиться, то, стало быть, так и следует; раскольник хотел сделать собственную совесть судьею приказания; раскольник пытался сам все проверить, исследовать. Несправедливо осыпать его обвинениями и глумиться над ним за то, что он, в своих рассуждениях и исследованиях, нередко доходил до нелепости или обрывался на ребячестве; он был лишен всякого образовательного руководства; он вступал на свой путь с бременем предрассудков, которые приросли к его существу; он должен был сам расчищать этот путь орудиями, слишком первобытными, встречая трудности и спереди, и сбоков; ничто ему извне не помогало; напротив, все ему препятствовало, все старалось попятить его назад. Какие бы признаки заблуждения ни представлялись в

163

расколе, все-таки, он соединялся с побуждениями вырваться из мрака умственной неподвижности, со стремлением русского народа к самообразованию» *).

Эта характеристика культурного значения раскола находит себе полное подтверждение в фактах и событиях почти всей исторической жизни русского старообрядчества. Отметим здесь, в самых общих чертах, хотя не многие из этих фактов, для доказательства, что стремления к свету, к просвещению издавна были присущи различным группам русского раскола.

Еще в то время, когда почти вся масса русского крестьянства коснела в полном невежестве, мы уже находим в расколе несомненные признаки и проблески умственного развития и просвещения. Уже в это время в их скитах можно было встретить школы, в которых обучались грамоте старообрядческие дети обоего пола; в скитах были свои учителя и учительницы, свои библиотеки**) и целые канцелярии, в которых в огромном количестве экземпляров переписывались разные старообрядческие книги, тетради, рукописи и т. д.; составлялись стихи, сатиры, в которых осмеивались те или другие пороки и смешные стороны в жизни старообрядчества ***), издавались аллегорического содержания картины и проч. Все эти произведения старообрядческих писателей, во множестве циркулируя среди приверженцев раскола, неизбежно должны были будить спавшую до тех пор мужицкую мысль.

Само собою понятно, что школы и учителя, какие были в это время у старообрядцев, не могли дать своим воспитанникам ничего, кроме простой элементарной грамотности. Но, ведь, и это уже не малая заслуга с их стороны, — особенно для тогдашнего времени. Затем необходимо иметь в виду, что в среде старообрядчества уже в то время выяснялось сознание о недостаточности подобных школ и постепенно назревала мысль о необходимости более широкого, научного образования.

Один из писателей старообрядческих, выгорецкий старец Андрей Борисович, составлял даже проект основать в Вы-

) «Вестник Европы», 1871 г., № 4.

) Напр., «Модный старообрядец» — сатира, написанная поморцами Скочковым и Андрианом Сергеевым.

) Как велики были библиотеки, можно между прочим судить по следующему факту: при разгроме Выговских скитов, по свидетельству г. Майнова, «было сожжено около 3.000 рукописей» (Исторический Вестник, 1880 г., № 11, стр. 542).

164

гореции академию, но эта мысль не осуществилась лишь потому, что вслед за тем сильный пожар опустошил эту поморскую колонию.

Другой, еще более известный и талантливый старообрядческий писатель, Павел Любопытный, писал к московскому поморскому пастырю Скочкову о необходимости учредить для юношества своей секты «образовательные училища», «где бы преподаваема была вся словесность наук». С жаром доказывая пользу и необходимость подобных училищ, старообрядческий писатель восклицал: «Скоро бы появились у нас божественные Платоны, Демосфены и Ликурги! Тогда бы скоро церковь наша увенчана была покоем, множением, и враги благочестия не смели б нас унижать и делать неприятельские насилия и вероломства».

Такая горячая вера в силу и могущество науки может сделать честь не одному только самоучке-мужику, каким, в сущности и был Павел Любопытный. Но этот «мужик», во всех своих многочисленных писаниях, остается верен своей любви к науке. Везде он говорить с большим и искренним «сочувствием о всякой мере правительства, которая сколько-нибудь клонилась к распространению просвещения в народе» (История раскола у раскольников, стр. 518). Он скорбит и сокрушается по поводу замечаемой им «величайшей скудости в ученых мужах, которая была и есть в нашей церкви», и постоянно твердит о том, «сколь есть нужно и необходимо церкви просвещение» *).

Мысли Любопытного о пользе просвещения, о необходимости «образовательных училищ», где бы поморское юношество поучалось «словесности и всем наукам», отнюдь не являлись исключительными в среде его современников-поморцев. Напротив, весьма многие из представителей тогдашнего старообрядчества вполне разделяли мысли и стремления Любопытного; таковы были, например, архангельский уроженец Крылов, наставник московских поморцев Скочков, Адриан Сергеев, Емельянов и друг.

При Императоре Александре I, петербургский поморский пастырь, Федор Петрович Бабушкин, и купец Мокий Иванович Ундозоров снова возбуждают вопрос об учреждении старообрядческих училищ. Они поручают Любопытному написать

) «Исторический словарь староверческой церкви» Павла Любопытного, 1863 г. Из «Чтений в Им. Обществе истории и древностей Российских».

165

воззвание к поморской церкви, «дабы каждый член ее подал помощь ради спасительного заведения для образования юношества». Вскоре, действительно, на Малой Охте было положено основание часовни и при ней заведению, которое предназначалось «в покров бедности и образованию юношества ума и сердца». К сожалению, какие-то неизвестные причины помешали осуществиться этому предприятию.

Чтобы дать представлен о тех затруднениях и препятствиях, которые постоянно встречали старообрядцы в своих стремлениях к просвещению и образованию, мы приведем здесь несколько примеров из известной Записки о расколе графа Н. А. Орлова. «Раскольники, — пишет граф, — живут своею, отдельною, замкнутою жизнью, и посторонний взор редко проникает в нее. Это отчуждение возбудило у многих мысль, что раскольники гнушаются обществом и ненавидят просвещение. К счастью, безусловным порицателям раскола здесь можно отвечать фактами». И затем граф Орлов приводит следующие данные.

В 1832 году была закрыта в Риге единственная русская школа *) потому только, что ею управлял раскольник, и на том основании, что, по закону, раскольники не могут занимать общественных должностей. Сироты, бывшие в рижской раскольнической школе, переведены в рижский батальон военных кантонистов.

Подобная же участь постигла московское раскольничье училище, закрытое в 1835 году.

В 1839 году последовало запрещение выдавать раскольникам свидетельства на право обучения детей и, в то же время, министру народного просвещения предписано, при выдаче подобных свидетельств, спрашивать просителей, к какому вероисповеданию они принадлежат.

В 1850 году рижские раскольники ходатайствовали, чрез князя Суворова, о дозволении их детям обучаться в гимназиях и университетах. Им было это дозволено не иначе как по предварительном присоединении их детей к православию, и предписано немедленно исключать их из заведений, в случае замеченного в них религиозного охлаждения. Раскольники от-

) Сейчас мы увидим, что в Риге существовала не одна старообрядческая школа, а несколько.

166

казались от просвещения, предложенного им на подобных условиях.

«Вот факты, — замечает по этому поводу граф Орлов, — достаточные в глазах наших для доказательства того, что не раскольники уклоняются от просвещения, а что, наоборот, возможность учиться отнята у них».

«Нам, конечно, могут возразить, — замечает он далее, — что пример рижских и московских раскольников еще не говорить ничего в пользу их массы, но нам кажется, что даже масса их расположена к просвещению едва ли не более массы православных, или — если даже и не расположена, то ни в каком случае не боле всего остального народонаселения империи». *)

Г. Лесков в статье своей Иродова работа сообщает некоторые чрезвычайно любопытные подробности по делу о закрытии рижских раскольнических школ. Между прочим, он приводит следующую выписку из доклада, сделанного им по этому поводу, в качестве чиновника министерства народного просвещения:

«Школа, существовавшая (в Риге) при Гребенщиковском заведении, и частные (старообрядческие) школы закрыты: а, вместе с тем, строго запрещено кому бы то ни было заниматься обучением раскольнических детей в отдельном помещении. Правительство было успокоиваемо, что тринадцать тысяч его русских подданных, поселенных между немцами, не имеют ни одной русской школы и коснеют в чудовищном невежестве, в сраме и поношении русского имени. Во все время управления Остзейским краем князя Суворова в Риге не было ни одной русской школы, а в смешанные школы староверы не посылали своих детей и учили их кое-как по два, по три.

«Дети родителей достаточных учились в своих домах, а бедность, которую, по местному выражению, подбирали с улиц в Гребенщиковскую школу, осталась на улицах русского предместья, рассыпалась по рвам, мостам, кабакам и публичным домам. Современно с закрытием школ, в винкерах русского форштата двенадцатилетние и даже десятилетние русские девочки начинают заниматься проституцею; проезд по форштату затрудняется массою ворующих мальчишек; дети устраивают воровские артели; полиция, под предводительством полицей-

) Русская Старина, 1881 г., № 5.

167

мейстера Грина, делает на них облавы; детей ловят и записывают в кантонисты»…

Автор статьи задается вопросом: "Не было ли в терпимых немцами русских раскольничьих школах чего-нибудь столько вредного, что их надлежало уничтожить, несмотря на все ужасы, которые от того последовали? Ни мало! Из представления рижского гражданского губернатора, г. фон-Фелькерзама, генерал-губернатору, барону Палену, видно, что школы (старообрядческие) существовали даже «с разрешения директора училищ» и что там учили только «чтению, письму, да арифметике, и обученных этому мальчиков пристраивали в лавки к торговцам, или в ученики к ремесленникам, а из голосистых формировали хор для молитвенного пения».

Кажется, чего бы проще, чего позволительнее и чего полезнее? Однако же, это не так: школы были закрыты. "По какому именно поводу вздумали закрыть раскольничьи школы, — пишет г. Лесков, — я не нашел точных сведений в делах рижского архива, но бывший попечитель общины, Петр Андреевич Пименов, говорил, что «общество стало просить о расширении программы школы и это было причиною к ее закрытию» (Исторический Вестник 1882 г., № 4).

Впоследствии рижские раскольники не раз предпринимали ходатайства и «осмеливались просить о благосклонном разрешении школ». Немецкие орднунгсгерихтеры поддерживали раскольников в этих ходатайствах и с своей стороны доказывали «необходимость учреждения особых первоначальных раскольнических школ во всех обитаемых раскольниками местностях», так как, по мнению этих немецких учреждений, «принуждать раскольников силою отдавать детей в школы православные — неудобно». «Но русское православное духовенство, — замечает г. Лесков, — не разделяло этой немецкой выдумки и находило, что принуждать — удобно».

Особенно сурово отнесся к раскольничьим школам тогдашний архиепископ рижский, высокопреосвященный Платон. Он явно покровительствовал тем из священников, которые обнаруживали неприязненное отношение к раскольничьим школам. В числе таких священников особенно выдавался своею деятельностью протоиерей о. Алексеев. Он доносил преосвященному Платону, что "раскольники весьма желают открывать у себя школы, а "при таком настроении весьма важно

168

было бы, если бы местная земская полиция строго следила, чтобы они самовольно не открывали школ, а «чтобы побудить земскую полицию действовать таким образом», отец протоиерей рекомендовал способ негласный. Он находил, что «довольно будет, если его светлость г. генерал-губернатор (кн. Суворов) выразит положительно свое желание об этом исправникам».

Переходим затем к более близкому к нам времени.

Право на образование.

Масса русского крестьянства обязана расколу своею грамотностью, «Благодаря относительной развитости крестьянства и влиянию раскола, — говорит Л. С. Ефименко, — грамотность здесь (в Архангельской губернии) значительно привилась и дает утешительную пропорцию: один грамотный на 17 человек сельских жителей губернии» (Сборник народных юридических обычаев Архангельской губернии П. С. Ефименко, Архангельск, 1869 г.). Известный оффициальный исследователь раскола, г. Синицын, говорит, что у раскольников 1 грамотный приходится на 3 человека неграмотных *). В некоторых районах, заселенных старообрядцами (напр., в Гуслицах), грамотность составляет почти всеобщее достояние. Тоже самое встречаем мы и в самых глухих, в самых отдаленных углах России. Вот, например, что недавно сообщали Вятские Губернские Ведомости о состоянии раскола в Пинюжанской волости, Орловского уезда, Вятской губернии: «Почти все (здешние раскольники) умеют читать и писать. На воспитание детей и на их образование обращается несравненно большее внимание, чем в среде православной… Мальчик учится под руководством отца, матери или наставника какого-нибудь почтенного, седовласого старика, который уже бросил землю, сдал ее общине или домашним и посвятил остаток своих сил обучению детей грамоте и закону. Главные предметы обучения: часослов, псалтирь и письмо. В последнее время стали учить „цифири“ и книгам гражданской печати» (Вятские Губернские Ведомости 1883 г., № 6).

) «Сборник правительственных сведений о раскольниках», г. Кельсиева, выпуск IV, стр. 166.

169

«Русский мужик в расколе получал своего рода образование, выработал своего рода культуру, охотнее учился грамоте; кругозор его расширялся настолько, насколько могло этому содействовать чтение священного писания и разных церковных сочинений, или даже слушание толков об этих предметах. Как ни нелепы казаться могут нам споры о сугубом аллилуиа или о восьмиконечном кресте, но они изощряли способность русского простолюдина: он мыслил, достигал того, что мог обобщать понятия, делать умозаключения; так называемые соборы, на которых раскольники собирались спорить о своих недоумениях, приучали их к обмену понятий, вырабатывали в них общительность, сообщали их уму беглость и смышленность. Сфера церковная была для них умственною гимнастикою; они получали в ней подготовку к тому, чтобы иметь возможность удачно обратиться и к другим сферам» *).

К сожалению, все условия общественной жизни раскольников далеко не благоприятствовали такому «обращению их деятельности к другим сферам». Напротив, везде и повсюду они встречали всевозможные препоны и преграды. Что, например, может быть законнее стремления к образованию? Однако, и здесь, в этой, казалось бы, совершенно нейтральной области, раскольники до сих пор сталкиваются с непреоборимыми препятствиями.

В 1879 году Новое Время передавало, что «в среде старообрядцев предпринимается вновь, возбуждавшееся уже неоднократно, но остававшееся до сих пор без последствий, ходатайство о разрешении устройства школы для детей старообрядцев с программою, приспособленною к потребностям торгового сословия». Что касается необходимых для этой цели средств, то доставить их выражали готовность некоторые из представителей московских и петербургских старообрядцев. Со времени появления этого известия прошло четыре года, а о школе — ни слуху, ни духу. Несмотря ни эти неудачи, раскольники не теряют, однако, надежды добиться права на образование для своих детей.

«Глубоко сознавая необходимость учения, мы просим разрешить нам завести свои собственные училища, где наши дети,

) Н. И. Костомаров: „История раскола у раскольников“. „Вест. Европы“ 1871 г., № 4.

170

укрепляясь в вере отцов своих и преданности царю, изучали бы кроме того и другие науки». Так писали в 1881 году старообрядцы города Хволынска в записке, поданной ими сенатору И. И. Шамшину, ревизовавшему в то время Саратовскую губернию. Но, к сожалению, и на этот раз их голос не был услышан.

Будучи уверены, что рано или поздно за ними будет, наконец, признано право на образование, старообрядцы не остаются, однако, без школ. Наоборот, как в городах, так и в селах они непременно стараются устроить и поддержать свои училища. Местные власти иногда находят возможность смотреть сквозь пальцы на существование и возникновение подобных школ.

В Москве, у Тверской заставы, около 15-ти лет существовала, например, небольшая старообрядческая школа, содержавшаяся на частные средства любительницы просвещения А. С—вой, которая сама занималась и преподаванием. Почтенная труженица, поставившая своей задачею знакомить старообрядческих детей, преимущественно бедных, с начатками грамотности, вела дело с редким самоотвержением, тратя свои последние средства на учебные книги и пособия. За все время своей педагогической деятельности г-жа С—ва выпустила из своей мужской школы до трехсот воспитанников. Хотя школа эта была открыта, выражаясь казенным языком, «без надлежащего разрешения», но почтенную основательницу школы никто не беспокоил, и она продолжала благое дело, принимая на воспитание детей бедных старообрядцев, так что жилище ее представляло, в то же время, и школу, и приют. Весною прошлого 1882 года, во время пожара, случившегося в той местности, где находилась школа г-жи С—вой, вместе с другими постройками был истреблен и школьный домик-приют. Вследствие этого педагогическая деятельность г-жи С—вой должна была прекратиться: она не имела денежных средств, чтобы возобновить дело. Но тут на помощь к ней немедленно же является местное старообрядческое общество и дает необходимые средства на постройку нового школьного домика. Священник Ямского старообрядческого прихода, П. Ф. Лапшин, предоставил в полную собственность г-жи С—вой довольно обширный участок земли, так что при школе будут разбиты садик и огород Русские Ведомости 1883 г. № 16 и 190).

171

В приведенном случае местные власти ничем не обнаружили своего вмешательства в дело старообрядческой школы. К сожалению, это бывает далеко не часто. Вот, например, что случилось в той же Москве в конце шестидесятых годов.

Старообрядец И. И. Шебаев открыл в 1868 году училище для детей старообрядцев. Училище помещалось на Покровке, в местности, населенной старообрядцами; через месяц в школе было уже 40 учеников, затем — 80; тут были и мальчики, и девочки. Учредитель школы пригласил на свой счет учителя и обставил школу всем необходимым. Высшая духовная власть в Москве ничего не имела против этого; все шло прекрасно, и школа с каждым месяцем все боле и более завоевывала к себе доверие в среде старообрядческого населения.

Число учеников росло, так что через год понадобилось другое, более просторное помещение, что и было сделано. Но тут вдруг начались преследования. Никакие хлопоты не помогли; в 1869 году, по распоряжению министерства внутренних дел, полиция предписала закрыть школу, иначе грозила закрыть силою. Пришлось, конечно, исполнить это требование; сотня учеников и учениц была разогнана; многие дети горько плакали, покидая школу, к которой они успели привязаться.

Старообрядцы не только не могут иметь своих школ, своих учителей, но даже лишены права помещать детей в средние и высшие учебные заведения. Это последнее ограничение является уже совершенно непонятным и необъяснимым.

Богатые, зажиточные старообрядцы относятся также вполне сочувственно к делу народного образования и не отказываются с своей стороны жертвовать на это дело. Так, еще недавно сообщалось из Покровского уезда, Владимирской губернии, что «одной из лучших школ в уезде» является фабричная школа, основанная по инициативе известного фабриканта-старообрядца Т. С. Морозова. "Успехам школы много содействует то, что она хорошо обеспечена в материальном отношении и изобилует различными учебными пособиями. Школьная библиотека вмещает в себе лучшие педагогические сочинения и все выдающиеся издания для детского чтения. Преподаватели школы, которым она платит хорошее содержание, втрое почти, чем в земских школах, также из лучших, способных педагогов (Русск. Ведом. 1883 г., № 186). В 1880 году, в селе Кудыкине

172

(Покровского уезда) "открыто двухклассное училище, благодаря стараниям крестьянина Новикова, который принадлежа и сейчас к старообрядчеству, сделал доброе дело дли местного населения, без различия религиозных вероисповеданий Русск. Кур. 1880 г., № 208). Далее мы еще не раз встретимся с подобными примерами.

Стремясь получить право на устройство своих собственных школ, старообрядцы, в то же время, едва ли не в большей части случаев относятся без всякого предубеждения к существующим земским и иным народным училищам. Они, не отказываются пользоваться этими школами и охотно посещают их. В Кемском уезде, Архангельской губернии, дети беспоповцев в большом количестве посещают местные казенные школы. В Бисерском заводе (Пермской губернии), по сообщению учителя М. И. Вяткина, дети раскольников обучаются в местной земской школе, учатся закону Божию, сдают даже экзамены из этого предмета, кончают курс, и, тем не менее, не покидают раскола.

Из Богородского уезда, Московской губернии, сообщали, что существующая при местном Старо-Преображенском монастыре школа, со времени своего основания, выпустила около 900 воспитанников, две трети из которых принадлежат к старообрядческим детям не только ближайших, но и отдаленных селений уезда. Особенным доверием старообрядцев монастырская школа стала пользоваться с того времени, как в ней старообрядческим детям предоставлено право обучаться по старопечатным псалтирям и часовникам, как водится до сих пор повсюду у старообрядцев. Помещение монастырской школы постепенно расширяется, но в настоящее время в школе нет уже свободных мест, вследствие наплыва детей со всех сторон (Русские Ведомости 1880 г., №№ 84 и 102).

Гуслицкие школы.

Гуслицкий край всегда считался зажиточным, что доказывается и внешним опрятным видом крестьянских построек, и вообще сносным мужицким хозяйством. Зажиточность эта, как безошибочно можно заметить, находится в тесной связи

173

почти с поголовною грамотностью здешнего населения. Нигде, надо полагать, не распространена так грамотность, как в Гуслицах, в этой старообрядческой Палестине. В пятидесяти слишком селениях, составляющих гуслицкий округ, жители неизменно держатся староверия, составляя основную, надежную паству старообрядческих архиереев, и грамотность среди здешнего старообрядческого населения является как будто родовым, неотъемлемым наследством (Русские Ведомости 1883 г., № 226).

Возникновение гуслицких школ относятся к временам глубокой старины. За долго до открытия земских учреждений, на которых теперь лежит попечение о народном образовании, в Гуслицах существовал не один десяток так называемых «самородных школ», которые разбросаны были по всем почти селениям Гуслиц. Основание этих «самородных рассадников грамотности принадлежит исключительно старообрядцам, составляющим сплошное население этого края (Русский Курьер 1880 г., № 9).

Нельзя, конечно, сказать, чтоб преподавание в этих доморощенных школах удовлетворяло хотя на половину современным педагогическим требованиям; но, тем не менее, гуслицкие старообрядческие школы принесли, все-таки, громадную пользу, поддерживая в течение двух слишком веков грамотность в местном населении. В этих школах до настоящего времени неизменно преподавалось одно и то же — чтение по церковно-славянским книгам, каллиграфия и, вдобавок, крюковое древне-церковное пение, — словом, та самая „грамота“, которою питалась древняя Русь.

Преподавателями в гуслицких старообрядческих школах состоят местные грамотеи и книжники, любители просвещения, трудящиеся над этим делом, так сказать, из любви к искусству. В некоторых селениях учителями являются девушки-келейницы; удалившиеся от мирской жизни. Не мудрствуя лукаво, они знакомят старообрядческих детей просто с грамотностью, с механическим чтением, и не берутся даже разъяснять смысл прочитанного. Такое обучение можно, пожалуй, назвать бестолковым, но, однако, отнюдь нельзя утверждать, чтоб из него не выходило никакой пользы. Польза доказывается и промышленною предприимчивостью здешнего населения, и большим процентом здешних грамотных, на стороне занимающих выдаю-

174

щиеся места на фабриках, и по торговли (Русские Ведомости 1883 г., № 226).

Притом не следует упускать из виду, что старообрядческим педагогам пускаться в объяснения с воспитанниками было весьма рискованно и даже опасно. На подобную просветительскую деятельность полиция и православное духовенство смотрело обыкновенно как на пропаганду раскола; взгляды эти, к сожалению, не выдохлись еще и по сие время. Застращивания и непосильные контрибуции были делом обычным; нередко возникали и преследования, приводившие к печальному исходу бескорыстных тружеников просвещения. Но наперекор всем этим преследованиям, старообрядческие школы оказались неискоренимыми; история этих скромных рассадников просвещения изобилует фактами, представляющими глубокий интерес для всех, кого только занимает историческая судьба русской народной мысли.

На ряду с только что описанными „самородными“ школами чисто примитивного устройства, у старообрядцев в последнее время все чаще и чаще возникают училища правильно организованные и прекрасно обставленные в педагогическом отношении. К числу таких школ следует, без сомнения, отнести училище, основанное старообрядцем Дмитриевым в Покровском уезде Владимирской губернии.

Крестьянин деревни Зуевой, Кудыкинской волости, старообрядец Роман Зиновьевич Дмитриев открыл в соседней деревне Ионовой превосходную старообрядческую школу на 50 мальчиков. Обучение в школе бесплатное. Дети принимаются без всякого разбора: тут есть и дети старообрядцев, и дети православных. Направление школы отличается полнейшею веротерпимостью, что доказывает разнообразный выбор учебных пособий, которыми, в изобилии снабжена школа: вместе со старинными псалтирями и часовниками, в школе имеются подобные же книги новейших изданий, равно как и учебники Ушинского, Паульсона и других известных русских педагогов» (Порядок 1881 г., № 220).

Едва успели открыть эту школу, как она уже оказалась переполненною учащимися. Вследствие этого основатель школы должен был перевести ее в новое, более обширное помещение. Преподавание в школе было поручено учителю-старообрядцу из местных крестьян, которому г. Дмитриевым назначено жа-

175

лованье 25 рублей в месяц. Дети беднейших старообрядцев находят для себя в школе все готовое: книги, бумагу, перья, учебники и проч. Видное место в обучении занимает каллиграфия. Желающим преподается древне-церковное пение, с которым основательно знаком преподаватель школы А. П. Гусев.

Местное старообрядческое население отнеслось к предприятию г. Дмитриева весьма сочувственно; богатые фабриканты-старообрядцы: В. Е. Морозов, Зимины и г-жа Морозова не мало содействовали ему в открытии училища; сельский староста деревни Ионовой предложил для школы собственный, очень просторный дом. Попечитель школы, г. Дмитриев, не жалел с своей стороны средств на дело образования: он постоянно посещал школу и внимательно следил за успехами в ней.

«Отличные успехи школы сказались на первых же порах» 1881 г., (Порядок 1881, № 220). Однако, несмотря на это, судьба школы отнюдь не могла считаться обеспеченной; напротив, все более и более росли слухи о том, что школе «почему-то угрожает закрытие». Местная администрация обратила на школу особенное внимание. Произведено было тщательное дознание о возникновении школы, обревизованы учебные старопечатные старообрядческие, а также и старообрядческого писания книги, в которых ничего вредного и противозаконного, однако, не обнаружено. Надобно заметить, что старообрядческое общество деревни Кудыкиной, чтоб оформить существование школы, основанной г. Дмитриевым, составило общественный приговор о необходимости иметь училище, с полным обеспечением относительно его содержания.

Но и это не помогло делу. Волостное начальство не решалось засвидетельствовать общественный приговор, находя какие-то препятствия. Затем приговор был представлен в уездный училищный совет, который, не находя, будто бы, «законного основания», затруднился закрепить существование школы. Наконец, вся переписка о старообрядческой школе была препровождена в министерство народного просвещения, решение которого по этому вопросу нам, к сожалению, неизвестно.

Между тем, местные власти не оставляли в покое школу, и она, как сообщалось в газетах, «подверглась опале со стороны полиции». В один прекрасный день в училище явился уездный исправник и лично произвел ревизию школы, опрашивал учителя, рассматривал учебники и т. п. Понятно, что

176

ничего «подозрительного» в школе не оказалось (Русские Ведомости 1881 г., № 267 и 307).

Школа г. Дмитриева не является одиночным явлением в Покровском уезде; напротив, можно указать несколько подобных старообрядческих школ, возникших в самое последнее время в этом районе. В числе этих школ, по образцовому устройству, первое место следует отвести народной школе, основанной старообрядцем Жаровым в селе Перниках Покровского уезда; подробнее о ней мы скажем в следующей главе. Что же касается более мелких школ, то они постоянно возникают среди старообрядческого населения.

Так, например, еще недавно возникло старообрядческое училище в селе Кабанове, Кудыкинской волости. Затем старообрядцы многолюдной деревни Губинской решили также открыть у себя школу и, недолго думая, привели свое решение в исполнение. Они выписали учителя из Гуслиц, заарендовали удобное помещение для школы, и дело уже на ходу: «в два-три дня набежало около двух десятков ребятишек».

Следует еще отметить одну особенность гуслицкого старообрядческого района, — это именно существование в нем подвижных школ, бродячих учителей, кочующих из села в село, из деревни в деревню. Об одном из таких учителей недавно сообщалось в газетах. Крестьянин Богородского уезда, Московской губернии, Архип Карташев, проживавший несколько лет в Петербурге и вернувшись на родину, взялся за преподавание грамоты крестьянским детям. Сперва он жил в своей деревне, потом перебрался в соседний Покровский уезд и провел зиму в селении Язвищах, а затем перекочевал в ближайшую деревню Губинскую. По окончании летних домашних работ, он снова намерен вернуться в Покровский уезд и заняться обучением детей в Кудыкине или Высоком (Русск. Ведом. 1883 г.). Здесь не мешает заметить, что все, упоминаемые в этом известии села и деревни являются главными центрами местного раскола, а некоторые из них населены почти исключительно одними старообрядцами.

Преграды и тормозы.

Учители и руководители старообрядческих школ ежеминутно должны были опасаться преследований со стороны полиции

177

или духовенства за свою педагогическую деятельность, которая обыкновенно приравнивалась к «распространению раскола», к «совращению из православия» и т. п. А как тяжко подобные обвинения отражались на судьбе лиц, подвергшихся им, может показать следующий случай.

В марте месяце 1881 года, в городе Глазове, Вятской губернии, в заседании временного отделения вятского окружного суда, на скамье подсудимых сидел шестидесятилетний старец «раскольничий монах поповской секты, австрийского согласия», Прокопий Соколов. Он обвинялся в распространении раскола, которое выразилось в том, что Соколов у себя в квартире «учил детей грамоте и религии». По сообщению корреспондента, старец этот проживал около Березовских починков. Глушь беспросветная: ни школ, ни больниц, ничего хоть сколько-нибудь напоминающего о прикосновении цивилизации; население состоит из пермяков и русских, большинство которых придерживается раскола. Раскол здесь явился ранее православия; в него обращены очень многие из пермяков-язычников. Если верить корреспонденту, на суде даже не справились: чьих именно детей обучал Соколов — православных или раскольничьих. Соколов обвинялся в совращении в раскол нескольких человек, но ни один из совращенных не был представлен на суд; мало того, эти лица не были даже указаны как следует. Тем не менее, суд вынес обвинительный приговор и Соколов был приговорен к ссылке в Закавказский край. За кулисами суда, на замечания корреспондента по поводу приговора, один из священников с довольным видом воскликнул: «а все же таки обвинили!» (Русский Курьер 1881 г., № 81).

Впрочем, гораздо чаще дела о раскольничьих школах и учителях кончаются лишь тем, что школы закрываются, а учители обязываются подпискою «впредь никого ничему не обучать».

Нам известен, например, такой случай, имевший место в Красноуфимском узде, Пермской губернии. В Нижне-Сергинском заводе поселился старообрядец, «крестьянин Михей Алексеевич Попов, и начал обучать грамоте ребят. Вскоре у него набралось до 20-ти учеников, которые охотно и правильно навещали эту импровизированную школу. Родители были как нельзя более довольны учителями-волонтерами, и все шло прекрасно. Но о школе узнал местный священник и настоял

178

на том, чтобы становой пристав немедленно же запретил Попову обучение детей. Вследствие этого с Попова была взята подписка, в которой он обязывался „впредь отнюдь никого грамоте не обучать“.

Иногда развязка подобных дел осложняется еще установлением более или менее строгого полицейского надзора за лицами, уличенными в педагогических наклонностях. Приведем здесь содержание дела, найденного нами при занятиях в одном из уральских архивов.

Екатеринбургский миссионер, протоиерей Николай Смирнов, донес в 1866 г., что крестьянин деревни Губернской, Кузнецкого прихода, Екатеринбургского уезда, Николай Зотиков Фирсанов „открыл в своем доме под своим руководством обучение восьми крестьянских мальчиков по старопечатным псалтирям с раскольническим направлением“. При этом миссионер пояснил, что в Кузнецком приходе „считается раскольников всего три дома, в которых детей мужского пола вовсе нет: а потому должно полагать, что крестьянин Фирсанов обучает детей православных родителей и, вместе с обучением их грамоте, посевает в них раскол“.

Духовная консистория поручила миссионеру „строго следить за действиями Фирсанова и если окажется хотя малейшее уклонение из православия — немедленно донести об этом“. В тоже время, пермский преосвященный архиепископ Неофит счел долгом сообщить обо всем этом губернатору. Последний предписал екатеринбургскому исправнику произвести дознание о действиях крестьянина Фирсанова и если донесение миссионера подтвердится, тотчас же запретить ему заниматься обучением детей, в чем и обязать его подпискою». Затем, независимо от сего, учредить за ним строгий надзор, чтобы он и впредь не мог и т. д.