Монастырь (Верхарн; Степанова) — ДО

ПЕРВЫЙ АКТЪ.

Монастырскій садъ: правильно разбитые цвѣтники, кусты буксуса, бесѣдки изъ зелени, солнечные часы. Направо, на переднемъ планѣ крестъ на возвышеніи. Налѣво — входъ въ часовню въ романскомъ стилѣ Въ глубинѣ монахи играютъ въ шары, вяжутъ рыболовныя сѣти, исправляютъ садовые инструменты. Нѣкоторые изъ монаховъ бесѣдуютъ, усѣвшись полукругомъ на широкой деревянной скамьѣ.

Ѳома. Вѣдь, я говорилъ вамъ: Богъ не можетъ быть зломъ, а такъ какъ страхъ имѣетъ объектомъ зло, то почему же учатъ: «Страхъ Божій есть начало премудрости»?

Донъ Балтазаръ. Вы слишкомъ мудрствуете.

Ѳома. Это важно. Если вопросъ не вѣрно разрѣшается, вся жизнь христіаяина идетъ по ложному пути.

Донъ Балтазаръ. Вы слишкомъ мудрствуете, — говорю я вамъ.

Донъ Маркъ. Бога не слѣдуетъ бояться, нужно любить Его.

Ѳома. Вы говорите, какъ ересіархъ Василидъ.

Донъ Маркъ. Я? Какъ Василидъ?

Ѳома. Василидъ говорилъ буквально то, что вы утверждаете.

Донъ Маркъ. Блаженный Августинъ говоритъ то же.

Донъ Милиціанъ. Донъ Маркъ правъ, блаженный Августинъ говоритъ буквально такъ: «Люби и дѣлай, что хочешь».

Ѳома. О, это не одно и то же, блаженный Августинъ не исключаетъ страха. Нельзя быть одностороннимъ въ поклоненіи Богу, слѣдуетъ быть въ одно и то же время и боязливымъ, и трепещущимъ, и полнымъ ревности.

Донъ Балтазаръ (нетерпѣливо). Вы слишкомъ мудрствуете… Вы слишкомъ мудрствуете…

Ѳома (Донъ Балтазару). Вы не различаете всего безконечнаго разнообразія божественной природы и божественнаго лица, братъ мой.

Донъ Балтазаръ (рѣзко). Бога я люблю страстно, изступленно. Я понимаю только тѣхъ, которые исповѣдуютъ Его почти съ неистовствомъ, какъ будто для хвалы Его въ ихъ безумной душѣ нѣтъ ничего, кромѣ крика, одного только крика, всегда неизмѣннаго, но яснаго, но чистаго и сильнаго, какъ крещеніе. (Пауза) Богъ не требуетъ, чтобы Его описывали, чтобы взвѣшивали Его достоинства и отмѣчали ихъ въ книгахъ высокомѣрныхъ и торжественныхъ, какъ гордыня.

Ѳома. Твоя вѣра проста, какъ трава. Въ храмахъ Божіимъ вѣра твоя останавливается у порога: но въ наше время, время мысли, нужно разсуждать о Богѣ, чтобы обратить къ Нему людей.

Донъ Балтазаръ (сильно). Онъ тѣмъ болѣе Богъ, что Его не понимаютъ. Когда вѣра и любовь устаютъ нести передъ міромъ нагого и окровавленнаго Христа, только тогда люди тратятъ время на объясненіе Бога путемъ глубокомысленныхъ, сложныхъ и пустыхъ доказательствъ. Но Онъ смѣется надъ этимъ сочетаніемъ хитрости и грѣха, въ которыхъ упражняются люди: Онъ не хочетъ этой пошлой торговли словами и доказательствами, которыми пытаются установить цѣну Его имени, защищая Его болѣе или менѣе остроумно. Онъ выше человѣческой мудрости, Онъ слишкомъ необъятенъ, великъ или глубокъ, чтобы можно было опредѣлить глубину и высоту Его. И только какой-нибудь святой поднимался иногда до Его сердца въ радостномъ упоеніи любовью, жертвою и ревностью.

Донъ Милиціанъ. Вотъ сама истина.

Донъ Маркъ (въ избыткѣ чувствъ подходитъ къ Балтазару). О, братъ мой! Братъ мой!

Ѳома (какъ бы удивленный). Конечно, мы заслуживаемъ, чтобы насъ осмѣивали, чтобы отъ насъ отрекались.

(Обращается къ другимъ монахамъ, которые прервали свои игры и слушаютъ, не становясь ни на чью сторону)

И мы остаемся все такими же со времени Бонавентуры и св. Ѳомы Аквинскаго.

(Обращается къ Донъ Марку и Донъ Милиціану)

Однако это были святые такіе же великіе, какъ и ваши. Это были головы и умы апостоловъ, ясные и пылающіе, какъ молнія Божья. Ихъ сердце не отвергало огня ихъ разума, огня палящаго и чистаго, воспламеняющаго души. По ткани ихъ золотого разума ихъ вѣра вышивала прекрасныя бѣлыя лиліи, конечно, такія же нѣжныя, какъ тѣ, что возносятся къ небу молитвами вашими въ восторгѣ и смѣломъ порывѣ.

(Обращается прямо къ Донъ Балтазару)

Это были святые и ученые, и герои, тогда, какъ вы…

Донъ Балтазаръ (смущенный). Не надо обращаться ко мнѣ, когда говорите о людяхъ столь высокихъ…

Донъ Милиціанъ. Наше время низвергло величіе съ его самыхъ высокихъ вершинъ. Оно отвергло пламенное значеніе, которое придавали нѣкогда у насъ на Западѣ дѣвственному героизму и христіанской силѣ. И вотъ на закатѣ, когда на берегахъ нашихъ угасала вѣра, наука запѣла намъ свою пѣснь: но наука, въ свою очередь, отмѣчена перстомъ смерти и уничтоженія, отъ нея отказались уже тѣ, которые видѣли ее въ мечтахъ своихъ ясной, гармоничной и прекрасной до такой степени, что ждали отъ нея рѣшенія міровыхъ загадокъ.

Книга нынѣшняго дня, истинная для насъ, отвергаетъ книгу вчерашняго дня. Мудрая и всеобъемлющая система будетъ уничтожена противуположной. Не скупятся на излишнія гипотезы, которыя ничего не опредѣляютъ: нѣтъ болѣе ни истиннаго, ни ложнаго, ни зла, ни добра. Наука наканунѣ гибели… и сама себя пожираетъ.

Ѳома. Неправда, еще все будущее принадлежитъ ей.

Донъ Милиціанъ. Нужно вернуться къ простотѣ, къ дѣтству. Нужны любовь и доброта, и невѣдѣніе. И среди насъ только одинъ живетъ такъ, согласно съ будущимъ возрожденіемъ: это — Донъ Маркъ.

Донъ Балтазаръ. Онъ выше насъ всѣхъ.

Донъ Маркъ (смущенный). Я! Я! Я! Балтазаръ? Но я — самый меньшій и самый ничтожный изъ всѣхъ васъ.

Донъ Балтазаръ. Дитя, Францискъ Ассизскій былъ такимъ же, а имя его украшаетъ лиліями и дѣлаетъ благоуханной церковь. О! По истинѣ возлѣ тебя чувствую я, какъ оскверняетъ мою кровь тяжелый и черный грѣхъ. Но я знаю, ты — чистота нашего храма. Ты — прекрасная простота, добрый примѣръ, чистое пламя усердія. Если бы мы были еще кроткими и чистыми монахами. золотыхъ среднихъ вѣковъ, мы цѣловали бы край твоей власяницы, мы благословляли бы твои безмятежныя руки, которыя преображаютъ…

Донъ Маркъ (сильно взволнованный). Балтазаръ! Балтазаръ! Братъ мой Балтазаръ!

Донъ Балтазаръ (сильно). Я кажусь себѣ случайнымъ бурнымъ порывомъ вѣтра; я кажусь себѣ шальнымъ лоскутомъ, подхваченнымъ бурей, когда я думаю о сокровенномъ и постоянномъ свѣтѣ, который распространяетъ твой духъ, не сознавая этого. Предъ тобою я хочу побороть и унизить мою гордость; я хочу смирить мое существо, мое сердце, мою плоть, мое тѣло; я хочу бросить ихъ къ твоимъ свѣтлымъ ногамъ, въ прахъ…

(Какъ бы обезумѣвъ, онъ падаетъ на колѣни)

Донъ Маркъ (хочетъ поднять его). Мой бѣдный братъ Балтазаръ…

Донъ Балтазаръ. Оставь; маска моего ложнаго величія должна упасть въ грязь, грѣхъ пригвождаетъ меня къ стыду и ужасу, и душа моя погибла бы, если бы ты не сжалился.

Донъ Маркъ. Балтазаръ! Балтазаръ! Во имя дружбы, соединяющей насъ, встань и посмотри на меня: развѣ я — не смиренный твой ученикъ и развѣ ты не хранитель мой?

Донъ Балтазаръ (встаетъ). Я хотѣлъ, чтобы меня сидѣли смиреннымъ и ничтожнымъ предъ тобою.

Донъ Милиціанъ. Примѣръ высокій и достойный, и искренность его умножаетъ наше рвеніе къ твоей праведной силѣ, братъ мой.

Донъ Балтазаръ (Дону Милиціану). Меня нужно жалѣть.

Донъ Милиціанъ. Мы вспомнимъ въ нашихъ молитвахъ…

Донъ Балтазаръ (ко всѣмъ). Я нуждаюсь въ безмѣрной жалости…

(Онъ удаляется, монахи изумлены. Вскорѣ Донъ Милиціанъ и Донъ Маркъ догоняютъ его въ аллеѣ. Они исчезаютъ)

Ѳома (монахамъ, занятымъ своей работой). Развѣ это не странно? Внезапно, какъ въ порывѣ вѣтра, доходитъ онъ до крайности. Люди говорятъ, разсуждаютъ, доказываютъ, а этотъ удивительный Балтазаръ, напротивъ, порываетъ всѣ узы и вызываетъ что-то въ родѣ скандала.

Идезбальдъ. Онъ властенъ и надмененъ. Онъ порывистъ и дикъ, его считаютъ выше насъ всѣхъ, и вотъ онъ смиреннѣе, отверженнѣе и ниже послѣдняго послушника. Никто не можетъ понять его.

Ѳома. Полно… Ты такъ думаешь?

Идезбальдъ. Для безопасности этого монастыря важно, чтобы этотъ монахъ никогда не сдѣлался его главою.

Ѳома. Кто же могъ бы помѣшать ему въ этомъ?

Идезбальдъ (живо). Я обращаюсь съ этимъ ко всѣмъ нашимъ монахамъ.

Ѳома (насмѣшливо). О! Онъ имъ не по плечу. Въ его присутствіи они становятся тихими, какъ побѣжденные.

Монахъ. Значитъ, не пришелъ еще часъ дѣйствовать.

Ѳома. Но часъ этотъ пробилъ тогда, когда Балтазаръ попалъ сюда. Нашъ настоятель поддерживаетъ Балтазара, потому что онъ герцогъ и графъ, какъ и самъ настоятель, какъ донъ Маркъ, какъ донъ Милиціанъ. Своими одряхлѣвшими руками онъ выдвигаетъ его впереди насъ. Десять лѣтъ я наблюдаю это, веду борьбу и дѣйствую. Мнѣ бы хотѣлось, чтобы теперь вы всѣ помогли мнѣ, а вы остаетесь неподвижными.

Монахъ. Мы никогда не примемъ Балтазара.

Ѳома. Въ такомъ случаѣ защищайтесь. Что-то мнѣ говоритъ, что будутъ имѣть значеніе дѣйствія…

Идезбальдъ. Никогда Римъ не поставитъ его надъ нами.

Ѳома. Донъ Балтазаръ изъ знатнаго рода; имя его придаетъ блескъ его высокой добродѣтели. За него отвѣчаютъ предки: когда-то одинъ изъ нихъ, вернувшись въ свои помѣстья, обогащенный награбленнымъ золотомъ, пожертвовалъ все свое богатство этому монастырю, гдѣ превознесено величіе Христа.

Монахъ. Это давняя легенда.

Ѳома. Достаточно, чтобы ей повѣрили.

Идезбальдъ (мечтательно). А мы-то всѣ, прочіе, пока — всего только простые церковнослужители. Балазаръ… графъ Аргонскій и герцогъ Риспэрскій…

Ѳома. Конечно, изъ всѣхъ насъ онъ наименѣе вооруженъ предусмотрительностью, живымъ и готовымъ къ борьбѣ знаніемъ. Онъ не замѣчаетъ никогда безумныхъ молній, что бороздятъ необъятныя гремящія небеса тамъ, за стѣнами этого монастыря. Онъ не слышитъ безумной битвы, отъ которой самъ Богъ кажется смущенъ и содрогается. Четыре наши стѣны заключаютъ въ себѣ весь его міръ. А между тѣмъ вся вселенная и въ лучахъ солнца, и въ тьмѣ ночей кричитъ такъ громко, что для того, чтобы не слышать этого глубокаго возмущенія, нужно быть скалой или не существовать совсѣмъ… Жить по примѣру древнихъ въ аскетической мечтѣ и сохранять эту мечту нетронутой и властной — вотъ вся его борьба противъ всѣхъ насъ. Онъ родился на землѣ тремя стами лѣтъ позднѣе, чѣмъ слѣдовало: узкій фанатизмъ сушитъ его суровую душу, онъ ничего не знаетъ, кромѣ нашихъ священныхъ текстовъ, но онъ будетъ настоятелемъ потому, что онъ себя таковымъ утверждаетъ.

Монахъ. Вы должны быть имъ.

Ѳома. Это зависитъ отъ васъ. Вы — новая сила, та, о которой еще не знаютъ, но которая должна проявиться. Предупредите Папу, обратитесь въ Римъ.

Идезбальдъ (неувѣренно). Необходимо, чтобы назвали васъ.

Ѳома (пристально смотритъ на него). А вы? Вы?

Идезбальдъ (притворяясь равнодушнымъ). О! Я! Я!

Ѳома (настойчиво). Одинъ Римъ рѣшаетъ. Епископъ благосклоненъ ко мнѣ. Онъ ненавидитъ нашего настоятеля. Онъ будетъ дѣйствовать помимо монастыря, благоразумно, безъ всякаго насилія, какъ подобаетъ. Но, Бога ради, вы-то всѣ дѣйствуйте.

Монахъ. Вы скажете намъ, что мы должны дѣлать.

Ѳома. Угадайте это сами. Ваши слова, ваша манера держать себя, желанія, которыя вы высказываете, и тѣ, о которыхъ умалчиваете, но которыя можно предугадать, ваши поступки, ваши письма, — все должно побороть Балтазара. Нужно уронить его въ глазахъ настоятеля. Нужно поколебать его самоувѣренность, такъ чтобы онъ началъ сомнѣваться въ самомъ себѣ. Ну, что же еще? Вы сами должны знать.

Идезбальдъ. Балтазаръ въ настоящее время кажется опаснѣе, чѣмъ когда либо.

Ѳома (Идезбальду). Онъ переживаетъ душевный кризисъ.

Ѳеодулъ (монахамъ). Каждый изъ насъ помолится за него.

Ѳома (Ѳеодулу). Вы помолитесь за него, когда этотъ монастырь будетъ спасенъ.

Ѳеодулъ. Донъ Балтазаръ остается примѣромъ для насъ.

Ѳома. Духъ Божій воскресаетъ изъ вѣка въ вѣкъ, какъ нѣкогда Его тѣло. И съ каждымъ новымъ явленіемъ Его приходятъ новые свидѣтели Его славы. Нынѣ мы являемся этими свидѣтелями.

Ѳеодулъ. А настоятель? А Донъ Маркъ? А Донъ Милиціанъ?

Ѳома. Вы не понимаете, чего мы всѣ здѣсь желаемъ. Вы жалкій отпрыскъ того дерева жизни, которое Богъ посадилъ и лелѣетъ въ этомъ монастырѣ.

Ѳеодулъ. Нашъ долгъ повиноваться.

Ѳома. Мы большинство и знаніе и добродѣтель. Когда-нибудь вы это ясно увидите.

Идезбальдъ. Предоставьте намъ дѣйствовать.

Монахъ. Вы хотите низвергнуть честолюбіе для того, чтобы поставить на его мѣсто ваше собственное честолюбіе.

Другой монахъ (Идезбальду и Ѳомѣ). Васъ связываетъ вражда къ Балтазару: вы поспорили бы за его мѣсто, если бы онъ палъ.

Ѳома (монахамъ). Мы хотимъ вырвать васъ изъ древняго рабства, пробудить и возвысить васъ. Не будьте своими собственными врагами.

(При видѣ приближающагося настоятеля всѣ умолкаютъ)

Идезбальдъ (вполголоса). Предоставьте намъ дѣйствовать… Предоставьте намъ дѣйствовать…

(Старый настоятель, опираясь на посохъ, медленно приближается. Ѳома быстро направляется къ нему. Остальные монахи, одинъ за другимъ, уходятъ и въ концѣ концовъ никого не остается).

Ѳома (настоятелю). Я кончилъ, отецъ мой, мои комментаріи къ Тертуліану. Могу ли я послать ихъ нашему владыкѣ епископу и просить «Approbatur»?

Настоятель. Владыка возлагаетъ на васъ большія надежды. Онъ восхищается вами, отецъ Ѳома.

Ѳома. Владыка снисходителенъ ко мнѣ.

Настоятель. А развѣ я не отдаю вамъ должнаго?

Ѳома. Всю мою книгу я отдалъ подъ ваше покровительство.

Настоятель. Вы носитель свѣточей передъ Господомъ, великими огненными путями вы пронизываете безконечность мрака. Безъ васъ и подобныхъ вамъ нашъ вѣкъ блуждалъ бы, спотыкаясь, среди проваловъ и обломковъ. Чтобы смиренно служить вѣчной доктринѣ, нужны непорочные ученые и умы лучезарные, а для того, чтобы вести ихъ и твердо управлять ими нужны сильные люди изъ блестящаго рода, съ давнихъ временъ обладавшаго могучимъ вліяніемъ.

Ѳома. Несмотря на все мое уваженіе, я однако осмѣливаюсь думать, что тѣ люди, умы которыхъ преисполнены знанія, могутъ внушать другимъ повиновеніе, и что они могутъ, въ свою очередь…

Настоятель. Всѣ, кто знаетъ людей, думали и думаютъ до сего дня не такъ, какъ ты, а какъ думаю я — здѣшній господинъ — и какъ я приказываю думать. (Пауза) Слушайте меня: пока будутъ существовать на землѣ роды, издавна своевольные и гордые, ваша надежда будетъ тщетна. Власть и сила не случайно, а по милости одного Бога — до того умножились и сосредоточились въ нихъ, что образовались вѣчные запасы этой власти и силы, такъ что жить и царствовать для нихъ одно и то же. Если только эта великая и умножившаяся сила не будетъ уничтожена или презрѣна самими тѣми, кто ею обладаетъ; если только они не погибнутъ или не отрекутся отъ нея: никогда никто изъ васъ не одержитъ побѣды надъ ними. Это естественно, это въ порядкѣ вещей, и вы достаточно умны, чтобы понять это.

Донъ Балтазаръ (неожиданно появляясь). Отецъ мой, я хотѣлъ бы поговорить съ вами наединѣ…

Настоятель (отцу Ѳомѣ). Оставьте насъ.

(Ѳома удаляется, но потомъ останавливается. Настоятель смотритъ на него. Онъ уходитъ)

Донъ Балтазаръ (настоятелю). Вчера въ исповѣдальнѣ нѣкто сказалъ мнѣ: "Вотъ уже пять мѣсяцевъ прошло, какъ отецъ Ноль Ардингъ былъ убитъ. Заподозрили его сына, арестовали его, судили и признали виновнымъ. Онъ же невиненъ, я утверждаю это, — я «убійца». Не размышляя, повинуясь только внутреннему голосу своей души, я приказалъ этому человѣку тотчасъ послѣ исповѣди пойти объявить о своей винѣ. Онъ мнѣ сказалъ: «Все оправдываетъ меня; отецъ Ардингъ умертвилъ моего отца: онъ отравилъ его». Я почти прогналъ этого человѣка, чтобы какъ можно скорѣе онъ пошелъ и предалъ себя… Теперь вы понимаете, отецъ мой?

Настоятель. Вы поступили, какъ должно.

Донъ Балтазаръ. А я? Я, который десять лѣтъ тому назадъ убилъ отца, я, котораго вы пріютили здѣсь у себя, не сказавъ ни слова упрека…

Настоятель. А развѣ этотъ человѣкъ хотѣлъ, такъ же, какъ вы, войти въ монастырь и — на колѣняхъ — упорно стучать своей непрестанной молитвой въ запертую дверь рая?

Донъ Балтазаръ. Такъ что же? Только вчера я постигъ въ сердцѣ своемъ… съ быстротою молніи…

Настоятель. Но ваше преступленіе — заглажено: я отпустилъ его и Римъ тоже; уже десять лѣтъ, съ тѣхъ поръ, какъ вы пришли сюда, оно предано забвенью, оно — прахъ. Графъ Аргонскій и Риспэрскій, вы предстанете предъ Богомъ въ вашъ послѣдній часъ оправданнымъ и превознесеннымъ.

Донъ Балтазаръ. Я хочу предъ всѣми кричать о моемъ преступленіи… Я чувствую себя захваченнымъ и унесеннымъ этимъ водоворотомъ за предѣлы моей упорной воли: я хочу кричать о моемъ преступленіи и заслужить прощеніе…

Настоятель. Сынъ мой…

Донъ Балтазаръ. Всю ночь я неистово боролся, до истощенія силъ стараясь преградить плотиной это желаніе, сломить его; я не могъ. Какъ дикія волны, оно заливало меня со всей яростью… Я не могъ охватить взглядомъ это зрѣлище, когда вмѣстѣ съ кровью исчезала жизнь въ неподвижныхъ чертахъ отца. Рана казалась еще шире, чѣмъ въ моментъ смерти, она дымилась и еще больше раскрывалась по мѣрѣ того, какъ мои безумные глаза смотрѣли на нее. И кровь текла неустанно, непрерывно…

Настоятель. Сновидѣнье!

Донъ Балтазаръ. Это была кровь, настоящая дымящаяся кровь, я отвѣдалъ ее, я узналъ ее, я весь красенъ отъ той крови до дна души, она проникаетъ въ меня, она сжигаетъ меня, какъ могучее пламя, вотъ здѣсь, грудь мою, мое тѣло. Я слышу запахъ ея на мнѣ. И вѣтеръ, и воздухъ, и свѣтъ, все красно вокругъ меня. Я боюсь всего, что неожиданно блеснетъ, зашевелится, я боюсь всего. Малѣйшій шумъ останавливаетъ мою мысль и мою молитву, и ужасающее молчаніе сжимаетъ, какъ тиски, своимъ нѣмымъ желѣзомъ мое сердце цѣлую ночь.

Настоятель. Вашъ умъ помутился и бредитъ, сынъ мой. Это уже не Богъ, а Сатана, который опустошаетъ вашу душу и властвуетъ надъ нею. Донъ Балтазаръ, ловушка, которую онъ ставитъ вамъ, онъ ставилъ нѣкогда самымъ ревностнымъ монахамъ — тѣмъ, что жили въ блѣдной пустынѣ среди потрясенныхъ скалъ, во времена, когда только что было изгнано язычество, всѣмъ этимъ Павламъ и Антоніямъ. Вашъ умъ горитъ и душа ваша въ огнѣ. Ваши неувѣренныя стопы уже не попираютъ больше нашихъ вершинъ, и вы забываете, что самое большое преступленіе — отчаяваться и сомнѣваться въ Богѣ.

Донъ Балтазаръ. Отецъ мой!

Настоятель. Нужно возродиться въ вѣрной мудрости, нужно вновь поселить въ васъ спокойствіе и мѣру, нужно смирить ваше неистовство, нужно срѣзать косой нынѣ же дурные злаки, въ которыхъ, какъ плевелы, растетъ стыдъ.

Донъ Балтазаръ. О, я не смогу никогда! Никогда!

Настоятель. Я вамъ приказываю это. (Послѣ паузы говоритъ болѣе мягкимъ тономъ) Сынъ мой, десять лѣтъ уже ты живешь среди насъ, возлюбя безкровный постъ и гнѣвъ тайной власяницы и эту сжигающую насъ добровольную повседневную смерть, которой мы живемъ, чтобы когда-нибудь заслужить небо. Христасъ радуется о тебѣ. Его суровая любовь лобзаетъ свернувшуюся кровь твоихъ прекрасныхъ ранъ, которыя ты наносишь себѣ во славу Его. Твое увяданіе кажется ему прекраснымъ, и ангелы въ небесахъ воспѣваютъ избытокъ усердія твоего и покаянія. Ты не можешь похитить этой жизни у Бога, служителемъ и глашатаемъ котораго ты остаешься. Твоимъ краснымъ безуміемъ ты не можешь уничтожить дѣло твоего долга, еще не выполненнаго, ты не можешь бросать между тобою и Христомъ твой судъ, чтобы сдѣлать изъ него законъ.

Донъ Балтазаръ (съ мукой). Отецъ мой, Отецъ мой!

Настоятель. Слушай еще.

Донъ Балтазаръ. Отецъ мой.

Настоятель. Ты избралъ путь милостиваго прощенія и не долженъ мѣнять его. Твое шествіе на немъ было такъ просто и величественно, что самъ Богъ принимаетъ теперь твое преступленіе и любитъ его, потому что, благодаря ему, ты былъ избранъ для послѣдняго помилованія. Мѣшать этому божественному плану отказомъ хранить полное молчаніе — это значило бы оскорбить Бога и даже богохульствовать. Христосъ жилъ для правосудія, но Онъ умёръ для прощенія и смерть выше жизни.

Донъ Балтазаръ. Отецъ мой!

Настоятель. Подумай еще о томъ непоправимомъ вредѣ, который причинитъ намъ твоя вина, когда она будетъ брошена невѣрующимъ, какъ псамъ; подумай о кровавомъ орудіи человѣческаго мщенія, ненужнаго для тебя, которому ты ничѣмъ не обязанъ больше. Подумай, сынъ мой, также обо мнѣ, подумай о могущественномъ владѣніи, ревностнымъ главою котораго ты будешь послѣ моей смерти. Ты — изъ властнаго рода, ты — избранникъ, ты жизнью обязанъ этому монастырю; Богъ знаетъ, что онъ сдѣлалъ, когда привелъ тебя сюда, удаливъ тебя отъ твоей странной и бурной жизни, смиреннаго духомъ, но съ сердцемъ возвышеннымъ и гордымъ.

Донъ Балтазаръ. Я такъ нуждаюсь въ жалости, отецъ мой.

Настоятель. Нѣтъ! Ты долженъ снова подняться однимъ могучимъ взмахомъ крыльевъ; ты долженъ возстать, какъ новая жатва на паровомъ полѣ; кайся передъ нами, сколько хочешь, чтобы раскаяніе твое дало тебѣ новое право на религіозную власть.

Донъ Балтазаръ. Если бы я могъ сейчасъ же передъ монахами исповѣдаться въ послѣдній разъ…

Настоятель. По древнему обычаю ты имѣешь на это право, можешь воспользоваться имъ и сдѣлать его своимъ доспѣхомъ… Среди монаховъ все позволено, какъ только ты почувствуешь себя въ силахъ…

Донъ Балтазаръ. О, я увѣренъ въ этомъ. Я вырву всенародно передъ моими братьями изъ глубины моего мозга красное когтистое зло, я утоплю его въ золотыхъ водахъ ихъ молитвъ; я пойду къ нимъ пылкій, покорный, счастливый, смущенный, съ сердцемъ, цвѣтущимъ скорбью и страхомъ. Я омою мою силу ихъ искренними совѣтами, я буду молить ихъ взять въ свои руки мою усталую надежду, мое сомнѣніе, мой ужасъ, мою страсть и мою скорбь, я скажу все, и вы поможете мнѣ, отецъ мой, вы…

Настоятель (увѣренно). О! Мы бойся, сынъ мой, я буду тамъ…

(Онъ уходитъ. Донъ Балтазаръ быстро подходитъ къ Донъ Марку, который съ нѣкотораго времени издали наблюдалъ за ними)

Донъ Балтазаръ. Братъ мой, Маркъ, знаешь ли ты, что наступаетъ мое возрожденіе, что новый день скоро разсѣетъ мою ночь, — что скоро буду я такимъ, какъ прежде, какимъ ты полюбилъ меня…

Донъ Маркъ. Ты никогда не переставалъ быть такимъ, ты никогда не былъ недостоенъ насъ…

Донъ Балтазаръ (снова дѣлается мрачнымъ). Молчи, мнѣ стыдно, что я еще живу и вѣрю тебѣ.

Донъ Маркъ. Что бы ты ни сдѣлалъ, я такъ глубоко вѣрю въ твою добродѣтель, такъ давно извѣстную…

Донъ Балтазаръ. Молчи! Молчи! Не говори мнѣ ничего, пока я не стану чистымъ…

Донъ Маркъ. Мой бѣдный братъ и учитель, что я такое здѣсь, какъ не простой ребенокъ; но все мое существо стремится къ твоей скорби и къ твоимъ мученіямъ, причины которыхъ я не знаю; я хочу, чтобы ты положилъ ихъ въ мое сердце. Я ничто, но у меня есть руки для молитвы, колѣни для преклоненія, для изнуренія ихъ передъ святыми; у меня есть душа, которая называетъ тебя сѣятелемъ любви въ моемъ безумномъ сердцѣ. Мои уста и мой пылъ никогда не остаются праздными для тебя, я люблю тебя, насколько Богъ позволяетъ людямъ любить; я хочу взять на себя твое страданіе, я хочу нести твой крестъ; я хочу, чтобы твоя скорбь скорѣй вонзилась въ меня зубами; я хочу, чтобы на меня упали удары копья, которые пронизываютъ тебя.

Донъ Балтазаръ. Дитя!

Донъ Маркъ. Мнѣ кажется, что тебя окружаетъ какая-то тайна. Самые совершенные изъ насъ грѣшатъ иногда противъ нашихъ строгихъ правилъ, но какъ бы поразительна ни была твоя вина, всѣ силы ада не заставятъ меня любить тебя менѣе горячо. Взгляни на меня: мои глаза полны твоего огня и твоей воли; ты магнитъ, съ неудержимой силой притягивающій мое сердце къ золотому небу и счастью. Ты — неутоленная радость, зажигающая и сжигающая мою жизнь. Послѣ Христа я никого не знаю, кто воплощалъ бы въ себѣ добро съ такою очевидностью. Братъ, ты предназначенъ для великихъ дѣяній; воспрянь же отъ твоей печали и предстань предо мной, какъ нѣкогда, побѣдителемъ. О, ты бываешь такимъ прекраснымъ и сильнымъ, когда ты повелѣваешь!

Донъ Балтазаръ. О, кроткое существо, наивное и непосредственное. Какъ я люблю тебя, какъ нѣжно я тебя люблю, не смотря ни на что, не смотря на мое горе, и мои освободившіяся теперь угрызенія совѣсти. Чрезъ тебя я узналъ, что такое открытое довѣріе, чистая доброта и нѣжная страстность. Ты заставилъ меня услышать простой голосъ; я принялъ его съ твоихъ наивныхъ устъ и къ нему присоединилъ мой голосъ, терпкій и страстный, ты настолько измѣнилъ мою душу, охваченную бредомъ, что я вѣрю всему, о чемъ поетъ въ твоемъ сердцѣ инстинктъ. Я вѣрю, что ты угадываешь божественную волю, никогда не обманываясь; я знаю тебя чистымъ отъ всякой злой страсти; я знаю тебя свѣтлымъ, строго исполняющимъ долгъ, полнымъ великаго благочестія, непорочнымъ, дѣвственнымъ и прекраснымъ, какъ жертва…

Донъ Маркъ (восторженно). Балтазаръ!.. Балтазаръ!..

Донъ Балтазаръ. Нѣжная душа! Если бы я не боялся разбить глину твоей юной и робкой невинности, я бросилъ бы предъ тобою мою красную совѣсть, я сказалъ бы тебѣ то, о чемъ я буду кричать всѣмъ: о моемъ позорѣ и моемъ ужасномъ грѣхѣ, конечно, давно уже отпущенныхъ, но вновь возрождающихся; они встаютъ изъ моего прошлаго, раскрывъ когти, съ кровавымъ взоромъ и снова бродятъ и рычатъ въ моемъ тѣлѣ.

Донъ Маркъ. Не говори мнѣ ничего, я боюсь, я не хочу, чтобы ты унижался здѣсь передо мною однимъ.

Донъ Балтазаръ. Ты услышишь мою исповѣдь, послѣ вечерни, тамъ. Ты скажешь мнѣ, что долженъ я сдѣлать еще, чтобы очиститься отъ мятежнаго зла и не думать о немъ больше никогда.

Донъ Маркъ. Вся душа моя превратится въ пламя, чтобы бодрствовать надъ твоею скорбью. Вся моя любовь окружитъ твое сердце, какъ бѣлая пелена, которая: осушитъ твои слезы; въ моихъ рукахъ самое свѣтлое оружіе — ревностный постъ, изступленная молитва, — ими я буду бороться за то, чтобы миръ вернулся къ тебѣ. Если Дѣва, охваченная пламеннымъ экстазомъ, желаетъ еще, какъ прежде, узнать самую затаенную и глубокую мысль мою, чтобы снизойти къ ней, я крикну: Матъ несравненная, свѣтлѣе розъ и лучей, исцѣли брата моего отъ мукъ совѣсти и отъ зла. Будь ему покровомъ радости и прощенія, въ который должны облечься люди, дабы очи Божіи милостиво сосредоточили величіе свое на человѣческомъ ничтожествѣ.

Донъ Балтазаръ. Мой милый братъ!

Донъ Маркъ. Безъ тебя я не постигаю ни вѣчнаго спасенія, ни золотого неба; я хочу спасти свою душу вмѣстѣ съ твоей, я хочу умереть для того, чтобы вся безконечность пыла и блаженства принадлежали намъ; я хочу, чтобы наши судьбы были до такой степени связаны, чтобы твои уста были моими устами, твоя хвала стала бы моею, чтобы Іисусъ Христосъ и ангелы Его не различали насъ, когда любовь наша стремительно, какъ потокъ, низвергнется въ небесное пламя… Братъ! Братъ!

(Онъ бросается на грудь Балтазару. Колокола звонятъ)

Донъ Балтазаръ. Не бойся. Ты вернулъ мнѣ силу, и отнынѣ я чувствую себя защищеннымъ свѣтомъ твоего сердца отъ цѣлаго ада; вотъ часъ прощенія и милосердія, вотъ миръ и колокола освобожденія… Ко мнѣ идетъ увѣренность, чтобы вести насъ по путямъ Бога… Не бойся, но молись еще. Прощай!

(Они уходятъ въ разныя стороны. Занавѣсъ падаетъ)

ВТОРОЙ АКТЪ.

Капитульная зала: деревянныя скамьи, полъ изъ бѣлыхъ и черныхъ плитъ съ циновкой посерединѣ. На стѣнѣ распятіе. Направо, на своемъ обычномъ мѣстѣ, Донъ Балтазаръ, распростертый, съ лицомъ, закрытымъ руками. Входитъ Ѳома и медленно приближается къ нему. Слегка трогаетъ его за плечо.

Ѳома. Душа ваша смущена, братъ мой. Могу ли и я помолиться за нее и раздѣлить ея скорбь?

Донъ Балтазаръ (смотритъ на него и нерѣшительно отвѣчаетъ). Богъ внемлетъ всѣмъ молитвамъ…

Ѳома. Вы, должно быть, страдаете, какъ рѣдко страдаютъ.

Донъ Балтазаръ. Тяжесть моего преступленія перевѣшиваетъ, быть можетъ, всѣ молитвы міра.

Ѳома. Вашего преступленія?

Донъ Балтазаръ. Сейчасъ на этомъ самомъ мѣстѣ я буду каяться предъ всѣми.

Ѳома. Развѣ оно такъ велико, что повергаетъ на землю ревность вашей души?

Донъ Балтазаръ. Моя ревность? Моя ревность? Причемъ она тутъ?..

Ѳома. Ваша ревность. О, я знаю, какъ она упорна и неистова. Я знаю ее…

Донъ Балтазаръ. Оставьте меня…

Ѳома. Я знаю ея скрытую работу, направленную къ тому, чтобы властвовать надъ этимъ монастыремъ.

Донъ Балтазаръ. Оставьте меня, говорю я вамъ… Ни вы, ни я не будемъ главою этого дома. Для этого есть болѣе достойные…

Ѳома. Донъ Милиціанъ?

Донъ Балтазаръ. Оставьте меня… оставьте меня… оставьте меня…

Ѳома. Я ничего не понимаю, я не знаю, что предположить.

(Пауза. Донъ Балтазаръ не отвѣчаетъ)

Ѳома (продолжаетъ). Донъ Балтазаръ, вы были среди насъ давно избраннымъ, тѣмъ, кто приходитъ однажды, вооруженный какимъ-то божественнымъ правомъ, съ тѣмъ, чтобы разъ навсегда овладѣть нашимъ повиновеніемъ. Ваши олова были горды, вооружены властью и надменностью, и воля ваша, накопившаяся глыбами, наперекоръ моей волѣ, покоряла всѣхъ. Нашъ настоятель чувствовалъ въ васъ душу, подобную его душѣ, суровую и властную; въ своихъ мечтахъ онъ видѣлъ васъ главою и настоятелемъ послѣ его смерти. Если жизнь человѣческая есть блужданіе и лабиринтъ, то вы возвышались какъ башня на берегу, чтобы съ нея можно было видѣть и указывать міру, какая дорога благопріятна для его неувѣренныхъ шаговъ и гдѣ пересѣкаетъ путь Бога пути судьбы. Нынѣ вы — жалкій, растерянный и усталый, развалина, подготовляющая свое собственное паденіе. Гордость ваша колеблется и слабѣетъ. Падетъ-ли ваша смѣлость? Будетъ ли отплачено вамъ за пустую и безмѣрную гордость, которая овладѣла вами внезапно въ этотъ самый часъ?

Донъ Балтазаръ. Если мнѣ будетъ отплачено за мою гордость, то, по крайней мѣрѣ, это совершится по моей волѣ и по моему собственному желанію.

Ѳома. Увы! Вотъ крикъ вашей совѣсти, вырвавшійся изъ души вашей. Всегда гордость и гордость… Всегда вы сами и ваша гордость.

Донъ Балтазаръ (потрясенный). Неправда! Неправда! Я лгу! Я лгу! Это только изъ любви, одной любви, муки совѣсти опустошили душу мою. Я уже не знаю больше, что я говорю, что я чувствую, ваши слова коварны, скрытый огонь вашихъ рѣчей опаляетъ меня и застаетъ меня врасплохъ, но Богъ любитъ меня и понимаетъ меня ясно и свѣтозарно до глубины моего существа. Уйдите! Уйдите!

Ѳома. Такъ вы не хотите моихъ молитвъ?

Донъ Балтазаръ. О, святые на небесахъ! Ангелы, парящіе у Голгоѳы, покровители древней христіанской борьбы, сжальтесь! Мое раскаяніе — не ложь; оно все стремится къ вершинамъ искупляющаго прощенія. Братъ мой искушаетъ меня во мракѣ, его голосъ воскрешаетъ въ моемъ сердцѣ темный страхъ и порывы гордости. Но Ты сжалишься надъ нимъ, Господи, сжалишься надъ нимъ, такъ же, какъ и надо мной; я не отталкиваю его молитвъ, я не хочу, я не могу, можетъ быть, онѣ полезнѣе и спасительнѣе другихъ, — но ради смерти Твоей, ради Твоего крещенія, ради мукъ Твоихъ, сжалься, сжалься надъ нами, Господи!

Ѳома. Мои молитвы благотворны уже потому, что для того, чтобы обратиться съ ними къ Богу, я плачу, я борюсь, я побѣждаю себя; молиться за враговъ лучше, чѣмъ погружаться въ самое красное раскаяніе. Я молюсь и буду молиться за васъ.

Донъ Балтазаръ (покорно). Благодарю.

(Пауза)

Ѳома (удаляется, потомъ снова возвращается). Вы мнѣ сказали сейчасъ: ни вы, ни я не будемъ главою этого монастыря. Но, вѣдь, Донъ Милиціанъ хотя и родовитъ, слишкомъ старъ, разумѣется; кромѣ того, онъ боленъ, едва стоитъ на ногахъ и близокъ къ смерти. Идезбальдъ? Посредственная натура. Бавонъ и Ѳеодулъ? Жалкіе церковники, которые корпятъ надъ книгами, которыхъ они не понимаютъ. Что касается Донъ Марка… Ребенокъ, недалекій..

Донъ Балтазаръ (рѣзко). Не касайтесь его. Ему невѣдомы наша низости, наши неистовыя, но враждующія воли, онъ не знаетъ вашихъ происковъ, братъ мой, въ борьбѣ съ его правомъ. Онъ живетъ въ Богѣ и вѣритъ въ Бога раньше, чѣмъ, въ себя. Онъ избранъ не нами, а ангелами, онъ золотой ликторскій пучокъ, поднятый высоко среди нашей грязи. Когда онъ станетъ главою надъ вами, надо мной, его сердце призоветъ небо, чтобы само оно возстановило здѣсь культъ ревности, и жертвы, и высшаго смиренія. Ему будутъ повиноваться, потому что Богъ этого пожелаетъ, потому что Богъ желаетъ этого, и, если нужны чудеса, они явятся изъ тѣхъ же препятствій, которыми вы преграждаете путь спасенія.

Ѳома. Вы меня удивляете. Когда настоятель говоритъ мнѣ: для управленія церковью и для ея возвеличенія есть люди сильные, избранные Богомъ; для того, чтобы повелѣвать съ успѣхомъ, они соединили въ себѣ всю пылкую энергію, скрытую и упорную, сбереженную и скопленную для нашего блага ихъ предками въ теченіе вѣковъ, — я могу понять это и сейчасъ же думаю о васъ. Но o Донъ Маркѣ…

Донъ Балтазаръ. Думайте о немъ! Думайте о немъ!

Ѳома (говоритъ заносчиво въ лицо Донъ Балтазару). Я думаю только о себѣ и ни о комъ другомъ. Вы — сила въ упадкѣ, которая губитъ себя сама и разрушается, ей приходитъ конецъ. Я же — сила, которая растетъ и хочетъ заявить объ этомъ. Я усталъ повиноваться и унижаться. Въ моей душѣ новый красный огонь, отвѣчающій моему времени, которое считается только съ нимъ и отбрасываетъ старыя и косныя права, какъ увядшіе плоды. Никто изъ васъ не знаетъ, какое сердце горитъ во мнѣ, каково мое предназначеніе апостола и просвѣтителя. Гордые монахи! Знатные титулованные монахи! Христосъ предъ вами всѣми нашелъ бы меня правымъ. Онъ сказалъ бы вамъ: «вы коснѣете въ набожномъ и тяжеломъ молчаніи за стѣною сонливости, вы прозябаете. Вдали бьютъ тревогу противъ моего креста, широкія объятія котораго заключали въ себѣ міръ и прижимали еге къ моему сердцу; вы сами себя умаляете, духъ вашъ становится безплоднымъ; дыханіе Бога не обвѣваетъ больше вашихъ ризъ; вы украшаете мой алтарь, но церковные служки завершаютъ убранство и зажигаютъ свѣчи. Вы угашаете великій жаръ, дѣвственную силу, огненные языки, сошедшіе на моихъ ревностныхъ учениковъ въ день св. Духа. Безполезные люди, часто, когда я вижу васъ вмѣстѣ во время молитвы, стонущихъ, скучныхъ, медлительныхъ и сонныхъ, кажется мнѣ, что я долженъ покарать васъ»…

Донъ Балтазаръ (сильно). Вы богохульствуете! Христосъ Самъ сказалъ Своимъ любимымъ ученикамъ, что Онъ среди нихъ, когда они вмѣстѣ молятся Ему.