В кривом зеркале

Front matter

В кривом зеркале

(Из завещания Хапун-паши)

В. В. Воровский. Фельетоны

Версия 2

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

«В день шестидесятилетия правления императора и короля в Прагу отправлен палач. Эта замена дает истинное понятие о положении австро-венгерской монархии, которая затеяла расширить круг деятельности венского палача в Чехии еще на две новые славянские земли. Хватит ли в Бене палачей также и на Боснию и Герцеговину? Или хватит, кроме того, даже на Сербию и Черногорию, а затем и на Болгарию?» «Новое время».

Франц-Иосиф празднует 60-ю годовщину своего вступления на австрийский престол.

Перебирая в своей памяти приятные и неприятные моменты этого длинного житья, он вдруг вспомнил, что когда-то давно, еще в 1871 году, выразил готовность короноваться чешским королем.

Т. е., собственно говоря, не он вспомнил, а неблаговоспитанные чехи напомнили ему об этом, расклеив его старый рескрипт по улицам города.

— Давненько же я не баловал моих дорогих чехов, — подумал Франц, потягивая пильзенское пиво.

— Без малого сорок лет, ваше-ство, — почтительно заметил лукавый царедворец.

— «По-австрийски, по-австрийски», — тикали часы, начитавшиеся, по-видимому, Алексея Толстого.

Франц что-то долго и тяжело думал, прикладываясь от времени до времени к пивной кружке.

— Надо будет им сделать юбилейный подарок, — сказал, наконец, он.

И опять долго думал:

— Что им может быть сейчас полезнее и приятнее всего? — спросил он лукавого царедворца.

— Хорошо бы поставить в Праге памятник Марии-Терезии1, — посоветовал тот.

— Да, конечно. Но надо еще чего-нибудь современного, злободневного — юбилейного.

Оба задумались.

— Что у них там теперь делается? Как живут? Я что-то давно не читал газет.

— У них, ваше-ство, сейчас там все в порядке, потому что военное положение введено.

— Ааа… конечно! Так не послать ли им хорошего военного генерал-губернатора?

— Уже есть, ваше-ство.

— Так, может быть, послать к ним хорошую карательную экспедицию?

— И это уже готово.

— Так, может быть, послать контингент хороших военных судей?

— Это тоже уже организовано. Судят полевые суды, и приговор постановляется без права апелляции через два часа по совершении преступления.

— Так чего же еще не хватает моим милым чехам?

Лукавый царедворец задумался.

— Вот, кажется, у них нет опытного палача…

— Ну, превосходно! Так послать им за мой счет палача.

— Слушаю-с! Обращения к чешскому народу по этому поводу не будет?

— Отчего же? Можно и обращение. Составь же, пожалуйста, текст. Преисполненный, мол, любви к дорогому мне чешскому народу, идя навстречу его настоятельным нуждам, дарю ему моего юбилейного палача и т. д. и т. д.

— Слушаю-с, ваше-ство.

— А расходы отнесите на счет кредита на юбилейные торжества.

— Слушаю-с, ваше-ство.

— Да, и позаботьтесь, чтобы своевременно явилась депутация с благодарностью от чешского народа, как персы, благодарившие шаха.

— Непременно, ваше-ство.

— А теперь велите подать еще кружку пива и пусть кто-нибудь почитает мне Книгу книг…

Фавн

«Одесское обозрение»,

25 ноября 1908 г.

Поводом для написания фельетона явились события в Чехии, связанные с экспансией Австрии в Боснии и Герцеговине и совпавшие с 60-летием правления императора Франца-Иосифа.

Чешские патриоты сорвали проведение юбилейных торжеств. Сильные волнения произошли в Праге. Чехи срывали с домов австрийские флаги и портреты Франца-Иосифа, напали на офицерское собрание. Обеспокоенные усилившимся национально-освободительным движением, Франц-Иосиф и его правительство послали в Прагу войска, усилили репрессии против чешских патриотов.

1 Мария-Терезия (1717—1780) — эрцгерцогиня австрийская, королева Венгрии и Чехии.

Версия 3

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

О СИНЕЙ ПТИЦЕ КАЗЕННОГО ОБРАЗЦА

"«Россия» сулит русскому обществу синюю птицу с условием объединения всех русских политических и общественных кругов" и т. д. См. вчерашнее "Одесское обозрение»,

В некотором царстве, в некотором государстве пролетела однажды неведомая птица, синяя птица.

Но в силу какого-то странного оптического обмана люди разных состояний разно оценили окраску этой птицы.

Одним она показалась просто черным вороном, столь обычным в этой стране.

Другим она показалась жирным перепелом, тем перепелом, которого сам Иегова посылал в дни смут своим благонадежным сынам.

Третьим она показалась зеленым попугаем, много и хорошо говорящим, но совсем без отношения к действительности.

Четвертым она показалась красной жар-птицей, желанной вестницей чего-то яркого и светлого.

Так каждый заблуждался на свой лад и никто не знал, какого же цвета на самом деле эта таинственная птица.

Истину знали — как всегда — только те, что стояли на башне, ибо они были самыми истинными людьми.

Они сразу сказали, что это — синяя птица неисполняемых обещаний. И они были правы, ибо всегда держались правой стороны.

Но смута умов, вызванная полетом неведомой птицы, огорчила их сердце и положила печаль на их чело.

И, подумав, они решили открыть правду народу, внушить ему истинное и правое понимание полета синей птицы.

И они послали к волнующемуся народу старого, испытанного дипломата — Менения Агрипповича Гурлянда1.

Менений Агриппович собрал старейшин тех толков, которые называли птицу неправильными именами, и обратился к ним с речью:

— Благородные и неблагородные, почетные и цеховые, податные и беспошлинные!!! Выслушайте того, кто всегда прав, кто знает, где зимует синяя птица неисполняемых обещаний!

Разъединение, разруха, свара затуманили ваши умы и замутили взоры. Из-за классовой корысти и партийной ненависти вы не различили цвета вещей птицы и не поняли смысла ее полета.

Каждому из вас показалось, что это для вас и только для вас слетела птица. Вы забыли, что, кроме вас, есть еще десятки направлений, чающих, как и вы, прилета своей птицы.

Но разве не понимаете вы, что птица может прилететь только для всех, что ей прямой расчет прилететь только к ним, представляющим всех и вся? Какой глупой птицей нужно быть, чтобы лететь только к той или другой части целого, когда можешь прилететь прямо к этому целому?

Слушатели стояли смущенные, Менений Агриппович продолжал, торжествуя:

— Вот вы, например, усмотрели в ней черного ворона. Но зачем лететь неведомо откуда черному ворону, когда у нас города и села кишат этими зловещими птицами?

— Это правда, — забормотали все, кроме тех, что стояли за черного ворона.

— Или вы, — продолжал дипломат, — вы думали, что это жареный перепел! Но ведь жареные перепела вы найдете в любом ресторане, да еще под соусом, да с водочкой, да с закусочкой.

— Это верно, — забормотали все, кроме тех, что ждали перепела.

— Вам она показалась зеленым попугаем, — но, боже мой, ведь в рядах зеленых у нас такие имеются идеальные попугаи, что и в райских садах лучше не найдется.

— Это так, — раздался ропот всех, кроме тех, что мечтали о зеленом попугае. Они же надулись.

— Или вы тоже: вам захотелось красной жар-птицы!? Знаем мы вас! О красном петухе мечтаете! А? Санклюлоты! Ну-ка их!

И поклонники жар-птицы вдруг провалились, к общему восторгу, в преисподнюю.

— Так их, так их, — зашумели оставшиеся.

— Внемлите же моему голосу, — продолжал Менений Агриппович Гурлянд, — нет птицы, кроме синей птицы, и нет вожделений, кроме неисполняемых обещаний.

Но мудрый знает, что если смотреть на синюю птицу под известным разумным углом благонамеренности, она принимает цвет жареного перепела, и даже гуся, и даже — индюка. Все зависит от точки зрения. Сплотитесь же все вокруг меня, встаньте с моей стороны, и вы увидите тогда, что такое синяя птица. Вы увидите, что для всех прочих она останется синей птицей неисполняемых обещаний, а для нас с вами — курицей, несущей золотые яйца!..

Едва умолк Менений Агриппович, как раздались вопли и неистовые крики восторга.

— Возьми нас! — кричали все, — объедини, сплоти, укажи место, откуда курица несет золотые яйца, а на предварительные расходы мы вотируем тебе иностранный заем! Ура, Менений Гурлянд, ура, синяя птица!

«Одесское обозрение»,

3 декабря 1908 г.

Перепечатывается впервые. Опубликован без подписи. Псевдоним Воровского «Фавн», которым он подписывал фельетоны из цикла «В кривом зеркале», видимо, был опущен по вине типографии.

1 Менений Агриппа — римский патриций (конец VI — начало V в. до н. э.), который, согласно преданию, убеждал возмутившихся плебеев, не желавших более терпеть гнета, что человеческое общество подобно человеческому телу; патриции выполняют функции желудка, а плебеи — функции рук.

Гурлянд, Илья Яковлевич — реакционный журналист, профессор права, редактор правительственного органа — газеты «Россия».

На страницах «России» Гурлянд утверждал, что синяя птица лишь тогда дастся в руки русскому обществу, когда «общественная мысль вольет свои групповые и классовые особенности в одно русское государственное течение».

Версия 4

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

ЗЛОПОЛУЧНЫЕ ЭКСПРОПРИАТОРЫ

«В Варшаве ночью произведена экспроприация в конторе польской газеты »День". Захвачена касса и рукописи". Из газет.

Был самый горячий момент.

Типография работала вовсю. Спешили набрать ночные телеграммы. Театральный рецензент, зевая, писал нечто нечленораздельное о сегодняшнем спектакле.

Редактор просматривал сверстанный первый лист, у корректора в глазах плавали черные мухи, три-четыре репортера курили и хвастались, рассказывая небылицы из своей жизни.

И в этот горячий момент вдруг раздалось роковое:

— «Руки вверх!»

Все обмерли. Театрал с трагическим жестом упал в обморок. Редактор юркнул в корзину и зарылся в бумагах. Остальные стояли как окаменелые.

А молодцы тем временем приступили к «работе».

Добравшись до письменного стола редактора, они выволокли все бумаги и положили их в приготовленный мешок.

Затем начали взламывать кассу. Но касса была крепка и не поддавалась.

Недолго думая, они захватили всю кассу и ушли.

Запирая дверь, последний из них показал еще раз браунинг и грозно промолвил:

— Не шевелитесь и не зовите на помощь, пока мы не дойдем до дому. Иначе мы тотчас же вернемся и унесем шрифт и машины!!

И исчез.

Прошло с полчаса тяжелого ожидания. Никто не шевельнулся с места.

— А может быть, они уже дошли до дому? — робко спросил один из наборщиков.

— Шш… тише, — зашипел из корзины редактор.

И опять прошло полчаса.

— А может…

— Шш… Тише…

Время шло. И только, когда первые газетчики ввалились в типографию, мученики печатного слова начали приходить в себя.

А тем временем экспроприаторы потели и маялись над кассой.

После долгих усилий им удалось вскрыть ее. Но каково было их негодование, когда они нашли в ней всего 1 руб. 43 коп., да расписки от сотрудников.

— Негодяи! Мерзавцы! Экспроприаторы! — ревел коновод, напрасно расцарапавший палец при вскрытии кассы.

— А еще прогрессивная газета! — меланхолически заметил другой. — Везде тот же обман и шантаж! Эх-ма!

Разочаровавшись в кассе, они принялись за бумаги в надежде найти что-нибудь ценное.

И тут произошло нечто странное.

Коноводу экспроприаторов досталось прочесть статью популярного передовика. Передовик был человек благородный и сентиментальный, преисполненный любви к человечеству и веры в прогресс.

Но едва экспроприатор дочитал до половины передовицы, как он начал страшно сопеть носом, взор его осоловел, члены размякли, он весь стал какой-то дряблый, вяленый — и через две-три минуты храпел самым непочтительным образом.

Совершенно другая судьба постигла его товарища. Человек флегматичный, уравновешенный, спокойный, он наткнулся на декадентское стихотворение, написанное к тому же доморощенным начинающим поэтом.

Он внимательно прочел и в недоумении пожал плечами. Опять прочел, напрягая мысль и стараясь вдуматься в каждое слово, — и опять видно было, что он ничего не понял.

Отложил рукопись. Но его тянул к ней таинственный смысл бессмысленного. Снова начал читать и уже не мог оторваться. С каждым разом он становился все возбужденнее, начал быстро ходить по комнате и все громче декламировать злополучное стихотворение. На все вопросы товарищей он отвечал непонятными, несвязными, рифмованными фразами.

Под утро его свезли в сумасшедший дом.

Но этим не ограничилось злополучие экспроприаторов.

Третьему из них попал в руки фельетон очень чувствительного и любвеобильного человека.

Фельетонист доказывал, что неблагородно нападать на безоружного человека сзади и нечестно вытаскивать у нищего из кармана носовой платок. И все это с глубоким убеждением, со слезой в стиле, и все на 300 строчках.

Это чтение не прошло безнаказанно для бедного экспроприатора.

Уже с половины фельетона лицо его просветлело и на глазах показались слезы. К концу его он рыдал, как ребенок, так что товарищи вынуждены были вышвырнуть его на улицу.

Очутившись на улице с рукописью в руках, он немедленно отправился на квартиру к фельетонисту, поднял его с постели, и вот произошла между ними такая трогательная сцена единения и братства, что от пролитых слез в квартире развелась сырость, а от вздохов чуть не задохлись обитатели.

Так пали жертвой силы проникновенного слова трое озверелых людей. Оставшиеся невредимыми товарищи их тут же присягнули на отмычке никогда не брать в руки писаной или печатной бумаги, кроме векселей, кредитных билетов и процентных билетов.

Фавн

«Одесское обозрение»,

10 декабря 1908 г.

Перепечатывается впервые.

Версия 5

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

Прочтя вчера новые утешительные известия из Константинополя1, я поспешил к Фанкони2.

У меня была тайная мысль порадовать моего приятеля Павла Крокодилуса, убежденного младотурка, который обыкновенно выпивал в это время свою чашку кофе.

Но каково было мое удивление, когда я увидел его на обычном месте бледным, осунувшимся, со следами слез на лице. Сигара его потухла. Даже бородка куда-то исчезла.

Я окаменел, газета с радостным известием выпала из моих рук.

— Что с тобою, Крокодилус? Сожгли твою виллу на Босфоре? Перерезали твоих жен? Лишили тебя казенной субсидии?

— Что виллы! что жены! что субсидии! — голосом отчаянья воскликнул мой приятель. — Красота гибнет! Понимаешь? Красота!

И, махнув рукой, он застонал.

— Прощай, город-сказка!

Я все еще не понимал.

— Помилуй, Крокодилус, что ты говоришь! Ведь твои младотурки победили. Повсюду идут реформы. Рушится старая гниль. Очищается Турция от грязи, варварства, от дичи. Читал ты, например, что пытки отменены?

— Пытки! пытки! Тебе бы только громкие, либеральные слова! — возмущался он.

А помолчав, начал говорить притишенным, таинственным голосом:

— Ты должен это понять, ты, ведь, любишь искусство, красоту… Подумай только: человек вздернут на кол… Это жестоко, дико, конечно. Но какая линия тела! какая игра мышц!.. И все это пропадет!

— Крокодилус! Крокодилус! — с ужасом завопил я. — Да ты людоедом стал!

Но он не слушал меня и продолжал, весь поглощенный своими мыслями:

— Помню, бывало, едешь лунной ночью по Босфору на легком ялике. Тишина, блаженство, сказка… Вдруг мимо тебя промчится большая ладья с какими-то мрачными фигурами. Вот она замедлила ход. Исполинский евнух поднимает со дна какую-то ношу, бросает с размаха в море… Это какой-нибудь паша казнит неверную жену…

— Ну, брат, это уж ты, кажется, из Байроновского «Дон-Жуана» хватил…

Но Крокодилус говорил дальше, как бы в забытьи:

— А то идешь по улицам Истамбула. Яркое солнце заливает все расплавленным золотом. Какая игра тонов и красок! Какие дивные красочные пятна! Эти рыжие, тощие собаки на кучах мусора, эти сомнительные подтеки на домах… и все это на солнце, на жгучем, ярком, божественном солнце!!

Крокодилус грустно поник головой.

— А теперь, — продолжал он после минутного молчания, — теперь придет «правовой» строй и начнет все нивелировать под один ранжир. Пойдут дома наподобие тюрем-сотов. Пойдут городовые, судебные следователи, обязательные постановления. Распустят гаремы, исчезнут евнухи, вырубят сады, разрушат виллы, а на их место построят отели для американцев. Перестреляют славных рыжих собак, очистят улицы, побелят дома и на каждом выступе напишут: «Здесь останавливаться запрещается».

— Эх, прощай, город-сказка! — с отчаяньем воскликнул он и замолчал.

И вдруг я понял.

— Послушай, Крокодилус, — закричал я с ужасом. — Да ты, кажется, старотурком стал.

Крокодилус сконфуженно опустил голову и молчал. Потом он посмотрел мне в глаза и ударил себя кулаком в грудь.

— Друг мой, — сказал он, — я был верен молодой Турции. Я и сейчас сочувствую ее политической программе. Но когда я увидел, что она посягает на самое святое для меня, что она стремится превратить живописную грязь в неживописную чистоту, романтического евнуха просто в человека, а гаремную женщину в добрую жену и мать семейства… Нет, нет! Пусть лучше все будет по-старому, лишь бы жила удивительная красота старой Турции!

Фавн

«Одесское обозрение»,

8 августа 1908 г.

1 Воровский имеет в виду известия о победах, одержанных младотурками в период буржуазной революции 1908 г.

Напуганные этими победами, размахом народной борьбы, особенно после провозглашения конституции, многие младотурки стали усиленно ратовать против «крайностей революции», пытались ограничиться половинчатыми мерами.

Турецких либералов, напоминавших во многом своих русских собратьев, и подвергает Воровский осмеянию в лице Крокодилуса (см. также прим. к фельетону «Турецкие дела» (№ 41).

2 Фанкони — модный одесский ресторатор.

Версия 6

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

В июльской книжке «Образования»1 помещены очерки г. Бернштама «В огне защиты».

Между прочим, приводит он рассказ, как носовой платок спас жизнь четырех обвиняемых, представших перед судом.

После того как трое из них сделали все возможное, чтобы ухудшить свое положение, очередь дошла до четвертого подсудимого — учительницы, державшей в руках ридикюль.

Этот ридикюль вызвал большое беспокойство в судьях. Но подсудимая ни за что не хотела расстаться с ним.

Лишь после долгих переговоров она согласилась передать свой ридикюль защитнику.

Тогда последний, чтобы доказать невинность содержания ридикюля, раскрыл его, и там оказался носовой платок.

Вдруг подсудимая «быстро сорвалась с места и, перегнувшись через решетку барьера, вцепилась в ридикюль.

— Я не виновата, — отчаянно вскрикнул молодой взволнованный голос, — я не могла достать в тюрьме чистого платка, я не виновата, что у меня такой грязный!»

Этот инцидент создал такое настроение в зале суда, что о смертной казни не могло уже быть речи.

Смягчающее влияние носовых платков на нравы признано в последнее время и главным тюремным управлением.

Телеграф принес известие, что тюремное управление разрешило уголовным арестантам употребление носовых платков.

Исчезнет навсегда из стен тюремных замков старый метод двуперстого очищения носа, а с ним исчезнут навсегда и грубые, устарелые, доконституционные нравы.

И если теперь уголовный, гуляя по кругу, вдруг поднесет два пальца к носу и сделает привычный жест, к нему подойдет надзиратель и мягко, гуманно (как подобает конституционному надзирателю) скажет:

— Послушай, Зазубрина2, разве ты не знаешь, что мы живем в конституционном строе? Где ты видел, чтобы при конституции обходились без носового платка? Ведь тебя могут заподозрить в реставрационных намерениях!

И смущенный арестант покраснеет и скажет:

— Простите, Иван Петрович, никогда больше не буду.

И, вынув из-под полы платок, он еще больше покраснеет и прибавит:

— Простите, Иван Петрович, но я право не виноват, что он такой грязный. У нас их меняют только раз в месяц.

— Ну, ну, — полусурово, полустыдливо ответит надзиратель. — А ты, пожалуйста, без обличений, без либерального завирательства!

И уголовный опять будет спокойно и мирно гулять по кругу, с любовью и преданностью глядя на стены, где носовой платок произвел этот тихий нравственный переворот.

И не будут больше бить стекол, ломать казенных табуретов, беспокоить начальство вводом воинских частей.

Фавн

«Одесское обозрение»,

23 августа 1908 г.

Фельетон перепечатывается впервые.

1 См. прим. к фельетону «В кривом зеркале» (№ 7 (123), стр. 313).

2 Зазубрина — герой одноименного рассказа Горького.

Версия 7

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

В Елисаветграде курс держится твердо.

Это доказало очередное уездное земское собрание.

Правда, заседания были до того скучны, что все мухи передохли, но что же вы хотите…

Какого веселья можно ожидать от елисаветградского уездного земского собрания?

Гласные все давно и прекрасно знают друг друга, вперед знают, что скажет Петр Петрович Петух, как будет возражать Манилов, кому бросит червяка Собакевич.

Все это известно до тошноты.

Так же, как и в прошлом году, октябрист Собакевич будет ехидничать насчет кадетства Манилова, а член некоей организации Ноздрев опять будет доказывать, что следовало бы перевешать всех «жидов».

И после скучной недели заседаний дело, по обыкновению, кончится «объединяющей» пирушкой, во время которой Ноздрев будет целовать Манилова не хуже, чем Марков и Пуришкевич Пергамента.

Положим, состав собрания не ограничивается одними помещиками. Имеются там и представители городского сословия и крестьянства.

Но разве «подлые» сословия делают историю на Руси! Никогда! Это исконная привилегия привилегированного сословия, а потому о земских статистах говорить не приходится.

По ежегодной программе проходило и нынешнее собрание.

Оно отразило на себе настроение тех же кругов всей России, так что получилась в Елисаветграде как бы маленькая Россия.

На очереди стояли три типичных для всей России данного момента пункта:

1) успокоение,

2) поддержка газеты определенного направления,

3) юбилей Толстого1.

Вопрос об успокоении был разрешен в елисаветградском уезде образцово. Земская управа организовала на земский счет особую охрану (без участия полк<овника> Ляхова) и таким образом защищала крестьянское участие от захвата со стороны противников мелкого землевладения.

Успокоение этим было достигнуто полное. Теперь собранию оставалось только благодарить управу за столь блестящее разрешение аграрного вопроса.

Однако, несмотря на столь успешное успокоение, местная газета успокоительного направления «Новороссийский край» влачит существование, хуже которого не придумаешь. Противоречие непонятное, хотя свойственное всей России. Повсюду у нас успокоительные газеты живут теперь лишь при помощи субсидий. Чем это объяснить? Не знаю. Вероятнее всего, население несколько упрощенно поняло смысл успокоения: оно подумало, что в целях самого успокоения необходимо отказаться от всякого печатного слова, даже успокоительного.

Как ни как, а пришлось поднять вопрос о субсидировании сего органа. Было предложено отпустить на его поддержку 7500 руб. из фонда, назначенного для борьбы с преступностью. Если придерживаться того взгляда, что субсидировать газету, которую население не хочет читать, значит погубить ее, тогда нельзя не признать, что эти 7500 руб. отнесены по расходу к правильной статье и вполне соответствуют своему назначению.

Но тут произошел некий сумбур. Не успели проголосовать и подмахнуть решения о субсидии «Новороссийскому краю», как один из гласных предложил чествовать годовщину Толстого.

Поднялся крик, шум, хаос. Одни протестовали, другие просто шумели, третьи требовали решения вопроса о субсидии. Несчастный секретарь, которому пришлось заготовлять одновременно два постановления, сбился с толку и запротоколировал, что «Новороссийскому краю» в субсидии отказано, а на чествование Л. Н. Толстого отпущено 7500 руб. из сумм, предназначенных на борьбу с преступностью.

Было уже поздно, все устали, и протокол подмахнули не читая.

Затем поехали ужинать, после полуночи Ноздрев уже целовал Манилова, а Петр Петрович Петухов разделся донага и сосал прямо из четверти.

Так закончилась сессия.

Фавн

«Одесское обозрение»,

16 сентября 1908 г.

Фельетон перепечатывается впервые.

1 Речь идет о 80-летии Л. Н. Толстого.

Версия 8

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

Есть детская игрушка, именуемая «неумирающей тещей».

Такой же «неумирающей тещей» является вечный оптимист проф. П. Милюков.

Как бы скверно ни жилось, «неумирающая теща» не унывает, всегда бодра, всегда смотрит сквозь розовые очки, всегда уверена, что ее планы уже осуществляются.

В момент общей разрухи «неунывающая теща» нашла формулу для своих требований. «Исполнительная власть да подчинится власти законодательной»1, — провозгласила она.

И была очень довольна. Довольна и тем, что ее формула так ужасно радикальна и вместе с тем сугубо лояльна.

Довольна и тем, что от этой формулы веяло последним изданием учебника конституционного права.

Довольна и тем, что сама формула выражена неуклюжей фразой, совершенно в духе старых законодательных актов.

Всем была довольна «неумирающая теща».

Напрасно ей доказывали, что ее формула очень мало изменяет положение дела, что при господстве этой формулы еще не исчезнут родные цветы с отечественных полей — «неумирающая теща» на все затыкала уши и твердила неизменно:

— Да подчинится! — а прочее от лукавого.

Время шло, и события катились вниз по наклонной плоскости.

Пришел Мымрецов2, прогулялся, как у себя дома, по квартире Милюкова, загрязнил ковры, высморкался в гардины, уронил дорогой фарфоровый сервиз, и, уходя, оставил на диване в гостиной свои громадные галоши.

«Неумирающая теща» слегка поморщилась, почесала затылок, но тут же обернулась к другой такой же «неумирающей теще» и сказала:

— Ты заметила, что он себя держал уже далеко не так, как у Гл. Успенского? Нет, что бы ни кричали «враги слева», а конституция действует своей внутренней силой. Еще день-другой и… «подчинится».

И, довольная близким торжеством своей формулы, «неумирающая теща», схватила портфель с 1001 законопроектом по части подчинения и помчалась в кулуары…

А время шло, и события продолжали катиться вниз по наклонной плоскости.

Опять пришел Мымрецов, опять прошелся в грязных галошах по квартире Милюкова, попортил атласный диван, опрокинув на него приготовленную на случай холеры карболовую кислоту, проткнул нечаянно пальцем дорогую гравюру. На этот раз он поставил галоши в кабинет профессора и поселился на его младотурецком диване. Самого же Милюкова переселил на Выборгскую сторону3.

Но и на новой квартире «неумирающая теща» сохранила свой жизнерадостный оптимизм. И когда через несколько месяцев она встретилась с первым интервьюером, она бодро ответила на его вопрос «о задачах момента».

— О, теперь на очереди «подчинение»… Никогда мы еще не были так близки к нему…

Шло время, и события, казалось, еще быстрее катились по наклонной плоскости.

Мымрецов уже со всей семьей переселился в квартиру Милюкова, спал на его постели, писал рапорты на его профессорском столе, курил его трубку. Сам профессор давно уже занимался изучением вопроса об образовании вечных льдов и о силе северного сияния.

Но и здесь оптимизм «неумирающей тещи» красил ее короткие дни и долгие ночи.

Однажды в глухой угол заглянул проезжий американец, полюбопытствовав узнать мнение профессора о «современной тактике».

— О, — воскликнула радостно «неумирающая теща», — конституция пустила у нас глубокие корни. Я только что получил телеграмму, ожидается разрешение вопроса о подчинении власти исполнительной власти законодательной…

Американец только руками развел…

Фавн

«Одесское обозрение»,

4 октября 1908 г.

Фельетон перепечатывается впервые.

1 Оперируя демократической терминологией, Милюков, как и другие вожди кадетов, на деле шел по пути компромисса с царизмом. Формула Милюкова «исполнительная власть да подчинится власти законодательной», которую высмеивает Воровский, объективно служила оправданию самодержавно-капиталистического порядка и полицейской реакции в стране.

2 Мымрецов — тупой и жестокий полицейский из очерка Г. Успенского «Будка», руководствовавшийся в своей деятельности одним правилом: «тащить и не пущать!».

3 См. прим. к фельетону «Надоедливый квартирант» (№ 24),

Версия 9

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

Мною получено следующее письмо, которое я сообщаю, в интересах общественного порядка и социального мира, в неизмененном виде:

Милостивый государь

г-н Фавн!

Так как Вы своей нижней половиной принадлежите тоже к миру животных (хотя и двухкопытных), мы позволяем себе надеяться, что встретим в Вашем лице беспристрастного и неподкупного защитника справедливости. А большего мы и не ждем.

В течение тысячелетий мы покорно и безропотно сносили иго рабства, навязанное нам человеком, превратившим нас из свободных обитателей природы в «домашних животных» (фи!). Как нам ни тяжело было мириться с этим, мы покорились и молчали. Ибо мы принципиальные сторонники законности и порядка и свято чтим созданную людьми конституцию человеческого общества, хотя при выработке ее мы и не участвовали.

Но являясь сами ревностными апологетами законности и частной собственности, мы требуем и по отношению к себе законного и конституционного образа действий. Пусть с нами поступают сурово, подчас даже жестоко, — но чтобы это было по закону. Ибо мы законники и конституционалисты.

Между тем, политическая реакция, охватившая в последнее время все русское общество, привела к целому ряду незаконных и неконституционных действий, в том числе и по отношению к нам, так называемым «домашним животным». К ужасу и позору всего цивилизованного мира, группа русских интеллигентов-писателей (а мы еще считали их «прогрессистами») позволила себе самым диким образом издеваться над свободой, честью и даже жизнью наших товарищей кошек!

Мы не будем здесь повторять этих, возмущающих до глубины души всякого зверя, поступков модернистов-кошкодавов — они слишком еще памятны всем! — и укажем на новый факт зверства, pardon, — человечности, имевший на днях место в нашем городе. Вы уже догадываетесь, что мы имеем в виду страшное избиение наших братьев в доме г-жи Аркудинской.

Наше городское самоуправление (мы не будем здесь касаться его деятельности в целом) этим фактом окончательно сорвало с себя маску и предстало во всей своей наготе. Ворваться во двор почтенной дамы, переловить на ее глазах ее любимых собак, грубо нагрузить их в повозку, увезти на… (бр…) живодерню и там отравить… Да, на это способен только человек!

Мало того: это жестокое насилие над нашими братьями сопровождалось еще более жестоким глумлением: «Будут хорошие лайковые перчатки», — приговаривали эти господа, швыряя в колымагу товарища мопса и товарища фокстерьера. Какой ужас! Взять живое существо за шиворот и рассказывать ему, какие из него перчатки выйдут! Представьте себе только, г. Фавн, что бы пережили Вы, если бы Вас арестовали и начали бы расписывать, какой изящный ранец для гимназистки выйдет из ваших задних ног.

И чем же оправдывают эти господа свое грубое нарушение основных законов 24 апреля 1906 года?1 Исключительно тем, что двор г-жи Аркудинской содержался якобы в антисанитарном состоянии и что, содержа, по их словам, 90 собак, она-де платила городской сбор только за 13.

Как жалка человеческая логика! Неужели она может казаться убедительной людям?

Мы слыхивали, что за неуплату податей и даже больничных сборов человеческий плебс подвергается сугубым карам. Но нам неизвестен случай, чтобы за это делали из чернорабочих лайковые перчатки! За что же такая несправедливость к нам? Да и притом же те 13 наших друзей, друзей, которые уплатили полагающийся с них сбор, — тоже были превращены в лайку!

Где же справедливость? — спрашиваем мы. Неужели люди не понимают, что такое поведение подрывает веру в прочность конституционных учреждений? И если само общество не отзовется на это грубое попирание Великой Хартии, то кто же нас защитит?

Примите дружеское виляние хвоста.

Правление объединенного общества собак и кошек г. Одессы.

Письмо это заслуживает самого серьезного внимания. Кажется, что наше городское самоуправление на этот раз, действительно, зашло слишком далеко.

Фавн

«Одесское обозрение»,

21 октября 1908 г.

Фельетон перепечатывается впервые.

Жена председателя Одесской земской управы П. Аркудинского держала в своем доме по Малой Арнаутской улице в Одессе 90 собак. В ответ на жалобу жильцов об антисанитарном состоянии дома городская управа и полиция распорядились изловить собак и отправить их на живодерню. Воровский пользуется этим случаем как поводом для осмеяния либералов.

1 24 апреля 1906 г. был опубликован царский указ, урезывавший права думы.

Версия 10

В кривом зеркале

В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960

В последнее время у нас как будто замерла жизнь людей, и на ее место выступила жизнь животных.

Прогресс это или регресс — судить не берусь. Констатирую только объективный факт.

Вчера мне пришлось опубликовать письмо от одесских собак и кошек, полное справедливых нареканий на человека. Вчера же мой коллега поддерживал в своей передовице интересы лошадиного сословия1.

А вот сегодня опять на очереди звериный вопрос, на этот раз «тропический»: читатель уже догадался, что речь идет о выступлении в Государственной думе носорога, верблюда и черепахи.

Эти три милых экзотических животных жили мирно и богобоязненно в Московском зоологическом саду, когда в один прекрасный декабрьский день вокруг них загремела ружейная и пушечная канонада и на их глазах было повреждено здание кафешантана.

Конечно, тогда же было повреждено и много других зданий, не имеющих отношений к местожительству трех экзотических животных…

Но… у черепахи нашлись влиятельные родственники, у носорога оказались «связи», и в результате в думу поступило предложение возместить убытки, причиненные порчей кафешантана.

Мы уже вчера видели, что животные имеют основания враждебно относиться к людям. То же самое случилось и здесь.

Два субъекта подозрительного вида, в потертых костюмах, поднялись где-то в левом углу и начали издеваться над почтенными животными и их материальными потерями.

— Интересно знать, — кричал черномазый субъект восточного типа2, — какое отношение имеет зоологический сад к потребностям нашего разоренного крестьянского хозяйства?

(Каков нахал?)

— Не укажут ли нам господа прожектеры, — распинался блондин из Сибири (не иначе из ссыльных поселенцев!)3, — сколько молодых носорогов роздано безлошадным крестьянам для сельских работ?

(Князь Урусов даже плюнул от негодования).

— Верно ли, — издевался опять черномазый, — что всем бескоровным крестьянам розданы за счет московского зоологического сада стельные верблюды?

(Милюков бешено хлопнул пюпитром).

— Я слыхал, — опять вскочил белокурый поселенец, — что каждый батрак ест по постным дням черепаховый суп!