Избранные письма

Front matter

Письма

Бичурин (Иакинф) Н. Я. Ради вечной памяти: Поэзия. Статьи, очерки, заметки. Письма. — Чебоксары: Чуваш. кн. изд-во, 1991.

БЫЛ ОН ВЫСОКОГО РОСТА,

1.

Я уже сказал, что по прибытии в Троицко-Савск имели случай видеть у китайцев перемену летнего костюма на осенний. Мне хотелось еще узнать одеяние прочих времен года, и в этом не было дальнего затруднения. Все, что только нужно было видеть, принесено в мою квартиру. Мало трудности я встретил и при изложении нашими буквами китайских названий вещам с их гугнивого языка; в этом мне помог один путешественник, живущий в Кяхте. Но при соображении взаимного приличия вещей в самом, одеянии требовалось довольно времени.

Одеяние мужское разделяется на форменное, частное и народное. Форменным называю одеяние, предписанное законами; частное произошло от небольших перемен в форменном; народное есть употребляемое чернью.

Полное форменное одеяние заключает в себе: курму, кафтан и шубу, верхнюю рубаху, фуфайку, нижнюю рубаху, и пр. воротник, пояс со всеми принадлежностями к нему, шляпу, сапоги и чулки.

Курма (гуа-цзы) есть верхний полукафтан, сходный с греческою рясою, однобортный, с пятью пуговками, с широкими рукавами. Шьется из четырех прямых полотнищ, без; боров, с небольшими клиньями, с тремя разрезами от подола почти до пояса, длиною за колено. Есть еще малая курма, называемая конною (ма-гуа-цзы); длиною до бедр. Кафтан (пхао-цзы) состоит из четырех же прямых полотнищ без боров, с большими клиньями в боках; длиною до закоблучьев; рукава у него длинные, узкие, с овальными обшлагами; спереди и сзади по самой середине разрезы от подола к верху до трех четвертей. Сей же кафтан, подложенный мехом, называется шубою (пьхиао). Верхняя рубаха (шань-цзы) отличается от кафтана только широкими рукавами и небольшими разрезами по бокам, а по середине не имеет их; в длину полуфутом короче кафтана. Фуфайка (Бo) и исподняя рубашка (хань-тхань-цзы) одного покроя с верхней рубахой, но в длину короче оной тремя четвертями и рукава имеют поуже. У всех сих платьев, исключая курмы, левая пола наверху; от пуговок шейной и плечной она изгибается около плеча по правую пазуху, и потом идет вниз прямою чертою, застегиваемая тремя пуговками. Воротник (лин-цзы) шьется особливо, шириною] в вершок, с застежкою спереди; к нему пришивается небольшая круглая манишка (лин-и) тесьмами под пазуху для придерживания на шее. Шляпа (мао-цзы) бывает летняя (лян-мао), осенняя (цю-мао) и зимняя (пьхимао). Летняя шляпа имеет вид полушара пустого, без полей; плетется из волокон тростинных; сверху покрывается красною кистью из шерсти тибетских буйволов; для чиновников же шьется из белой шелковой материи, с красною кистью сученого теневого шелка. Внутри шляпы вместо тульи пришивается венчик, обтянутый шелковою матернею со снурком, прикрепляющим шляпу на голове и подбородке. Осенняя шляпа имеет форму овальную, с полями, поднятыми вверх, которые составляют как бы околыш и бывают черного бархата, верх вишневого атласа на картоне или на вате. Зимняя шляпа такую же форму имеет; только околыш ее из соболей и куниц подчерневших, или из черной бухарской мерлушки и лапок черных лисиц.

Сапоги (сюэ-цзы) сходны с нашими, но просторнее, и шьются из атласа или китайки черного цвета с белыми подошвами, толщиною в дюйме. Сии подошвы набираются из бумаги или ветошек; внизу кожа прошитая несмоляною драпивой, а с боков простеганы по холсту и подбелены. Каблуков нет, а в швах вложены ремешки зеленого сафьяна. Чулки (ва-цзы) шьются из китайки, или шелковых материй, с толстыми простеганными подошвами. Зимою подпоясываются сверх кафтана кушаком (да-бао) из черного травчатого крепа, а летом плетеным или вязаным шелковым поясом (дай-цзы) с пряжкою (дай-гэу-цзы). К кушаку и поясу пришивают на правом боку нож в ножнах, карманные часы в футляре и кошельки с ареком и серебром; на левом кошельки же, платок, а летом еще веерник с веером. Исподняя рубашка, а зимою и фуфайка, верхняя рубаха, кафтан и курма составляют собственно форменное одеяние. Прочие вещи суть общие и частному и народному одеянию. Господствующий и неизменяемый цвет для курм есть черный, для кафтанов голубой. Впрочем для кафтанов избирают и другие скромные цвета, исключая алого и зеленого, предоставленных женскому полу. Верхняя рубашка осенью и зимою цвета голубого и лимонного, а летом белого. Фуфайка и платье исподнее бывают и шелковые и китайчатые без разбора цветов. Все сии платья не имеют воротников, а употребляется к ним один воротник, накладываемый сверху.

В отношении к одеянию, год делится на четыре времени: холодное, умеренное, теплое и жаркое. Для всех четырех времен и промежутков их назначены особливые платья, перемена которых с точностью соблюдается.

В холодное время курма и шуба подбиты долгошерстными мехами. У шубы обшлага из соболя, или камчатского бобра, или из котика. Верхняя рубаха, фуфайка и исподнее платье на вате; шляпа с куньим или собольим околышем, воротник из хребтика или хвоста камчатского бобра. При переходе от холодного времени к умеренному, курма и шуба мелкошерстных мехов; шляпа и воротник также, а после сего курма и кафтан на вате или суконные; прочее все на подкладке без ваты; воротник бархатный, шляпа осенняя. Меха для шуб употребляются из тигровых, рысьих и лисьих черевок, долгошерстных тибетских мерлушек, русских мерлушек и белки; меха для курм из . камчатских бобров, красных и других лисиц, кошки, белки, лисьих и собольих лапок, русских черных и белых, и серых бухарских мерлушек. Курмы надеваются более шерстью наружу; и потому меха для них подбираются с отличным вкусом и искусством. При переходе от умеренного времени к теплому, местное начальство издает повеление переменить время (хуань-цзы), т. е. переменить осеннюю шляпу на летнюю. В сие время сначала курма и кафтан и прочее платье все шелковое на подкладке, воротник матерчатый; потом курма и кафтан камлотовые или шелковые без подкладки; воротники вставляются. При переходе от теплого времени к жаркому, курма и кафтан частого газа (флеру), а потом редкого; прочее платье из легких шелковых материй, или легкого холста, тканого из упругих волокнистых растений. В сие время дозволяется чиновникам оставлять курмы. Далее до самой зимы перемена одеяния происходит на обороте точно таким же порядком.

Чиновники и должностные люди должны носить форменное одеяние по обязанности, а частные люди по произволению. Солдаты и присяжные по должности могут носить и частное одеяние: но при форменной шляпе. В частном одеянии шуба и кафтан не имеют ни разрезов спереди и сзади, ни обшлагов, ни рукавов; вместо курмы можно употреблять фуфайку, вместо шляп, зимою валяную или шитую на вате шапочку, летом феску или соломенную шляпу с кистью, или вязаным шелковым шариком на верху. Летом по большей части одну верхнюю рубашку и ходят с открытою головою, с веером в руке; в ненастное время надевают короткую камлотовую или суконную курму. Чиновники могут так одеваться только дома и в прогулках.

Бедные люди, работники, крестьяне и ремесленники, для удобности носят летом одну рубашку и исподнее платье, а зимою сверх сего фуфайку и пр. на вате. Для нарядных выходов употребляют фуфайку, или рубашку длиною за колено, и всегда подпоясываются, исключая жарких дней. Для дороги зимней употребляют нагольные и крытые тулупы простых овчин. Вместо шляп носят зимою вязаные колпаки или шапки с ушами, а летом соломенные шляпы; вместо сапогов, башмаки с тонкими прошивными подошвами. Все их одеяние делается из китайки.

Хотя покрой форменного одеяния одинаков для всех сословий (исключая духовных), но для чиновников находятся некоторые исключительные преимущества. Они одни имеют право носить курмы из материи вишневого цвета и собольи; пришивать к ним на груди и на спине нашивки с изображением птиц и зверей, носить на шляпе сверх кисти шарик, на шее четки. Роды птиц и зверей, цвета шариков и форма в нанизке четок расположены соответственно семи классам чинов. Сверх обыкновенного форменного одеяния, еще находится одеяние церемониальное, употребляемое при Дворе; но здесь нет образцов оному.

Очень хотелось бы сказать что-нибудь о костюме китаянок, и за сие, может быть, я удостоился бы в Иркутске лестной улыбки от кого-нибудь: но ревнивые китайцы, в досаду нашему любопытству, запретили своему прекрасному полу шагать через великую стену на север. И так я предоставляю это другому, кто будет счастливее меня.

2.

По окончании возложенного поручения, надлежало мне отправиться в обратный путь, но одно обстоятельство удержало меня в Троицке еще на несколько дней. В 30-й день августа положено Российской духовной миссии отправиться за границу. Вы знаете, как сильно в подобных случаях действует на нас любопытство. Для чего же не пожертвовать несколькими днями, чтобы быть очевидцем происшествия, в целое десятилетие однажды случащегося? Так я сказал самому себе и отложил поездку.

В восемь часов утра назначенного дня, обоз миссии вступил в Кяхту двумя отделениями и расположился на площади у пограничных ворот. Он состоял из 80-ти телег, сопровождаемых казаками в серых плащах с синими воротниками, что придавало ему вид военного транспорта. Эта была первая картина, которая в каждом рождала какое-то печальное чувство, самому ему неизвестное. Утреннее солнце возвышалось по чистому небу. Толпы любопытствующих, и русских, и китайцев, умножались на площади. В 10 часов прибыли из Троицка в Кяхту все члены миссии. По совершении литургии, обоз окроплен святою водою и двинут за границу. Кяхтинские купцы, коих искреннее гостеприимство заставляет путешественника на время забывать родину, сочли обязанностью угостить миссию напутственным столом. Обед дан в доме здешнего главы купца Котельникова. Собрание было довольно многочисленно, но не доставало веселья. Мысль десятилетней разлуки накинула на всех печальное покрывало; казалось, что мы прощались с соотечественниками, отходящими в какой-то другой, неизвестный мир. Из отъезжающих одни плакали, другие казались спокойными, и сия противоположность чувствований происходила более от личных обстоятельств каждого. Дамы смотрели на них с каким-то умилением и шутили над теми из своих подруг, которые не могли при сей картине отзываться равнодушными. Одни только временные члены миссии необыкновенно восхищались. На торжествующем лице каждого из них можно было глазами читать мысль, что они надеются скоро проникнуть в недоступную столицу Китая и разгадать там свои темные предположения. Посреди сей есм си печали и радости вдруг послышались слова: silence! silence! и вот г. Соломирский явился на сцене с прощальным приветствием, вдохновенным музами, а вслед за оным закипел в бокалах дорогой нектар Галлии. Наконец услышали вечерний благовест — сигнал к отправлению в путь. Все пошли в церковь, и духовные члены миссии сами совершали моление единому, сохраняющему нас в пути. По окончании молебня, здешнее духовенство, в церковном облачении, с крестом и хоругвями, при колокольном звоне, препроводило миссию за пограничные ворота и остановилось на самой черте, разделяющей две великие державы между собою. Здесь совершено крестное целование с кроплением св. водою, и в ту минуту, когда началось последнее прощание, не было ни одного, кто бы не излил в жертву оному нескольких капель слез. — Я был приглашен к сопровождению миссии до первой станции, и поверите ль, что при первом шаге на западную землю Срединного царства, воображал себя в каком-то новом мире. Наши экипажи, проезжая чрез Китайскую торговую слободу, остановились у судейского дома. Учтивость требовала посетить пограничного начальника. Здесь предложили нам сухие плоды и подали чай. Плоды разложены были по сортам, в одном деревянном ставце, но в разных перегородках; чайные чашки без блюдечки, чай без сахара. Что город, то норов; что деревня, то обычай. — Но время не позволило нам долго оставаться здесь, и мы чрез пять минут отправились далее. Солнце уже скрылось за окрестные горы, когда мы приехали на станцию, в 7-ми верстах от Кяхты к югу. На краю возвышенной долины, по восточную сторону большой дороги, белелись четыре юрты, поставленные для китайских провожатых чиновников, а от дороги к западу расположен был стан русский. Не помню, кто из провожатых в шутку сказал, что китайцы и в самых мелочах соблюдают свои церемониалы с такою же точностью, как у нас дети наблюдают важность в подражательных играх. — «Из чего вы заключаете это?» — спросил другой. — «Вы приметили с каким уважением они обращались с членами миссии, и несмотря на то поставили юрты для себя по левой стороне, которая у них почитается старшею». Вот снова полилось шампанское, но уже другие мысли занимали каждого. Вечер был холоден. Члены миссии искали ночного приюта, а провожатые спешили воспользоваться сумеречным просветом, чтобы безопасно перебраться обратно чрез топи Буринские. Мы уже сели на дрожки, как вдруг показалась огромная, закоптелая юрта, которая сама собою двигалась из-под горы наверх, прямо к нам. Очень забавно было смотреть на сию картину; и что же открылось? Несколько бедных монголок с детьми, находясь внутри юрты, несли ее на себе для приюта русским путешественникам. Говорят, что знающие сию дорогу очень советовали взять для миссии собственные три юрты: но человек так сотворен, чтобы всему научился из опытов. Мы поздно возвратились в отчизну из краткого путешествия в Китай.

На другой день в десять часов утра печально я побрел на ближние высоты, чтоб еще издали проститься с отъезжающими. Скоро нашел то место, на котором вчера был раскинут наш полевой стан: но видел только пустую безмолвную долину, опушаемую темным бором, а они были уже за высокими горами и, может быть, готовили чай из влаги очаровательного наринь-могая. Долго я смотрел на буринские высоты: ибо на той самой долине, на которой миссия препровела первую ночь за границею, некогда (1727) граф Владиславич-Рагузинский подписал дружественный трактат между Россиею и Китаем.

1830

ПИСЬМА, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В «МОСКОВСКОМ ТЕЛЕГРАФЕ»

1. (Отрывок из письма из Кяхты)

Сообщаем читателям отрывок любопытного письма полученного нами из Кяхты, от 19 сентября сего 1831 года.

В то же самое время, как два министерства иностранных дел и финансов, соревнуют друг другу в открытии на Кяхте училища для китайского языка, здешнее купечество предупредило их своею готовностью содействовать благодетельному об нем попечению правительства. Сего сентября 13 числа мы были свидетелями испытания в китайском языке, происходившего в присутствии барона Шиллинга фон-Канштат, всех членов, возвратившейся из Пекина духовной миссии, многих других чиновников и купечества здешнего. Вначале прошли первую часть грамматики в — которой общая этимология китайского языка изложена столь просто и столь ясно, что мы с первого раза убедились в несправедливости общего мнения о великих трудностях в изучении сего языка. Ученики, занимавшиеся оным не более полугода, отвечали очень удовлетворительно Потом прочитали на китайском языке несколько разговоров, содержанием коих были предметы, обыкновенные между торгующими в Кяхте. Наконец предложили нам посмотреть опыты письма их. Судя по сим успехам, должно отдать справедливость и рвению учащихся, и заботливости обучающего. Ученики суть дети, или воспитанники кяхтинских купцов, а учитель их о. Иакинф, который, находясь здесь по делам службы, принял на себя временную обязанность обучать их, по предварительному предложению со стороны купечества.

Для многих странным покажется, что наши купцы имея пребывание в Кяхте, с самого открытия пограничного торга, в 1728 году, доселе не обращали внимания на китайский язык. Но сие удивление скоро рассеется, когда представим себе, что сей язык, в правилах своих будучи совершенно противоположен нашему, недоступен к изучению без хорошего учителя, а правительство не могло их снабдить оным, потому что само имело недостаток в переводчиках, образовавшихся в Пекине. За то изворотливые китайцы не долго думали о трудностях нашего языка Они сделали у себя постановление, чтобы каждый мальчик, предназначаемый для торговых дел в Кяхте, по прибытии сюда, непременно обучался русскому языку. На сей конец в каждой лавке находится небольшой китайский словарь с русским переводом, написанным китайскими буквами. Но как китайский язык не имеет изменения в словах по окончаниям, и, сверх того, нет в нем созвучных слов, для тонического переложения наших слогов, имеющих по две и по три согласных букв, то из перевода приятелей образовалось особливое русское наречие, в котором наши слова, обезображенные произношением, употребляются в том виде, как были внесены в словарь, без малейшего изменения по окончаниям.

Хотите ли видеть образчик торговых сношений на сем ново-русском языке? Вот он:

1. Э-дин лю-дн бо-ли-ше-лэ.

2. Ти-би, бу-ли-я-ти-л я не ш-на-лэ (ше).

3. Ти-би ду-ва-л гао-ху-да хо-ди.

4. Ву-чи-ла бо-ли-ше-лэ.

5. Ти гэ-кай ду-ва-л е-сы.

6. Яся-кэ ду-в-л е-сы

7. Ти ге-кай ду-ва-л на-ду.

8. Э-ди-ка ду-ва-л я ня-на-ду.

9. Ху-лао-ши ду-ва-л э-дай.

10. Цай-на гао-ву-ли.

11. Ли-ши-ка ня-бу-ло-си.

12. Э-дин ду-ва сы-лао-ву.

13. Да-ляо.-ка гао-ву-ли.

14. Бу-ляо-ма цай-на гао-ву-ли.

15. Ти ма-ла ма-ла бу-ли-бей-вэй.

Поняли ли вы что-нибудь? Вот вам буквальный перевод:

1. Один человек пришел.

2. Тебя, приятель, я не знаю.

3. У тебя товары когда придут?

4. Вчера пришли.

5. Ты (у тебя) какой товар есть?

6. Я (у меня) всякой товар есть.

7. Ты (тебе) какой товар надобно?

8. Этого товара я (мне) не надобно.

9. Хорошего товара подай.

10. Цену говори.

11. Лишка не проси.

12. Одно, два слова.

13. Далеко говоришь.

14. Прямую цену говори.

15. Ты мало мало прибавь.

Хотя все почти кяхтинские жители говорят с китайцами на сем странном наречии, но вообще объясняются с затруднением, даже о предметах обыкновенных, отчего нередко происходят недоумения и споры при совершении торговых сделок. В сем отношении открытие казенного училища для китайского языка необходимо важно в нашем месте.

1831

(ОТРЫВОК ПИСЬМА ИЗ ИРКУТСКА)

На сих днях я видел одно из редких художественных произведений Китая: это суть ширмы, вырезанные из красного, сандального дерева. Он состоит из пяти полотенцов, утвержденных на отдельном пьедестале. Каждое полотенце представляет вид кабинетного постава с вещами, служащими для украшения комнат. Таким образом здесь в малом объеме подведены под один взгляд все вещи, какие только можно видеть по столикам, в разных комнатах богатого китайского вельможи.

Полотеицы ширм состоят из дорожчатых рамок с разным бордюром из черного дерева. Среднее полотенце содержит в вышину 5 футов 2 дюйма; в ширину 2 ф. и 2 д. Боковые полотенцы имеют по 4 ф. и 10 д. вышины, и по 20 1/2 дюйма ширины; два крайние полотенца по 4 ф. и 8 д. вышины и по 17 дюймов ширины. Пьедестал содержит в себе 9 дюймов вышины. На каждом полотенце четыре отделения. Земля темноголубого цвета,

В верхнем отделении среднего полотенца: стихи, содержащие в себе с заглавием 61 букву, вырезанную из белого нефрита, камня очень уважаемого в Китае. Подле них курильница из нефрита верблюжьего цвета, в 4 дюйма вышины, а по другую сторону кувшинчик зеленоватого нефрита, 6 д. в вышину; в нем две ветки: одна с развертывающимися бутонами деревца Ла-мэй из янтаря, другая бамбуковая с кистью горошчатых плодов из красного коралла; подле кувшина птица из белого нефрита, сидящая на гнезде. Во втором отделении: яхта белейшего нефрита, в раме за стеклом, длиною в 6 д.; подле нее нефритовое корытцо, длиною в 4 д.; в нем деревцо позолоченной бронзы с девятью бутонами из разных дорогих камней, в числе коих есть редкий искромет. Подле корытца банка белого нефрита, вышиною в 4 дюйма; в банке веточка с двумя цветками желтой кризантии из янтаря и один астрик синеватый из лалла. В третьем отделении гора белого нефрита в 9 дюймов длиною. При подошве ее пастух, при двух лошадях, под тенью сосны. По правую сторону сей горы деревянная кадочка с кистями писчими, веером и пр., а на левой стороне баночка с цветками чжу-лань, из белого нефрита.

На правом полотенце, подле среднего, в верхнем отделении: 33 буквы белого нефрита, а пониже их финифтяная баночка с веткою деревца юй-лань; на ней бутоны белейшего нефрита, и один распустившийся цветок, содержащий в себе несколько десятков бело-розового шпата. Подле банки веточка с двумя персиками белого нефрита, каждый в два дюйма. Во втором отделении бронзовый, вызолоченный, чеканной работы кувшинчик с цветком, висящий с шеста на цепочке белого нефрита. Подле него, на нефритовом блюдце (4 д.) два уродливые лимона из янтаря; пониже печать белого нефрита, и такой же (круг) в 3 1/2 дюйма в поперечнике. В третьем отделении жу-и в 9 1/2 д. длиною, и сосуд в 4 дюйма вышиною, все из белого нефрита; подле корытцо из горного хрусталя (в 4 д.): на нем нарисованы две золотые рыбки, представляющиеся в воде.

На левом полотенце, подле среднего, в верхнем отделении 33 буквы белого нефрита; пониже их баснословный однорогий зверь, нефрита верблюжьего цвета, и бронзовый позолоченный, чеканной работы, кувшин (в 6 д.) с веткою цветочного персика; бутоны и цветки бледноватого нефрита. Во втором отделении чайник (в 6 д.) нефрита верблюжьего цвета; подле него утка на воде, а пониже китайская табакерка горного хрусталя, и уродливый лимон белого нефрита. В третьем отделении цимбал белого нефрита, в 9 дюймов длиною; а подле него, на черном лакированном подносе, две чайные чашки с крышками, желтоватого нефрита.

В верхнем отделении, правого крайнего полотенца, 33 буквы белого нефрита; пониже банка синеватого нефрита (в 5 д.), ненюфорный бутон и цветок из сердолика. Во втором отделении повешенный цин; подле него сосудец с водою, банка с веткой красного коралла и львицы с львенком — все белого нефрита. В третьем отделении столовые часы, в деревянном футляре; подле, за стеклянными Дверцами, баночка белого нефрита, с нарцисами зеленоватого нефрита.

В верхнем отделении левого, крайнего полотенца, 33 буквы белого нефрита; пониже банка беловатого нефрита (4 д.), с тремя астрами из нефрита, аметиста и сердолика.. В среднем отделении мальчик белого нефрита; подле него виноградная ветка (стеклянная) на блюдце финифтяном, а пониже дощечка желтоватого нефрита с тёмнокрасной полосою. В третьем отделении щиток белого нефрита в рамке, за стеклянными дверцами три книги из кости, и на них две печати белого нефрита.

Четвертое отделение, на всех полотенцах одной меры, в вышину около 6 дюймов, и содержит в себе писанные на стекле виды разных монастырей, занимающих пленительное местоположение при подошве гор. Все каменные, вещи и их подставки суть превосходной резьбы. Сии ширмы; принадлежат г-ну Игумнову, Кяхтинскому первой гильдии купцу.

В ноябре минувшего года привезли в Иркутск семерых; китайцев, возвращающихся в отечество. В 1826 году, при взятии мятежниками Кашгара, они были захвачены в плен и отведены в Кокан в неволю] из Кокана некоторые сами бежали, а другие были перепроданы в Бохару. Отселе в разные времена ушли в Ургенч, где, по уверению бохарцев, надеялись найти русских. Здесь они пропитывались склеиванием разбитой фарфоровой посуды, которая в большом уважении в Средней Азии, а посему и плату им за сей труд производили значительную. Наконец, в начале прошлого года, они пристали к купеческому каравану, отправляющемуся из Ургенча на линию, и в августе прибыли с оным в Оренбург.

По их показанию: хивинцы называются усбек, коканцы, сарт, киргиз-кайсаки казак; кочующие между Коканом и Кашгаром кэргыз и кара-кергыз; от китайцев бурут. Жители Кашгара, Яркана и других городов, лежащие далее на Восток, называются по именам своих главных городов; все же народы, обитающие от Аральского озера на восток до Хама, носят общее название турки, и говорят турецким (татарским) языком. Бухарцы называются тачжик, и говорят фарсиским (персидским) языком. Ханов коканского и бохарского называют падша (падишах) ; Турцию рум, а султана халиф; Россию урус, государя Ах-падша т. е. Белый царь. В Кокане около 50 пушек большей частью бронзовых, но малого калибра. Возят каждую на верблюде, а стреляют повертывая на винте в разные стороны. В Хиве также около 50 пушек, по большей части чугунных. В обоих местах сии орудия расставлены пред дворцами; в Бохаре, напротив, хранятся секретно. Коканцы принудили пленников обриться и одеться по-турецки; сверх сего приневоливали к перемене религии, что немало изумило последних, потому что китаец исключительно никакой религии не держится. В Средней Азии невольников, убежавших от своих господ, посторонние не берут в неволю, да и видов у них не спрашивают; напротив дают временное убежище и пропитание. Наши китайцы в дороге обыкновенно назывались хочжа, общим названием идущих в Мекку; а сии у магометан везде находят приют и хлеб-соль.

1831, декабря 5

ПИСЬМО К П. Л. ШИЛЛИНГУ

Ваше Превосходительство

Милостивый государь

Вчера на утренней заре мы прибыли в Казань. До сего места я не имел времени писать к вам о нашем путешествии. Дорога от Новгорода до межи Нижегородской губернии на пространстве почти восьмисот верст была чрезвычайно дурна. В некоторых местах -даже по три версты в час не могли проезжать. Ваша повозка не выдержала дороги и на последней станции перед Казанью отпали все доски от головен, так что, пока ямщики не заметили сего, выпало несколько вещей, в числе которых находится и подарок ваш Петру Андреевичу. Все это пропало. Починка повозки стоила 70 рублей и сегодня после полудня отправляюсь в дальний путь, который, как сказывают проезжие, до самой Перми чрезвычайно дурен. О неприятностях нашего пути не нужно и писать. В Москве мы остановились У Ивана Юрьевича Хачжикосты, которым был принят весьма гостеприимно. В его доме мы нашли Иннокентия Дмитриевича, старшего брата Марфы Дмитриевны. Он собирался ехать в Петербург для свидания с своею сестрицею; из новостей кягтинских сообщил нам обстоятельные сведения о несчастном Языкове и другом происшествии, Довольно странном в наш просвещенный век. Вы знаете Селенгинский заштатный монастырь, а может быть видали настоятеля сей обители игумена Израиля, который впоследствии произведен в архимандрита. Он хотя не был образован, но считался человеком умным и начитанным. В то время, как Вы находились в Кяхте, он тайно составлял новую веру, в которой восстановил древнее, но его мнению, богослужение. Христос и другие лица, известные по истории сего спасителя, были живые и сам себя он представлял Христосом, дочь Луки Тимофеевича Молчанова имела титул Марии; крестьяне и некоторые из купцов пожалованы были апостолами, так что вся свита забайкальского лжеспасителя состояла почти из 70 чел. Вы слыхали о новой пустыни на кягтинской границе, покровительствуемой Шумковым. В прошлом году на пасхе Израиль пришел в упомянутую пустынь ночью. Старик Парфений, начальник сей пустыни, впустил их во двор и в церковь. Израиль пошел прямо к алтарю, растворил ногою царские двери и, назвав прежние обряды нечестивыми, приказал своим ученикам и спутницам вынести кресты из алтаря и поставить среди церкви, потом сел он на престол и в первый раз всенародно совершил богослужение по новым обрядам; по окончании сей комедии сказал Парфений, настоятель пустыни, что он может донести о сем происшествии начальству и с сими словами отправился в Кягту для проповедания своего учения. Но как он шел медленно, то в Троицкославске уже ожидали его — одни как Христа-спасителя живого, а начальство как ереси начальника. Котельников и некоторые другие кягтинские купцы уже решились было принять его новое учение, но Николай Матвеевич Игумнов своею решительностью удержал их от сей глупости. Таким образод взято было около 70 чел., представлявших разные святые лица времен Христа Спасителя и уже разосланы по монастырям. Мария Магдалина и сестра ея привезены в Казань, а богородица с родителем ея Молчановым отвезены куда-то в другое место.

В Москве в доме Волынского я встретился с кавказским Ермоловым, который принял меня очень ласково и довольно говорил со мною. В Казани я навещал Ковалевского и Попова. Первого не застал дома, а у последнего пил чай. В одно время со мной выехал из Москвы Соломирский в Екатеринбург и Трапезников в Ирбит. Последний дважды догонял меня под Казанью, но я не имел случая видеться с ним, потому что не имел излишних денег для уплаты 200 руб. — по препоручению Вашему. Исполню это по прибытии в Иркутск с переводом на Ивана Савича Вавилова. Есть много других новостей, но маловажных; и потому умалчиваю об них.

По прибытии в Казань мы сделали новое распоряжение касательно предлежащего пути. Одну повозку уничтожили; вещи сдали Крупеникову для отправления оных в обозе, а сами едем в одной повозке. Трудность пути и позднее время необходимо требовали сего. Мы все здоровы. Приближается время к укладке, и потому спешу кончить сие письмо. Честь имею быть с истинным почтением и совершенною преданностью.

Вашего Превосходительства

покорнейший слуга м. Иакинф.

Марта 1 1835

Казань

ПИСЬМА К М. П. ПОГОДИНУ

1

Милостивый государь

Михаил Петрович

Отправляясь в Кягту почти на целый год, покорнейше прошу вас доставляемый ко мне Московский вестник впредь посылать в Кягту, адресуя: Его преподобию — о. Иакинфу в Кягте. Вчера сказали мне, что г. Венелин в Петербурге; но я ни от кого не мог узнать о его местопребывании. Жаль, если не увижусь с ним, а с вами надеюсь свидиться в проезд через Москву. Прощайте. Остаюсь ваш покорнейший слуга

М[онах] Иакинф

[начало февраля 1830]

2

Зиму провел я в болезнях и не имел силы заниматься, В мае прогулками на чистом воздухе совершенно оправился от болезни, но силами еще слаб. Вот почему я запоздал статьею, обещаясь в ваш журнал. При отправленной к вам статье были чертежи: но я оставил их у себя, потому что издание их дорого будет стоить. Ваш журнал как дитя — день ото дня лучше становится. Если даже будет расти таким же образом, то Москвитянин сделается […] и редкими современными журналами. — Я решил печатать статистику Китая на свой счет. Требуется 7 т[ысяч]. Кажется, что и половины этой суммы собрать трудно будет. Мой Китай доказательством этому. Наши ученые от всей души согласны лучше врать, нежели нужное и дельное читать. У вас Корш, у нас Сокольский и Устрялов — доказательством тому. Им, как детям, более нравятся враки французские, нежели правда русская. Те с вычурами и звонками, а это просто одета. Но что хуже всего: у нас ученые еще гордятся вралью, потому что он говорит отличное от других. — Ожидаю вашего мнения насчет посланных к вам опытов литографированных китайских букв для словаря. — Чрез месяц кончу изложение китайского земледелия со чертежами всех земледельческих орудий. Мне хотелось бы написать изложение всего сельского хозяйства в Китае: но оно не принесет пользы ни мне, ни читателям: потому что Китай лежит от 40R до 24R, а Россия от 40R до 64R северн[ой] широты. Вот почему отложил я это дело в сторону.

[1841—1842]

3

В прошедшей статье вы, кажется с намерением поправить одно слово, написали минг вместо мин. В азбуках Западной Европы нет букв ъ или ь, почему франц[узы] и англич[ане] звук минь и подобные сему пишут или выражают чрез ming: a португальцы пишут mim. Статья написана несколько жестко, нечего делать осталось. У нас ученые делают разные дурачества, считают это высшим умом, а иностранцы от академии нагло и бесстыдно выдают себя знающим то, чего не знают. Из Парижа приехал профессор китайского языка, и тотчас отказался, когда предложил ему составить опись китайских книг. Теперь этот профессор читает часослов на языках грузинском и армянском и титулуется членом Академии, между тем как в Петербурге при должностях находятся природные грузины и армяне, образовавшиеся в университетах. Поневоле вспоминаешь Портфель Ломоносова.

Наш директор предложил Академии принять о. Аввакума, который знает четыре языка: китайский, маньчжурский, монгольский, тибетский и частью древнеиндийский. Он кончил курс в Петербургской духовной] академии и вышел магистром. Отказали, потому что — русский, не иностранеq.

Окт. 17

[1844]

4

Живучи на даче, имею довольно свободного времени для сочинения подобных статеек. Посылаю первую для вашего журнала. Если не поленюсь, пришлю и другую — подобную сей. Наши учебники давно бы надлежало исправить общими трудами ученых комитетов — подражая путешественников во всех странах. Жаль, что не каждый из них имеет верный взгляд на вещи и правильное, беспристрастное об них суждение. Один из католических миссионеров в Пекине говорил мне, что табак весьма тучно растет от мочи развратных женщин; в Кантоне табак весьма хорошо родится: — посудите, каков там разврат должен быть? После таких взглядов и умозаключений нельзя слишком винить и сочинителей учебников.

[1844]

5

Я не получил Москвитянина за октябрь. В почтамте сказали мне, что если бы прислали вы, непременно был бы отдан вам. Сделайте милость, не забудьте из остальных послать мне другой номер, не ожидая почтамских справок. На сих днях я привел к концу два новых сочинения: Китай в гражданском и нравственном состоянии и Религия ученых с 26-ю чертежами. Только не знаю, что с ними делать. Горе от ума! Наша первостатейная ученость требует одних сказок китайских, чтобы после карт с приятностью заснуть. В следующем письме сообщу вам оглавление помянутых сочинений, а теперь готовлюсь представить их министерству.

17 ноября 1844 года.

6

Десятый нумер Москвитянина прислан ко мне из почтамта нераспечатанный и неразрезанный: но почему они оставили у них более двадцати дней по получении, не объяснили мне. — Наконец я кончил последние свои труды! через неделю представляю в департамент. Первая книга под заглавием: Китай в гражданском и нравственном состоянии, в четырех частях. Часть I. Основания Государств венного управления; ч. II. Уголовное право, или оснований уголовного законодательства; ч. III. Общественная и частная жизнь китайцев; IV. Просвещение. Вторая книга под! заглавием: Религия ученых, с приложением 26 картин и чертежей. Последняя не может выйти в свет; потому что напечатать ее в 200 экземплярах стоит 6000 р. серебром; а на издание первой буду просить пособия от правительства. От издания Статистики Китая и Земледелия в Китае, я понес убытку до 2500 р. серебром. Статистики продано около 30, а Земледелия в Китае до 15-ти экземпляров. Петербургские ученые не ложатся спать без Мертвых душ, а об исправлении учебников и думать не хотят. Но их не должно и винить в этом; потому что исправление учебников принадлежит хозяину наук, а подручники уверяют его, что все, выходящее из под их пера, носит печать полного совершенства.