Княгиня А. П. Волконская и ее друзья

Княгиня А. П. Волконская и ее друзья

(Эпизод из придворной жизни XVIII столетия)*

I

Известно, что прадед нашего великого поэта А. С. Пушкина Абрам Петрович Ганнибал был негр. Единственные сведения о юности Ганнибала сообщены нам Пушкиным, по фамильным преданиям. «Русский посланник в Константинополе, — говорит он, — как-то достал его из сераля, где содержатся он аманатом, и послал к Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами. Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне в 1707 году**, с польскою королевою, супругою Августа, и дал ему фамилию Ганнибал. В крещении поименован был Петром, но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом; старший брат его приезжал в Петербург, предлагая за него выкуп, но Петр оставил при себе своего крестника. До 1716 года Ганнибал находился неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах и потом послан был в Париж».

______________________

Эпизод этот написан преимущественно по документам государственного архива, списанным с подлинников покойным Г. В. Есиповым.

О Ганнибале есть еще положительное указание в счетных выписках из приходо-расходных книг кабинета: там написано: «1705 года, 18 февраля, по росписи купчины Чувашева Абраму Арапу к делу мундира и в приклад дано 15 рублей 15 алтын».

Голиков («Деяния Петра Великого», т. XV) сообщает некоторые подробности о характере Ганнибала. Абрам Петрович отличался особенною чуткостью. "Не проходило ни одной ночи, чтобы Петр не разбудил его, а иногда и не один раз. «Арап!» — кричат Петр, и арап тот же час откликался: «Чего изволите?» — «Подай огня и доску».

Арап подавал грифельную доску, висевшую над постелью царя. Петр записывал, что ему приходило на мысль, и отпускал Абрама: «Повесь и поди спать».

В 1716 году Абрам оставлен был Петром в Париже с другими русскими заграничными школьниками Положение этих школьников в то время было печально. Деньги на содержание их за границей посылались к князю Куракину, нашему посланнику в Голландии, для передачи в Париж, в Прагу и Лондон. Назначено было так мало, что недоставало денег не только на покупку учебных пособий как-то: книг, инструментов и проч., но даже на платье и на ежедневное пропитание. Самое ученье прерывалось потому, что нечем было платить мастерам и учителям за уроки.

Абрам находился в Париже для обучения инженерному искусству и жил вместе с другим русским школьником Юровым. В марте 1718 года бедственное положение заставило их обратиться к Петру 1 с следующей просьбой о прибавке жалованья:

«На что себя определили по желанию нашему, и мы оное управить с совершенным прилежанием, яко должность наша повелевает, вашему величеству обещаем, дабы могли удостоиться вашего милостивого покрова; того ради, не имея никакой надежды, ниже какое заступление, опричь единого вашего величества призрения, молим препокорнейше о призрении нашего убожества и определить нас своим государственным жалованьем, которым бы нам можно прожить здесь без долгов; истинно, яко самому Богу, верно доносим, что в сих странах не можно прожить двумя стами сорока ефимками французскими, без всяких прихотей; умилосердись, государь, не учини нас отчаянных исполнить и исполнять по желанию, по должности и по обещанию нашему к вашему величеству; мы не смеем определить сумм, но полагаем на ваши царские, отеческие щедроты и на верное об нас доношение г. капитан-поручика Конона Зотова, и тако, ожидая оного призрения, пребываем вашего величества сын и раб пренепорочнейший и вернейший

Алексей Юров* и Абрам».

Конон Зотов, на которого ссылались в своем письме Абрам и Юров, был сын знаменитого князя-папы Никиты Моисеевича Зотова, пользовался большим доверием Петра Великого и находился за границей по разным поручениям. Между прочим ему поручено было попечение о русской молодежи, отправленной во Францию для обучения. Абрам и Юров в письме к Петру выражали свою надежду, что их просьба будет подкреплена «верным доношением» о них Зотова. Они не ошибались: Зотов постоянно через кабинет-секретаря Макарова доносил откровенно о бедственном положении за границею русской молодежи по безденежью. Так, в 1717 году он писал о гардемаринах русских, отданных во французскую службу для обучения морскому делу:

______________________

Алексей Юров был молодой человек с большими способностями и отправлен за границу для обучения и науках и делах гражданских и политических.

«Приняли их в гардемарины весьма ласково и охотно; только прискорбна душа моя даже до смерти, смотря на их нищету… для чести государевой я от всей ревности роздал парики, кафтаны, рубахи, башмаки и деньги. Желал бы сам быть палачом и четвертовать того, который на смех вас обнадеживал, что здесь гардемаринам хорошее жалованье и мундир и квартиры. На день им идет по 12 копеек только, и больше нет ни мундиру, ни квартир. Так мне прискорбно, что легче бы было видеть смерть перед глазами моими, нежели срамоту такую нашему отечеству, и лучше бы их перебить, что поросят, нежели ими срамиться и их здесь с голоду морить. Многие хотят в холопы идти, только я их стращаю жестоким наказанием, истинно против своей совести, ибо знаю, что худо умирать с голоду. Надобно одноконечно им посылать по 300 ефимков на год хотя из казны».

Зотов хлопотал и о парижских русских школьниках; но в это время, в марте 1717 года, Петру Великому было не до писем Абрама и Юрова. Дело царевича Алексея Петровича и царицы Евдокии Федоровны поглощало все его внимание. Царевич был отрешен от престолонаследия, и присяга на верность новому наследнику, сыну Екатерины царевичу Петру Петровичу, была послана и к школьникам в Париж. Они подписали ее и, посылая в Петербург, возобновили моление о присылке денег. «Прошу, государь, — писал Юров к Макарову, — напоминуть об нас всемилостивейшему нашему государю; Бог видит, что уже в крайней нужде помереть будет с голоду; которых имеем мастеров, платить нечем, учить не хотят».

Деньги не высылались, и Абрам с товарищем бедствовали в Париже, определенного денежного содержания доставало им только на еду и наем квартиры. «На плечах ни кафтана, ни рубахи почитай нет, — писал Абрам 8 октября 1718 года к Макарову, — мастера учат в долг. Просим по некоторому числу денег, чтобы нам мастерам дать, но наше прошение всегда вотще, токмо взяли резолюцию обмывать ваши ноги слезами милосердие отеческое над нами показать, иметь об нас попечение к его царскому величеству о прибавке нам жалованья, чтоб нам не явиться перед его величеством с пустыми руками к нашему возвращению в Петербург».

Все просьбы были безуспешны. Время шло, а школьники терпели нужду, долги их увеличивались, и только после многих писем к Петру и к Макарову в конце 1719 года им прислали деньги.

Абрам старался выучиться основательно инженерному делу и решился даже зачислиться во французскую службу волонтером, чтобы иметь право поступить в инженерную высшую школу, учрежденную в 720 году во Франции, в которую принимались иностранцы только при условии, чтобы они поступили на. службу. Абрам оказал такие успехи, что в начале 1722 года был уже произведен в поручики французской службы. Но в это время все его планы как следует докончить свое образование неожиданно рушились. Князь Василий Лукич Долгоруков, наш посланник в Париже, объявил Абраму и другим его товарищам приказание Петра возвратиться в Россию.

Абрам пришел в отчаяние. Он придумывал всевозможные отговорки для отдаления своего отъезда, писал письма к Макарову, умоляя его испросить у государя разрешение остаться еще на год во Франции для окончания своего образования, упросить Долгорукова ходатайствовать о том же… Но все было тщетно: Петр остался непреклонен, и в 1722 году Абрам вернулся в Россию.

II

После шестилетнего отсутствия из Петербурга Абрам Петров нашел много перемен при дворе. После процесса и смерти царевича Алексея Петровича старорусская партия упала духом и теряла все свои надежды. Грозные судьи царевича: Толстой, Ушаков и Скорняков-Писарев сделались доверенными лицами Петра. Князь Василий Владимирович Долгоруков был в ссылке, Нарышкин — в сильном подозрении. Партия Екатерины торжествовала, и около императрицы образовался новый кружок любимцев: Монс, Балк, Левенвольде.

Абрам примкнул к старым своим друзьям, которые знали и любили его, когда он еще был денщиком Петра; в особенности подружился он с Семеном Афанасьевичем Мавриным, прежним пажом Екатерины, а теперь учителем великого князя Петра Алексеевича, и с Иваном Антоновичем Черкасовым, подьячим кабинета. Они часто собирались у княгини Аграфены Петровны Волконской, которую Абрам также знал с детства и уважал искренно. Время шло в дружеских собраниях у княгини, в служебных занятиях и в женских интрижках. Сохранились две оригинальные записки Абрама к своим «плутовкам» из Кронштадта, где он исполнял инженерные работы.

«Милая государыня Асечка Ивановна!

Благодарствую вам, моей милостивой, об вашем ко мне добром воспоминании, а яко изволите упоминать в своем письме, что не соизволите иметь со мною о делах корреспонденцию, и о том чистым моим сердцем сожалею; однако ж ведомости все старые, хотя бы и соизволили мне сообщить, и то напрасно бумаги марать; а то вы, плутовки, уродицы, мои шутихи, поворачиваете свои языки с плевелами на своего государя, черного Абрама, которому и грязи Кронштадтские повиняются, кроме того, что по вся Божий день по колена в грязи, и то не иное что, токмо от великого почтения, акибы мое колено хотят облобызать по своей должности, а вы мне еще решпекту теряете, не по своей мере, мои дорогие потешницы и плутовки, что вы упоминаете, якобы мне в чем вредило, нет, ничего время не допущает, понеже с неделю, как я здесь, ни единого дня не было без дождя, сами изволите, мои умницы, рассудить, что в дождях какой опаски иметь от каникулы, а что упоминаете об моем счастье, чтоб не потерять, и я сего весьма остерегаюся, чтоб твердо было, а ежели есть из друзей моих непостоянных, которые шатаются, яко корабли по морю от волнов и ветров морских, на то нет никакой опаски, лишь бы корабль крепкий был, я имею добрый якорь, чем удержать, ежели воля их будет на то, такожде об моем приезде доношу, чтоб оные мои милостивцы, чтобы восприняли себе терпение, понеже я бы желал, чтоб мои друзья имели терпение, как я, сиречь что зачну, чтобы в совершенство привести, а не оставлять, яко непостоянницы. Ежели есть мне подобные по вашему письму, чтоб следовали моим стопам, оставлены не будут в моей милости, и всему скопу объявить, что наш приезд к вам никто не весть; как вы, мои дражайшие плутихи, стали без меня глупы, спрашиваете, когда я буду, я и сам не знаю — когда, я бы желал вас, уродиц беспутных, плутовок, видеть; еще упоминаете, что вы не надеетеся больше к тому меня видеть, о чем от глубины моего сердца сожалею, только вам желаю, чтоб Бог вам соблаговолил исполнить все, что вы желаете от него; сим прекращая,

вам, моей государыне, верный слуга Абрам».

„Комлимент не велик, да жалобен, не много пишу, да много силы замыкаю.

Кокетка, плутовка, ярыжница, княжна Яковлевна, непостоянница, ветер, бешеная, колотовка, долго ли вам меня бранить, своего господина, доколе вам буду терпеть невежество, происходящее из ваших уст, аки из пропасти бездны морского, волю вам даю теперь до моего приезду; прости, моя Дарья Яковлевна, сударыня глупенькая, шалунья Филипьевна“.

Но любовные дела были на втором плане — Петр Великий не терпел безделья, и Абрам трудился по своей инженерной части деятельно, добросовестно; не прошло года после его возвращения из Парижа, как Петр, во внимание к трудам его, назначил его поручиком в бомбардирскую роту и поручил обучать инженерному делу молодых кондукторов, которых приказал Меншикову собрать из полковых детей. Сверх того, Абрам так хорошо выучился французскому языку в Париже, что Петр, поручая Конону Зотову перевод двух книг с французского на русский, писал ему: „А буде вы из тех книг которых не изволите знать терминов, то извольте согласиться с Абрамом Петровым“.

Не долго определено было судьбою Абраму Петрову работать спокойно, жить со своими друзьями и любезничать с „плутовками“; все рушилось с кончиною Петра Великого.

Возведение на престол Екатерины изменило вдруг и резко взаимные отношения всех придворных личностей. Меншиков, которому Екатерина была обязана престолом, сделался самостоятельным, могущественным дипломатом. При Петре же не было самостоятельных личностей, все были чернорабочие — слуги царские; все дела шли по воле и по слову Преобразователя России: при Петре не было временщиков, управляющих государством, были только друзья и товарищи, которые подчас не избегали царской дубинки. Около Петра все должны были трудиться — хорошо ли, дурно ли, — и все старались друг перед другом угодить царю в исполнении его предначертаний. Придворные интриги существовали, но мелочные, домашние, не вносившие ничего вредного в механизм государственного управления; существовали при дворе вражды личные по зависти, по неудовлетворенному самолюбию, но все это проходило бесследно. В железной воле и в гениальном уме Петра сосредоточена была полноличная власть русского государя. Никому не могло приходить на мысль покушение отделить себе какую-нибудь частичку этой власти — все стояли на своих местах по ступеням служебной иерархии, и возвышение или низвержение производилось во воле законной, освященной власти. Эту волю олицетворял Петр Великий.

Законность власти перешла к Екатерине, женщине без всякого образования, едва ли даже грамотной, не имевшей понятия ни о России, ни о государственном управлении — и при том в какую эпоху? Когда все старое было изломано, а новое еще не утвердилось и не укрепилось. Власть в руках Екатерины; но она не умеет и не может с нею справиться: ей нужен помощник, руководитель. Совершенно естественно, что она передает эту власть Меншикову — человеку, который с детства Петра при нем, его правая рука во всех делах, доказавший много раз, что он понимал все предначертания Преобразователя России.

Но Меншиков, получив власть от Екатерины, забыл, что был окружен людьми, из которых многие считали себя выше его по происхождению и знатности своего рода, как Долгоруковы, Голицыны, Черкасские; другие же не считали себя ниже и по заслугам, как Остерман, Миних, Бестужев, Макаров и другие; наконец, Меншиков, сделавшись всемогущим, не обращал внимания на тех, которым нестерпимы были его надменное обращение, грубость, доходившая до дерзости, и произвол, не имевший границ. Около Меншикова все были ему враги, ни одного друга; по-видимому, преданы были ему только те люди, которые из личных интересов раболепствовали перед светлейшим. Трудное было положение Абрама Петровича — знал он Меншикова коротко и давно, еще до своей поездки во Францию, знал все его пороки и недостатки, будучи до 1716 года постоянно и неотлучно при Петре. На глазах Ганнибала совершилось превращение Алексашки в светлейшего князя; ему были известны отношения Меншикова к Екатерине, а возвратившись в Россию в 1722 году, он узнал от друзей своих и о злоупотреблениях Меншикова… и Меншиков тоже знал, что Абрам Петрович хорошо его знает… и не любил Ганнибала; но тотчас по кончине Петра не решился сделать ничего дурного ему из уважения к памяти государя; к тому же, при своем величии и могуществе, он едва ли давал какое-нибудь значение Абраму при дворе.

23 ноября 1726 года Ганнибал поднес Екатерине книгу, сочиненную им об инженерном искусстве, и просил, чтобы она призрела его, иностранца, воспитанного от самого младенчества при доме его величества 22 года, дабы он мог иметь без нужды пропитание, прибавляя, что „вашему императорскому величеству известно, что я не имею по Бозе иного прибежища, кроме вашего императорского величества“.

Но милостей не последовало, хотя Абрам по своим знаниям и усердной службе был человек полезный и имел полное право на внимание. В это время Ганнибал все теснее и теснее сближался с кружком княгини Аграфены Петровны Волконской, состоявшим исключительно из лиц, искренне ненавидевших Меншикова.

III

Княгиня Аграфена Петровна Волконская, дочь Петра Михайловича Бестужева, была гоф-дама императрицы Екатерины и пользовалась ее особенным доверием. Муж Аграфены Петровны, князь Никита Федорович Волконский, был постоянно в отлучке, то в Москве, то в Митаве, где, живя у тестя своего Петра Михайловича при дворе герцогини Курляндской*, исполнял нередко должность шута, то в дереннях, занимаясь охотой с собаками. Княгиня распоряжалась всем хозяйством и посылала доходы мужу, который расходовал их беспорядочно, без толку покупал собак, набирал шутов, сказочников и наделял их деньгами и подарками. Ничего не было общего ни в характере, ни в образе мыслей князя и княгини. Он любил охоту, шутовство, а княгиня, женщина необыкновенно умная, была по врожденному характеру в семействе Бестужевых честолюбива, любила придворную жизнь и с друзьями своими принимала большое участие в придворных интригах, следя со вниманием за всеми современными событиями при дворе.

______________________

Петр Михайлович Бестужев управлял в звании гофмейстера двором герцогини Курляндской Анны Ивановны с 1712 по 1730 год, когда по проискам фаворита Анны Ивановны Бирона был удален из Курляндии.

Дружеский кружок ее был невелик; его составляли Иван Антонович Черкасов, возведенный Екатериною из подьячих в кабинет-секретари, на место Макарова; Александр Борисович Бутурлин, близкий человек к царевне Елизавете Петровне, Егор Иванович Пашков, член Военной коллегии, и Семен Афанасьевич Маври», бывший паж и камер-юнкер Екатерины, теперь учитель великого князя Петра Алексеевича; к ним присоединился и Абрам Петрович Ганнибал. Вся эта компания, давно и близко между собою знакомая, отличалась особенною преданностью семейству царскому, любила все народное, русское, и ненавидела Меншикова. На эту ненависть у каждого была своя особенная причина.

Черкасов, будучи еще подьячим в кабинете, был постоянно оскорбляем надменным и дерзким с ним обращением Меншикова; звание кабинет-секретаря он получил только по настоянию Екатерины в память Петра, который любил его, и в уважение опытности и знания кабинетских дел, производившихся при покойном государе. Черкасов знал хорошо мстительный характер светлейшего князя и чувствовал, что положение его не твердо. Он принял участие в придворных интригах против Меншикова из чувства самосохранения.

Александр Борисович Бутурлин, любимец Елизаветы Петровны, не мог в душе простить Меншикову возведение на престол Екатерины, а не Елизаветы.

Егор Иванович Пашков, человек безукоризненной честности, не только ненавидел, но презирал Меншикова, зная по службе своей в Военной коллегии лихоимство и все злоупотребления Меншикова по казенным подрядам для войска.

Семен Афанасьевич Маврин, искренне преданный великому князю Петру Алексеевичу, зная хорошо все прошедшее о царевиче Алексее Петровиче, презирал и ненавидел Меншикова за его коварство, в угоду Екатерине, с самых детских лет царевича.

Княгиня Аграфена Петровна ненавидела Меншикова за то, что он преследоват ее отца и ссорим с герцогинею Курляндской, при которой тот был гофмейстером.

Все они дружно следили за Меншиковым, а Меншиков, ослепленный ежедневно возраставшим могуществом своим, не обращал внимания на то, что все окружавшие его были ему враги. С высоты величия своего, царствуя именем Екатерины, он в самообольщении своем верил в искренность и преданность, лицемерно выказываемые ему всеми.

Между тем здоровье императрицы видимо слабело: невольно начат и задумываться о будущем и юсу дарственные люди, и придворные. Петр Великий не оставил завещания о порядке престолонаследия, а оставил лишь закон, что царствующий император может назначить наследника по своей воле… Кою же назначит Екатерина? Кому подготовляет Меншиков императорскую корону, в случае кончины императрицы? В конце апреля 1727 года в придворных кружках разнесся слух, что по совету Меншикова Екатерина хочет назначить наследником великого князя Петра Алексеевича. Такое назначение, за исключением партии приверженцев Елизаветы Петровны, в глазах большинства было правильно: восстанавливалось престолонаследие в мужском поколении рода Петра Великого, но была партия, для которой это назначение являлось смертным приговором. Главой этой партии был граф Петр Андреевич Толстой, вызвавший обманом из-за границы в Россию царевича Алексея Петровича; к Толстому примкнули Иван Иванович Бутурлин, Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев и Андрей Иванович Ушаков, члены той Тайной розыскных дел канцелярии, которая, под председательством Толстого, создалась во время суда над царевичем и его матерью, царицею Евдокией Федоровною. Они понимали, что когда Меншиков передаст корону великому князю Петру Алексеевичу, то, сохранив свое могущество, должен погубить их в угоду молодому императору, в отмщение за мучения, которым они подвергли его несчастного отца. Встревоженный Толстой обратился к княгине Аграфене Петровне с просьбою узнать, справедлив ли слух о назначении наследником великого князя Петра Алексеевича.

Императрица очень любила Волконскую и питала к ней большое доверие. Княгиня узнала от нее, что Меншиков предложил императрице завещанием не только назначить наследником престола после себя великого князя Петра Алексеевича, но и обязать его жениться на дочери Меншикова.

Княгиня передала эту новость Толстому. Он, в свою очередь, сообщил ее друзьям, и они, не долго думая, решили идти к Екатерине и открыть ей все злоупотребления власти Меншикова…

Но Меншиков не дремал. Узнав о замысле своих врагов, он тотчас их арестовал и заставил Екатерину за несколько часов до ее кончины подписать приговор о ссылке и казни виновных.

Толстой и его компания ошиблись только в одном: они предполагали, что Меншиков погубит их по вступлении на престол Петра II, — он сделал это раньше.

Но Меншикову было мало уничтожить Толстого и его товарищей. Он увидел ясно, что возле самой императрицы и великого князя находятся тоже враги его, которые успели выведать и передать Толстому его план о браке дочери с великим князем, план, который он хотел сохранить в тайне до смерти императрицы. Князь подозревал, что эта тайна выдана княгинею Волконскою, и над ней и ее друзьями разразилась гроза нежданная…

Княгиня Аграфена Петровна жила скромно и даже бедно на Адмиралтейском острове, в Греческой улице, в домике о трех комнатах; она купила его в 1726 году у камер-юнкера императрицы Андрея Петровича Древника. Отец ее, Петр Михайлович Бестужев, постоянно просил ее купить другой дом, указывая на неприличие для гоф-дамы императрицы жить так бедно, но княгиня отклоняла это требование. В кругу друзей своих, разлученная с детьми, которые жили при дедушке в Митаве, она не заботилась о роскоши и была довольна своим убежищем; придворная деятельность и дворцовые интриги были ее жизнью.

6 мая скончалась императрица Екатерина, и в этот же день княгиня узнала о несчастной участи Толстого и его сообщников, а 8 мая к ней явился секретарь кабинета Алексей Васильевич Макаров и потребовал от нее все ее письма и бумаги и в особенности цифирную азбуку, которую она употребляла в секретной переписке императрицы. Княгиня растерялась — она только что получила письмо от брата своего Алексея Бестужева из Копенгагена*, которое могло компрометировать и брата и ее. Письмо еще было в ее руках, наудачу она бросила его на окно. Макаров не заметил движения и прошел прямо в спальню, подобрал все бумаги, а роковое письмо в это время спаслось в руках преданной горничной. Догадливая девушка заметила смущение княгини и схватила письмо с окна. Вслед за Макаровым явился секретарь Меншикова Андрей Яковлев и объявил княгине приказание выехать из Петербурга немедленно. Княгиня возразила, что ей необходимо время уложиться, приискать подводы для вещей и прочее. Все это уже было предусмотрено: Яковлев вручил ей безыменную подорожную, в которой было предписано посланным людям давать подводы.

______________________

Алексей Петрович Бестужев, впоследствии знаменитый канцлер в елизаветинское царствование, находился в это время нашим посланником при датском дворе.

Меншиков приказывал княгине через Яковлева отправиться немедленно в Москву и жить там или в деревне, по желанию.

Княгине не дали проститься с друзьями, и она успела только приказать управляющему отдать дом внаймы, продать лошадей и всю недвижимость. Она уже насмотрелась на ссылки и понимала, в чем дело.

Письма и бумаги, найденные у княгини Волконской, ничего не объяснили Меншикову; улик не было; но подозрительный князь знал дружбу княгини с Ганнибалом, расположение к нему Петра II, и этого было достаточно. Не имея никакого повода сослать его за какой-нибудь проступок, Меншиков придумал выпроводить его тотчас из Петербурга с поручением по инженерной части.

В тот же день, 8 мая, Абрам Петров получил указ из Военной коллегии отправиться немедленно в Казань, «осмотреть тамошнюю крепость, каким образом починить ее или вновь сделать цитадель, тому учинить план в проекте, и, осмотря ее, в военную коллегию отписать на почте, к которому числу тот план в проекте поспеть может».

Поручение в сущности было лестное для молодого капитана, а Меншиков достигал своей цели — удалить Абрама от Петра II.

Не были забыты и другие члены компании.

Маврин в это время находился в Москве; Меншиков послал к нему через московского губернатора, князя Ромодановского, письмо, приказывая в три дня с получения оного отправиться в Тобольск на службу, где он и получит особую инструкцию от сибирского губернатора, князя Михаила Владимировича Долгорукова.

Черкасов был разжалован из кабинет-секретарей в обер-секретари Синода, а чтоб удалить его из Петербурга, Меншиков дал ему поручение описать в Москве патриаршую ризницу, не назначив за это никакого жалованья.

Как ускользнули Егор Иванович Пашков и Александр Борисович Бутурлин — непонятно.

IV

Ганнибал приехал в Казань и принялся за планы и проекты укрепления. Но Меншиков имел в виду сослать его подальше.

Через 25 дней после своего приезда в Казань Абрам Петрович получил от Меншикова письмо следующего содержания:

«Его императорское величество указал ехать тебе в Тобольск и по инструкции губернатора, князя Долгорукова, построить крепость против сочиненного чертежа; того ради вам указом его императорского величества предлагаем — изволь туда ехать без всякого замедления, понеже в строении той крепости состоит необходимая нужда, а чертеж пошлется к вам на предбудущей почте, а которого числа ордер получишь и когда отправишься, о том рапортуй к нам в немедленном времени; в Петергофе мая 28, 1727 года.

Александр Меншиков».

Абраму Петровичу стало ясно, что поручение являлось только предлогом для ссылки; он очутился в крайне затруднительном положении, у него не было совсем денег; уезжая в Казань, он оставил их у Черкасова, надеясь на скорое возвращение.

27 июня Ганнибал выехал из Казани в Тобольск и в день отъезда написал княгине Волконской следующее письмо:

"Государыня моя А.П. (Аграфена Петровна).

Доношу вам, что я еще получил ордер из Петербурга от князя М. (Меншикова), при сем к вам копию посылаю, и сего числа в Сибирь, в город Тобольск отъезжаю; может быть, еще там получу третий ордер, куда далее ехать; как изволят, я всюду готов ехать без всякой печали, кроме того, что меня лишили моих друзей, а что без всякой вины, тому радуюсь, прошу вас, мою государыню, чтоб отписать как-нибудь поскорее к Ивану Антоновичу Черкасову, чтоб прислал ко мне в Сибирь поскорее деньги, которые я у него оставил, понеже имею великую нужду; пожалуй, не оставь моего прошения по своей ко мне милости; при том вас, государыня, прошу сделать мое дело, о чем прежде вас прашивал, на что вы мне милостиво обещали — такожде получили ли вы от меня письмо, которое я к вам писал через господина Тамес, который содержит в Москве мануфактуру под Девичьим, на Лопухина дворе, через которого я и сие посылаю; пожалуй, государыня моя, не оставь меня в своей милости и не забудь все вышеписанные мои прошения, понеже может быть, что я в последнее имею честь к вам писать, что меня зашлют в какие пустые места, чтоб там уморить; такожде прошу в последнее вас, чтоб дать знать нашим друзьям, которые в Петербурге и в других местах, что я послан в Сибирь, в Тобольск город, чтобы они сведомы были; особливо вас прошу, как возможно, чтоб послать как ни есть копию с указа, приложенного при сем к нашему колокольчику, или к Разговору Ивановичу (Пашкову), такожде Козлу (Михаилу Бестужеву) и к Панталону (Алексею Бестужеву); пожалуй, не запамятован, чтоб отписал к Ивану Антоновичу, чтоб присылал поскорее деньги, чтоб мне не умереть с голоду в Сибири, понеже при себе имею очень малое число денег; такожде вас прошу, чтоб я не был оставлен в вашей особливой милости наипаче в письмах; прости, моя государыня, чаю, что в последнее к вам пишу, может быть, больше не увидимся; к тому же, может быть, зашлют меня в пустые городы, так что в 20 лет собака не проедет; еще прости и вспомни мое бедное житие и изгнание, которые я претерпевал…

......................................................................

....................... (оторвано)

Я, того ради надеясь на вашу… милость, ни к кому не писал по клад… вы дадите знать моим… петербургским и прочим, где я… ныне и с каким политикою тоск… меня из города в город, зело кр… вас надеюсь, что вышеписанные мои прошения не будут оставлены, понеже, ежели не будут знать мои друзья, где я, то весьма могу пропасть, яко бекич, и хуже; слезно вам, моей милостивой государыне, подтверждаю и молю, да повелите исправить бедного человека прошения, который ниоткуда не имеет помочи, кроме Бога, что вы сами в сем известны, за что пропадаю в напрасл…

ваш моей государыни покорный слуга Абрам Петров».

V

Скажем теперь, что делали в это время княгиня и друзья ее.

Княгиня отправилась прямо в подмосковную деревню своего двоюродного брата Талызина, в село Дедово. Грустна была ее жизнь в неожиданной ссылке, без родных и друзей. Дети ее, еще малолетние, жили, как мы уже сказали, у дедушки своего Петра Михайловича Бестужева. Опала Меншикова равнялась опале царской. Никто не навещал ее, все боялись страшного временщика. От горя и скуки она привязалась душою к двоюродному брату своему Федору Талызину и, может быть, сошлась с ним, как это утверждали потом ее дворовые люди. Сохранившиеся письма ее к Талызину и письма его к ней проникнуты каким-то особенным чувством, теплым, грустным и близким к любви, но в них нет никаких намеков на более тесные отношения. Федор Талызин был единственный человек, который посещал ее часто в ссылке и своею дружбою уменьшал горесть женщины, привыкшей с детства к придворной суете и весельям. Но эти утешения продолжались недолго. С переездом двора в Москву Талызин покинул княгиню. Ей осталось одно утешение — переписка с друзьями. Они в нее верили искренне, и к ней слетались все их надежды и предположения на будущее. Из Митавы известия были неутешительны. Муж княгини, как писала ей Екатерина Петровна Бестужева, «только и делал, что занимал деньги и раздавал их беспорядочно, кто у него пошутит да сказку скажет, всякому по ефимку да шестаку; как батюшка поехал ко двору, мало ходит, только придет обедать, уйдет опять… Поступки вы его знаете, писать нечего, и без того вам грустно».

Положение отца ее Петра Михайловича беспокоило ее; его вытребовали в Петербург; 2 июля 1727 года он писал к ней:

«Аудиенцию у его императорского величества и у великой княжны Наталии Алексеевны до Петрова дня имел, также и в Петров день у руки его величества был и у светлейшего князя Меншикова неоднократно был и злобы никакой до сего числа от него не видал, а принимал ординарно, как и прежде сего, только же не мог получить известия, для какого дела в Петербург призван*, только больше уповаем для прошлогоднего курляндского дела, и важности никакой по нижепоименованное число не видал».

______________________

П. М. Бестужев был вызван вследствие доноса, поступившего на него в последних числах мая из Митавы. В этом доносе, между прочим, сказано, что «крадет деньги и все добро ее величества: больше нежели на двадцать тысяч виноват; фрелен водит из дворца — зазорно есть всяким жителям. Як царское ваше величество не донесет, то буде Бог вам судить. А когда изволите его, Бестужева, взять, он скажет всю правду». Герцогиня Курляндская Анна Ивановна не принимала никакого участия в этом доносе и не знала о нем, потому что, когда Бестужева вытребовали в Петербург, она усердно ходатайствовала о возвращении его у Меншикова, а затем, после его падения, — у Остермана. Бестужев был возвращен ко двору царевны и только впоследствии по интригам Бирона, когда Анна Ивановна сделалась императрицею и приехала в Москву, был подверпгут аресту и следствию.

Меншиков занемог, а Бестужев жил в Петербурге, не зная, зачем его вызвали, — никто не объяснял ему, а князь был недоступен. Петр Михайлович между тем ознакомился с положением дел при дворе и видел, что никто не принимал искреннего участия в судьбе княгини; все боялись Меншикова.

Княгиня не утерпела и послала просьбу к императору, что очень не понравилось отцу. «О приезде моем не сумневайтесь и не печальтесь, — писал он 10 июля к дочери, — моя надежда — всемогущий Бог; что же вы присылку прислали, мне кажется напрасно — надобно вам жить ныне, чтоб вас забыли, и с подозрительными, как возможно удаляться от них».

Княгиня послала в Петербург доверенного служителя разузнать, что делается, и это также не понравилось отцу; Петр Михайлович, как старый дипломат и опытный царедворец, чрезвычайно рассердился на дочь.

«Вы ведаете, как я вас люблю, — писал он, — а понеже мне весьма удивительно, вашего человека сюда прислали, разве вы не знаете, можно за взгляд претерпеть; я вам советую, чтобы вы так жили, чтоб про вас забыли, а еще бы лучше поболе в деревне жить и смотреть; я не упущу к случаю о вас доложить, чтоб вам оттоле ехать, куда вам способнее, хотя и в Митаву; я о себе за болезнию светейшего князя еще не знаю, для чего позван, однако ж, слава Богу, его светлости стало легче; пожалуйста, не великую корреспонденцию держите, кроме меня, братьев и Митавы, и то только о своих нуждах. Для Бога от подозрительных корреспонденции удаляйтесь и ко мне о нуждах чаще пишите — я вас вручаю в милость Божию».