Воспоминания о графе Л. Н. Толстом

Воспоминания о графе Л. Н. Толстом

(В октябре и ноябре 1891 г.)

С. А. Берса.

Смоленск.

Типо-литография Ф. В. Зельдовича.

1893

(Оглавление: I. Введение. — II. Биография графа Л. Н. Толстого до его женитьбы. — III Семейная жизнь графа Л. Н. Толстого за время до 1878 г. — IV. Особенности графа Л. Н. Толстого до его учения. — V. Мои поездки с графом Л. Н. Толстым и его семьею. — VI Перемена, произошедшая в Льве Николаевиче Толстом).

I. Введение.

Когда граф Лев Николаевич Толстой стал излагать своё нравственное учение, все заинтересовались частною жизнию его самого и его семейства. Всякий задавался вопросом, как он жил прежде и живёт теперь, как относится его семья к его учению.

В печати об этом появлялись большею частью неверные и отрывочные сведения, причём очень часто отдельные факты освещались неверно и неверно истолковывалось самоё учение.

Граф Лев Николаевич Толстой женат на моей родной сестре, и я проводил в его семействе все каникулы в промежуток времени с 1866 до 1878 год включительно, когда ему было от тридцати девяти до пятидесяти одного, а мне — от одиннадцати до двадцати трёх лет.

Частная жизнь его во всех отношениях светлая и прекрасная. Всю свою жизнь он делал и высказывал только правду и поэтому часто говорил: «у меня ни от кого на свете нет никаких тайн! пусть все знают, что я делаю!»

Прежде, чем описывать мои воспоминания о нём, должен упомянуть о наших отношениях.

Понятно, что отроком и молодым человеком я не только любил и уважал его, но и поклонялся ему. Независимо от обаяния, которым обладает гений, поклонение это вытекало ещё и из другого его индивидуального свойства. Как великий психолог и педагог, а притом и глубокосердечный человек, он умеет привлечь к себе не только отрока, но и всякого человека; но что в общежитии называется тактом и деликатностью, в нём составляет особое его дарование.

Всё время, когда он не работал, — а летом он занимался сравнительно мало, — я неотлучно находился при нём, сопровождая его во всех поездках вдаль, каждую охоту и прогулку.

Как юноша, поклонившийся своему

руководителю, я дорожил всякою минутою его общества и ловил каждое его слово и мысль. Зимою я жил надеждою и ожиданием снова быть с ним и переписывался с сестрою, интересуясь всеми подробностями их жизни, и был в величайшем восторге, когда он побалует меня письмом, что случилось раза два-три в году. Таким образом, отрочество и молодость мою я провёл или в обществе, или под отдалённым влиянием Льва Николаевича, время это а вспоминаю, как лучший период моего жизни.

В 1878 году я провёл с ним последнее лето и уехал в Закавказский край на службу.

С тех пор я виделся с Львом Николаевичем один раз, когда осенью 1887 года прогостил у него в Ясной Поляне около двух месяцев. С трепетным благоговением я встретил моего руководителя, но через два месяца после этой встречи он расстался со мной уже холодно, потому что и жизнь и взгляды мои шли вразрез с его учением. После всего сказанного, если я, воспитанник и поклонник его, не являлся теперь в моих делах и убеждениях ретивым последователем его учения, наша близость сама собой разрушалась.

В моих воспоминаниях о Льве Николаевиче я вкратце передам его биографию до женитьбы; его жизнь за вышеупомянутые годы, коей я был свидетелем; и впечатления мои в последнее наше свидание, когда в нём уже произошёл тот переворот, который изменил всю его умственную деятельность и внешнюю жизнь.

II. Биография графа Льва Николаевича Толстого до его женитьбы.

Граф Лев Николаевич Толстой родился 28 августа в 1828 году в имении Ясная Поляна, Крапивенского уезда Тульской губернии. Родоначальником его был современник я друг Петра I, пожалованный в графы, Пётр Андреевич Толстой, потомок выходца из Пруссии, занимавший пост посла в Турции, где был заключаем в семибашенный замок, как только возникали какие-нибудь недоразумения между Россиею и Турциею. Поэтому в гербе графов Толстых изображён этот замок.

Предки Льва Николаевича в нескольких поколениях подряд вступали в брак с княжнами фамилий, происходящих от Рюрика. Мать его — урождённая княжна Волхонская; бабушка по отцу — княжна Горчакова; бабушка по матери — княжна Трубецкая. Во внешности его много напоминающего деда, князя Николая Андреевича Волхонского, что видно из портрета последнего в натуральную величину масляными красками. У обоих открытый и высокий лоб с творческими шишками; музыкальные шишки, далеко выдающиеся вперёд, покрыты густыми отвисающими бровями, из-под которых точно проникают в чужую душу небольшие и глубоко сидящие серые глаза. Глаза Льва Николаевича до того поражают этой особенностью, что многие находят её неприятною. От времён деда, князя Волхонского, в Ясной Поляне ещё сохранилось генеалогическое дерево князей Волконских, написанное на полотне масляными красками. Родоначальник князей Волхонских, Святой Михаил, князь Черниговский, держит в руке дерево, разветвления которого содержат перечень его потомства. Фамильное сходство и деда и внука с князем Михаилом Черниговским на портрете несомненное, хотя живописец, конечно, не мог иметь понятия о не существовавшем тогда внуке. Родители Льва Николаевича жили преимущественно в Ясной Поляне и семейная жизнь их протекала счастливо и безмятежно, как рассказывал мне мой дед, Александр Михайлович Исленьев, друг и сосед отца Льва Николаевича. Отец его, граф Николай Ильич Толстой, служил в Павло градском гусарском полку и в 1812 году был в плену у Французов. В произведении «Война и Мир» он описан под именем графа Николая Ильича Ростова, но плен его послужил темою для описания плена Пьера Безухова; так что в произведении «Детство» в главе «Что за человек был мой отец» описан не отец Льва Николаевича, а тот же дед мой, А. М. Исленьев, которого Лев Николаевич знал ещё в детстве.

Нет сомнения, что в произведении «Война и Мир» под именем князя Николая Андреевича Болконского и графа Ильи Андреевича Ростова описаны оба деда Льва Николаевича, князь Волхонский и граф Толстой, под настоящими их именами. Это подтверждается одним взглядом на их портреты, находящиеся в зале Ясной Поляны.

Хотя Лев Николаевич лишился матери трёх лет, он описал её, как воображал, в княжне Марии Болконской. Отца он лишился девяти лет и, вместе с тремя братьями, которые все старше его, и сестрою моложе его, остался на попечении сначала одной тётушки по отцу и опекунши, графини Александры Ильинишны Остен-Сакен, а потом другой — Пелагеи Ильинишны Юшковой и ещё родственницы, Татьяны Александровны Ергельской, которые обе скончались у него в доме в преклонных летах в бытность мою в Ясной Поляне.

Ясная Поляна, родовое имение князей Волхонских, расположена почти на скрещении трёх дорог, Московско-Курской железной дороги, Тульско-Киевского шоссе и на Тульско-Крапивинской старой дороге, в 15-ти верстах от города Тулы. Самое название «Ясная Поляна» уже свидетельствует о её весёлом и живописном местоположении. Несколько холмистая, она окружена огромным казённым лесом — Засекою. Усадьба с вековыми липовыми аллеями, посаженными прадедом, князем Волхонским, с четырьмя прудами и вечно запущенным садом, обнесена валом, в замке которого, при въезде на проспект, стоят две круглые кирпичные башни. В них, по рассказам старухи, оставшейся от Яснополянской дворни, во времена деда, князя Волхонского, генерала времён Павла I, всегда дежурил часовой.

По свидетельству покойной тётушки Льва Николаевича, П. И. Юшковой, в детстве он был очень шаловлив, а отроком отличался странностью, а иногда и неожиданностью поступков, живостью характера и прекрасным сердцем.

Покойница рассказывала мне, что однажды в пути на почтовых лошадях, когда все уже уселись в экипаж, стали искать Льва Николаевича, который был тогда мальчиком. В это время голова его высунулась в окне станции со словами: «ma tante! я сейчас выхожу!». Половина головы его была обстрижена. Фантазия обстричь голову во время короткой остановки, по-видимому, не объяснялась никакою надобностью.

Моя покойная матушка рассказывала мне, что, описывая свою первую любовь в произведении «Детство», он умолчал о том, как из ревности столкнул с балкона предмет своей любви, которая и была моя матушка девяти лет от роду. Он сделал это за то, что она разговаривала не с ним, а с другим.

Сам Лев Николаевич рассказывал при мне в семейном кругу, что в детстве, лет семи или восьми, он возымел страстное желание полетать в воздухе. Он вообразил, что это вполне возможно, если сесть на корточки и обнять руками свои колени, при этом, чем сильнее сжимать колени, тем выше можно полететь. Мысль эта долго не давала ему покою и, наконец, он решился привести ее в исполнение. Он заперся в классную комнату, влез на окно и в точности исполнил всё задуманное. Он упал с окна на землю с высоты около двух с половиною сажен и отшиб себе ноги и не мог встать, чем немало напугал всех домашних.

Воспитание Лев Николаевич получил домашнее и поступил в Казанский университет, наиболее славившийся в то время. Там окончили курс все его братья. Подобно большинству наших талантливых людей, он не окончил университета и ушёл с третьего курса факультета восточных языков, побывав предварительно на

математическом, медицинском и юридическом. По рассказам его, неудача эта его очень мучила. Причиною этого были постоянные увлечения чем-нибудь. Этим же объясняются частые переходы с одного факультета на другой Неудача эта не помешала ему, однако, получить почётное звание члена Академии наук в начале семидесятых годов, предложенное ему за труды по истории Отечественной войны 1812 года, так художественно описанной в произведении «Война и Мир».

Про молодость свою сам Лев Николаевич отзывался вообще, как об ряде неудач. Тем не менее, он старался усовершенствоваться, усиленно работал над собою, и в высшей степени стремился к добру, нравственной чистоте и воздержанию. Борьба эта вызывалась сознанием своей пылкой и страстной натуры. Юношей от исповеди до следующей исповеди он педантично запоминал все грехи свои, чтобы покаяться на духу, и радовался, если сумел воздержаться, особенно от нарушения седьмой заповеди.

Будучи младшим из братьев, он по-видимому был дружнее всех с самым старшим братом, графом Николаем Николаевичем Толстым, ныне покойным. Мраморный бюст его стоит в кабинете в Ясной Поляне. Покойный тоже обладал талантом, но смерть от чахотки постигла его, когда он начал писательскую деятельность. Немногие и небольшие произведения его раз или два появлялись в печати в Современнике. Он отличался замечательной добротой и

необыкновенной рассеянностью. Однажды он пришёл в университет в халате. Иван Сергеевич Тургенев говорил про него, что он имеет все достоинства писателя, и не имеет недостатков его. Взаимно он любил младшего брата, и, по свидетельству последнего, оказывал на него прекрасное влияние. Граф Николай Николаевич служил в артиллерии на Кавказе во время войны с горцами и сманил туда младшего брата по выходе его из университета и Лев Николаевич с братом поехал юнкером на Кавказ.

В тарантасе в сопровождении прислуги они поехали из Казани на левый фланг вдоль реки Волги. Езда на лошадях скоро наскучила. Они приобрели огромную лодку, уставили в неё тарантас, сели и предоставили себя течению реки, занимаясь чтением и любуясь природой.

Путешествие длилось около трёх недель, пока они приехали в Астрахань. На нижнем течении Волги, приставая к берегам, они встречались с полудикими Калмыками, вечно сидящими у костра, потому что в то время ещё большинство из них были огнепоклонники.

Лев Николаевич любил вспоминать о своём пребывании на Кавказе. Богатая природа, чудная охота, которую он любил почти всю свою жизнь, война с горцами, всё это нравилось молодому писателю и вдохновляло его. Там двадцати трёх лет от роду он написал первые свои произведения, «Детство», «Отрочество» и «Юность».

На Кавказе с ним был следующий эпизод, послуживший темою повести его, «Кавказский пленник».

Мирной чеченец, Содо, с которым Лев Николаевич был дружен, купил молодую лошадь и пригласил друга проехаться с ним из крепости, где располагался тогда отряд русского войска. С ними поехали верхом ещё два офицера артиллерии. Несмотря на запрещения

начальством таких поездок, в виду их опасности, они ничем не вооружились, кроме шашек. Испытав свою лошадь, Содо предоставил это и другу, а сам пересел на его иноходца, который, как известно, не умеет скакать. Они были уже в верстах пяти от крепости. Неожиданно перед ними показалась группа чеченцев человек в двадцать. Чеченцы начали вынимать ружья из чехлов и разделились на две партии. Одна партия преследовала двух офицеров, поскакавших обратно в крепость, и настигла их. Один из них был изрублен, а другой попался в плен. Содо, а за ним и Лев Николаевич пустились по другому направлению к казачьему пикету, расположенному в одной версте. Гнавшиеся чеченцы уже приближались к ним. Им предстояла перспектива лишиться жизни или очутиться в плену, и, следовательно, сидеть в яме, потому что горцы вообще отличаются жестокостью в обращении с пленными. Лев Николаевич, имея возможность ускакать на резвой лошади своего друга, не покинул его. Содо, подобно всем горцам, никогда не расставался с ружьём, но, как на беду, оно не было заряжено. Тем не менее, он нацелил им на преследователей и, угрожая, покрикивал на них. Судя по действиям преследовавших, они намеревались взять в плен обоих, особенно Содо, для мести, а потому не стреляли. Обстоятельство это спасло их. Они успели приблизиться к пикету, где зоркий часовой издали заметил погоню и сделал тревогу. Выехавшие навстречу казаки принудили чеченцев прекратить преследование.

Содо искренно любил своего друга. Однажды он воспользовался случаем удружить своему кунаку. Как-то Лев Николаевич проигрался в карты и вошёл в долг. Уплатить в срок не было возможности, а известия из деревни не оправдали ожидаемой получки денег. Это мучило его. Положение среди молодёжи богатого юнкера графа Толстого, не заплатившего карточный долг в срок, им назначенный, для самолюоия его было ужасно. Он приходил в отчаяние и прибегнул к молитве. Посланный от Содо прервал молитву и подал письмо. В письме было разорванное обязательство. Оказалось, что накануне Содо удачно играл в карты и воспользовался выигрышем для подарка другу мучившего его долга.

Кстати замечу, что обычай на Востоке дарить имеет гораздо более широкое применение и более искренний характер, чем в Европе. Наша вежливость требует часто отказа от подарка, а на Востоке отказ может быть принят за тяжкую обиду.

Во время службы на Кавказе Лев Николаевич страстно желал получить Георгиевский крест и был даже к нему представлен, но не получил его вследствие личного нерасположения к нему одного из начальников. Эта неудача огорчила его, но вместе с тем изменила его взгляд на храбрость. Он перестал считать храбрыми тех, кто лезли в сражение и домогались знаков отличия. Его идеалом храбрости сделалось разумное отношение к опасности. Взгляд этот он высказал в своих произведениях. Истинными героями он выставил добродушного и спокойного капитана Хлопова в рассказе «Набег» и скромного капитана Тушина в романе «Война и Мир».

При открытии Крымской кампании Лев Николаевич сначала был под Силистриею, а по снятии осады этой крепости, перешёл в Севастополь, где между прочим пробыл под огнём трое суток на четвёртом бастионе.

В Севастополе он посещал, как близкий родственник, дом своего дяди, главнокомандующего армиею, князя Горчакова, но от службы в штабе отказался, оставаясь в рядах армии. Предпочтение, которое он отдавал этой службе, он неоднократно высказывал к своих произведениях, отрицая влияние на ход войны штабов и военных планов.

Во время войны Лев Николаевич сложил известную песнь, начинающуюся словами: «Как четвёртого числа нас нелёгкая несла…» Она была известна солдатам и они её пели.

Решительно везде Льва Николаевича сопровождал его крепостной человек, — Алексей, известный в произведениях его до 1862 года под названием Алёшки. В Севастополе он носил на бастион кушанье своему барину и, следовательно, тоже подвергался серьёзной опасности. Я видел Алексея управляющим в Ясной Поляне. Он был моложе своего господина и глубоко ему предан. От природы недалёкий и несловоохотливый, он не умел рассказать ничего интересного из жизни своего господина.

После Крымской войны Лев Николаевич вышел в отставку поручиком артиллерии. В промежуток времени после отставки до женитьбы в 1862 году он побывал в Петербурге, за границей и на кумысе в Башкирской степи.

Петербург ему никогда не нравился. Он не мог ничем выдвигаться в высшем кругу Петербурга; служебной карьеры разумеется не домогался, большим состоянием не владел, а громкой славы писателя тогда ещё не составилось, потому что лучшие произведения его «Война и Мир» и «Анна Каренина» ещё не существовали. В Петербурге он пробыл около полугода. За границей его более всего интересовали школы и народное образование. Всегда предпочитая деревенскую жизнь городской, он жил большую часть времени в Ясной Поляне, занимаясь своими произведениями и яснополянской школой.

III. Семейная графа Льва Николаевича Толстого за время до 1878 года.

Достаточно познакомиться с произведениями Льва Николаевича, чтобы убедиться в его любви в семейной жизни. По его собственным словам он мечтал об ней ещё отроком и молодым человеком.

Свадьба его была 23 сентября 1862 года, когда ему было тридцать четыре года, а жене его восемнадцать лет.

С семьёй нашей он был знаком давно, потому что знал мою матушку с детства.

Мой покойный отец порицал воспитание в женских учебных заведениях; поэтому жена Льва Николаевича получила воспитание и образование дома, но подвергалась экзамену и удостоена диплома, дающего права домашней учительницы. В девушках она вела дневник, пыталась писать повести и обнаруживала способности к живописи.

Объяснение Льва Николаевича с моей сестрой произошло точно так, как описан в романе «Анна Каренина» разговор Кити с Левиным одними начальными буквами сообщаемых друг другу слов.

От многих, не знавших моего родства с семьёй Льва Николаевича, в разговоре о рассказе «Крейцерова Соната», я слышал предположение что он, вероятно, пережил то же, что и Познышев, так что великий талант и правдивая фантазия гения послужили поводом к ложному обвинению его жены.

В бытность мою в Ясной Поляне я был едва ли не самый ближайший свидетель их семейной жизни. Близость, дружба и взаимная любовь этой четы всегда служили для меня образцом и идеалом супружеского счастия. Достаточно упомянуть, что мои покойные родители, подобно всем родителям, всегда недовольные участию своих детей, говорили: «Соне лучшего счастия пожелать нельзя!».

Всю свою жизнь она поклоняется его гению и ему самому, а любовь её к мужу безгранична.

Лев Николаевич часто говорил, что он вполне счастлив в семейной жизни и что он нашёл в ней не только любящую жену и прекрасную мать, но и помощницу в его литературной деятельности. Он постоянно посвящал её во все свои писательские замыслы, думы и чувства.

Так как оба они обладают в высшей степени прямым и откровенным характером, мне часто казалось, что им известно, что каждый из них думает в данную минуту. Отношения их видны и ясны даже и для постороннего.

Помощь её мужу в литературных трудах наверное заслужит ей одобрение потомства.

Подобно людям, поклоняющимся какому-нибудь драгоценному источнику и охраняющих его, так обращается жена Льва Николаевича с ним самим и его произведениями. При свойственной всем гениям беспечности, труд её не только большой, но и сложный. Замечу кстати, что роман «Война и Мир» начат тотчас после женитьбы и написан в течение восьми лет. В этот промежуток времени она, исполняя все обязанности матери четырёх детей, родившихся за это время, а также и хозяйки дома, семь раз переписала этот роман.

Она одна умеет собрать и привести в порядок все клочки и бумаги, на которых писались драгоценные строки. Она одна умеет разобрать его в высшей степени нечёткий почерк и из поспешно сделанных им, вместо целых слов, неясных штрихов и линеек, воспроизвести именно то, что мыслил и хотел написать её муж. Он часто сам удивлялся этому. Она с примерною аккуратностью и бережливостью хранит для потомства все рукописи, как изданных, так и неизданных его сочинений.

Я помню, как одновременно с этим трудом и с заботами хозяйки дома, доходившими до подробностей в кухне, она сама успевала кормить, учить и обшивать детей до десятилетнего возраста.

В настоящее время у Льва Николаевича девять человек детей, из коих шесть сыновей; старший 28-ми, младший 3-х лет.

Всех детей, за исключением второй дочери, вскормила сама мать, так что, когда учение Льва Николаевича ещё не существовало, семья его не отнимала чужих матерей.

Впрочем, после рождения второй дочери мать заболела от неосторожности прислуги и была при смерти. После нескольких попыток она всё-таки не могла кормить. Когда же она увидела, как дочь её кормит кормилица, она плакала от ревности и безусловно удалила кормилицу, а ребёнок был вскормлен на рожке. Лев Николаевич находил эту ревность естественною и восхищался чадолюбием жены.

Теперь я перейду к краткому описанию воспитания, которое Лев Николаевич давал своим детям до создания им своего учения.

Воспитанием руководил он сам, а жена его была исполнителем его инициативы и послушным его орудием.

Взгляд его на воспитание во многом зависит от отношения его к произведениям и взглядам Ж. Ж. Руссо. Если он не придерживался почти всего, что рекомендуется в «Эмиле», то только потому, что жена его не могла выполнить этого, а сам он был постоянно занят своим трудом.

Однако ему удалось осуществить некоторые идеи Руссо. Он советовал жене кормить своих детей и не отдавать их кормилице. В этом он встретил полную её отзывчивость. Из детской навсегда были изгнаны игрушки. С первым ребёнком были сделаны попытки обойтись без няньки. Позже, уступая требованиям современной жизни, детей поручали нянькам, боннам и т. п. Но родители всё-таки имели всегда бдительный и непосредственный надзор за детьми и за теми, кому они поручались.

Предоставление детям возможно большей свободы и отсутствие всякого насилия вменялись воспитателям в непременную обязанность и руководство при обращении с детьми.

Лев Николаевич находил, что принципы эти нигде так широко не применяются, как в Англии. Поэтому дети его с трёхлетнего до восьми и девятилетнего возраста поручались молодым англичанкам, которые выписывались прямо из Англии.

Первая попытка была удачна. Первая англичанка, пробыла в семье шесть лет, и, после замужества, осталась навсегда другом всего семейства.

Все усилия родителей были направлены к тому, чтобы ближе познакомить детей с природой и развить в них безбоязненность и любовь к её явлениям, к животным и насекомым.

Лев Николаевич любил открывать ребёнку его бессилие в природе и зависимость от взрослых, но не с целью запугать, а — открыть ему правду. Это делалось иногда в форме шутки и с оттенком ласки.

Когда дети нуждались в прислуге, им запрещалось приказывать. Они должны были просить, прибавляя непременно слово: «пожалуйста». Для примера это делалось самими родителями и прочими в семье.

Независимо от сострадания к ближнему в детях старались развить жалость к животным.

Ложь преследовалась строго и легко могла повлечь за собой наказание. Наказание очень редко проявлялось в каких-нибудь действиях, напр., заключение в комнате и т. п.; а выражалось преимущественно в холодном обращении родителей с детьми за их проступки. Вообще наказывали только малых. Как только замечалось раскаяние, наказание немедленно отменялось. У детей никогда не вымогались обещания не повторять проступков и просьбы о прощении их. Откровенность и доверие детей к родителям развивались в них своевременной лаской.

Всем этим руководили сами родители. Наказание детей воспитателям безусловно возбранялось.

Весь взрослый персонал Ясной Поляны обязан был помнить, что дети могут заимствовать всё то, что они видят и слышат. Однако детей не удаляли из общества взрослых, если в то время им не следовало идти спать, учиться и т. п. Поэтому, когда наступало восемь часов вечера, и дети уходили спать, сам Лев Николаевич говорил «ну! теперь стало свободнее!».

Не утверждая наверное, мне помнится, что мать постоянно вела дневник о своих детях. Образование по крайней мере старших, при мне было домашнее.

Первоначальное обучение русскому языку и музыке давала мать, а арифметику преподавал сам Лев Николаевич.

Для обучения иностранным языкам, кроме англичанок, в мою бытность были разновременно: швейцарец, француз, немец и швейцарка. Для других предметов приглашались учителя и студенты, которые тоже жили в Ясной Поляне. Для уроков музыки приезжал учитель из гор. Тулы. После упражнений для развития пальцев, учитель, по настоянию Льва Николаевича, приступал непосредственно к ознакомлению детей с серьёзной музыкой, не считая за таковую даже оперную. Живопись преподавалась только тем, кто обнаруживал наклонности. Заранее же старались развить любовь к рисованию.

Принцип свободы выбора детьми занятий и непринудительности в образовании, высказанный Львом Николаевичем в его педагогических статьях, соблюдался только до некоторой степени. Уклонение было неизбежно.

Несмотря на порицание им существующих программ, он не считал себя вправе лишить сыновей возможности впоследствии поступить в университет. Поэтому он придерживался гимназической программы. Ещё при мне старший сын его ежегодно и успешно держал экзамен в Тульской классической гимназии вместе со своими сверстниками. Таким образом, он был дома приготовлен в университет и поступил туда восемнадцати лет.

За неуспехи в учении детей не наказывали, а за успехи поощряли наградами.

Таким образом, принудительность в образовании, посторонние воспитатели и учителя допускались Львом Николаевичем с сознательным отступлением от его взгляда, но ради уступки требованиям современного общества, в которое он готовил своих детей.

В день свадьбы Лев Николаевич уехал с женою в Ясную Поляну. С тех пор зиму и лето они жили там до 1880 года почти безвыездно. В этот промежуток времени два лета они провели в своём имении в Самарской губернии и часть зимы — в Москве, где жила постоянно наша семья.

Вся жизнь Льва Николаевича в полном смысле слова трудовая. Почти во всех письмах, написанных мне зимою, сестра упоминает: «Мы все очень заняты. Зима наша рабочая пора». Лев Николаевич писал преимущественно зимою, в течение целого дня, а иногда и до поздней ночи. Он, по-видимому, не ждал вдохновения и не признавал его. Он садился ежедневно утром за стол и работал. Если он не писал, то подготовлялся к писанию изучением источников и материалов. Иногда перед работой и после обеда он любил читать английские романы. Даже летом, когда дети пользовались отдыхом, и жена упрашивала его отдыхать и не работать, он уступал просьбе не всегда. В самом добросовестном труженике я не видал такого строгого отношения к праздности, как у Льва Николаевича по отношению к самому себе.

Утром он приходил одеваться в свой кабинет, где я спал постоянно под гравированным портретом известного философа Артура Шопенгауэра. Перед кофе мы шли вдвоём на прогулку или ездили верхом купаться. Утренний кофе в Ясной Поляне едва ли не самый весёлый период дня. Тогда собирались все. Оживлённый разговор с шуточками Льва Николаевича и планами на предстоящий день длился довольно долго, пока он не встанет со словами: «надо работать!» и уходит в особую комнату со стаканом крепкого чаю.

Никто не должен был входить к нему во время занятий. Даже жена никогда не делала этого. Одно время такою привилегиею пользовалась старшая дочь его, когда была ещё ребёнком.

Откровенно говоря, я был всегда рад тем дням, когда он не работал, потому что весь день находился в его обществе.

В мою бытность в Ясной Поляне семью Льва Николаевича посещал весьма ограниченный круг знакомых, не считая родных и его друзей.

Из родных постоянным посетителем летом была семья моей младшей сестры. Сестра эта описана в романе «Война и Мир» под именем Наташи Ростовой и всю свою молодость провела в Ясной Поляне. Каждый год со своими детьми она поселяется во флигеле на все лето.

Из друзей Льва Николаевича посещали: Н. Н. Страхов, настоящий ценитель всех его произведений, уже давно ежегодно приезжающий гостить преимущественно летом; поэт А. А. Фет, даже упоминавший в журнале «Русская Старина» о своём расположении ко Льву Николаевичу, который посещает его несколько раз в год; друг с молодости помещик Д. А. Дьяков в математике князь С. С. Урусов. Этим почти исчерпывался тогда контингент друзей Льва Николаевича.

Здесь кстати упомянуть об отношениях с И. С. Тургеневым. Когда впервые появились в печати произведения «Детство» и «Отрочество», Иван Сергеевич первый распознал великий талант и высказывал это. Между писателями завязалась дружба, которая потом прекратилась по неизвестным мне причинам и отношения сделались даже враждебными. В семидесятых годах между ними в письмах состоялось полное примирение, и И. С. Тургенев летом посетил Ясную Поляну и пробыл один день. Я сопровождал Льва Николаевича в г. Тулу и обратно, когда он встречал старика и собрата по художеству. За обедом Иван Сергеевич много рассказывал и мимически копировал не только людей, но и предметы с необыкновенным искусством; так напр., он действиями изображал курицу в супе, подсовывая одну руку под другую; потом представлял охотничью собаку в раздумье в т.д. — Талант предка его, современника Петра I, по-видимому в нём повторился.

Знакомые посещали Ясную Поляну очень редко.

Такая замкнутость жизни объяснялась тем, что Льву Николаевичу нельзя было стеснять себя приёмом гостей при его огромном и постоянном труде. А при полноте его семейной жизни и при довольно большом стечения родных, съезжавшихся преимущественно летом, приёмы эти были не нужны и затруднительны.

Нельзя передать с достаточной полнотой того весёлого и привлекательного настроения, которое постоянно царило в Ясной Поляне. Источником его был всегда Лев Николаевич. В разговоре об отвлечённых вопросах, о воспитании детей, о внешних событиях, — его суждение было самое интересное. В игре в крокет, в прогулке он оживлял всех своим юмором и участием, искренно интересуясь игрой и прогулкой. Не было такой простой мысли и самого простого действия, которым бы Лев Николаевич не умел придать интереса и вызвать к ним хорошего и весёлого отношения в окружающих.

Вспоминаю игру в крокет. В ней участвовали все, и взрослые и дети. Она начиналась обыкновенно после обеда и кончалась со свечами. Игру эту я и теперь готов считать азартною, потому что я играл в неё с Львом Николаевичем. Удачно сыграет противник или кто-нибудь из его партии, одобрение и замечания его вызывали удовольствие сыгравшего и энергию противников. Ошибётся кто-нибудь, — его весёлая и добрая насмешка вознаградит промах. Простое слово, всегда вовремя сказанное им и его тоном, поселяло во всех тот entrain, с которым можно весело делать не только интересное, но и то, что без него было бы скучно.

Дети одинаково дорожили его обществом, наперерыв желали играть с ним в одной партии; радовались, когда он затеет для них какое-нибудь упражнение. Подчиняясь его влиянию и настроению, они без затруднения совершали с ним длинные прогулки, напр. пешком в г. Тулу, что составляет около 15 вёрст. Мальчики с восторгом ездили с ним на охоту с борзыми собаками. Все дети спешили на его зов, чтобы с ним делать шведскую гимнастику, бегать, прыгать, что сам он делал опять же искренно и весело, а потому и все делали так же. Зимою все катались на коньках, но с большим ещё удовольствием расчищали каток от снега, потому что эта инициатива принадлежала Льву Николаевичу. Не участвуя сам в грибном спорте, очень развитом в Ясной Поляне, он умел поощрять к нему других. Со мной он косил, веял, делал гимнастику, бегал на перегонки и изредка играл в чехарду, городки и т. п. Далеко уступая его большой физической силе, так как он поднимал до пяти пудов одною рукою, я легко мог состязаться с ним в быстроте бега, но редко обгонял его, потому что всегда в это время смеялся. Это настроение всегда сопровождало наши упражнения. Когда нам случалось проходить там, где косили, он непременно подойдёт и попросит косу у того, кто казался наиболее уставшим. Я конечно следовал его примеру. При этом он всегда объяснял мне вопросом, отчего мы, несмотря на хорошо развитую мускулатуру, не можем косить целую неделю подряд, а крестьянин при этом ещё и спит на сырой земле и питается одним хлебом? — «Попробуй-ка ты так!» — заключал он свой вопрос.

Уходя с луга, он вытащит из копны клочок сена и, восхищаясь запахом, нюхает его.

Я живо припоминаю моё любимое упражнение, которое Лев Николаевич делал со мною, когда мне было менее двенадцати лет. Я становился ему на плечи, а он держал меня за ноги. С плеч его я падал вниз головою, не сгибая корпуса и ног, а он в это время слегка приподнимал меня за ноги, и я качался, как маятник, вниз головой.

Юмор Льва Николаевича проявлялся удивительно разнообразно. Я приведу некоторые его шуточные выражения и действия и постараюсь разъяснить их, потому что они имеют чисто семейный и оттого непонятный характер.

Вся наша семья худощавого сложения, а потому никто из нас не любит сидеть на жёстком, затем однажды мой младший брат объявил, что он примет соды, оттого что у него явления кислот в желудке. Лев Николаевич расхохотался и посоветовал ему пройти двадцать вёрст пешком и с тех пор, когда заметит в ком-нибудь из нас неудовольствие на обстановку и неудобство, скажет: «а это Берсовская кислота завелась, и сидение беспокойно!» Когда Льву Николаевичу хотелось воздержаться, напр., от повторения блюда за обедом, от лишней сигары, он говорил: «когда я буду большой, я буду курить две сигары» или «есть это блюдо два раза». — Когда сестры мои собирались в город за покупками и советовались, что следует сшить себе и (детям, он говорил: «там действуют четыреста ситчиков! — Предпринимая что-нибудь вроде поездки, он в разговоре об этом с мужем моей младшей сестры обыкновенно скажет: „а надо узнать, что скажет ваше начальство“; разумея под начальством его и свою жену, без совета или ведома которой он почти ничего не предпринимал. — Замечая во мне неудовольствие на что либо, напр., на погоду, он скажет: „а у тебя погода дурно себя ведёт“. — Если он замечал притворный тон в ком-нибудь из детей, он говорил: „пожалуйста, не миндальничай!“. — Случалось я сижу преспокойно и слушаю, как он говорит, а ему что-нибудь понадобится. Тогда он скажет: „ты всё ходишь, принеси мне, пожалуйста, то-то“. Зато он приостановит свой рассказ до моего возвращения, если я жалел, что не услышу его продолжения. Если я делал что-нибудь неудачно, а старательно к этому приготовлялся, он скажет: „а ты это делаешь с инструментом“. — Ласковый и смешной тон его, которым всегда сопровождались эти шутки, придавали им такой добродушный и весёлый характер, что все потому и смеялись. — Лев Николаевич любил играть в четыре руки с своей сестрою, графинею Мариею Николаевною Толстой. Графиня прекрасно играет на рояле и поспевать за ней было трудно. Тогда он шутками заставлял сестру смеяться и этим замедлял её игру. Когда же всё-таки поспеть трудно, он вдруг остановится и ко всеобщему удовольствию снимет один сапог со своей ноги, как будто для успеха игры, и продолжает, приговаривая: „ну! теперь поймёт хорошо!“ — Но самый шумный восторг вызывала „Нумидийская конница“. Она заключалась в том, что Лев Николаевич совершенно внезапно вскакивал с места, и, подняв одну руку вверх и предоставив свободу этой кисти, слегка пробежит по комнатам. Все дети, а иногда и взрослые, следовали его примеру тою же внезапностью. — Иногда он читал вслух. Я помню, как он прекрасно прочёл „Историю капитана Копейкина“ Гоголя.