Воспоминания слепого. Том второй (Араго) — ДО

ЖАКА АРАГО.

ПЕРЕВОДЪ

П. А. Корсакова и др.

ИЗДАНІЕ В. МЕЖЕВИЧА И И. ПЕСОЦКАГО,

украшенной пятьюдесятью картинками, рисованными и литографированными въ Парижѣ.

ТОМЪ ВТОРОЙ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

ВЪ ТИПОГРАФІИ ЭДУАРДА ПРАЦА.

1845.

ОГЛАВЛЕНІЕ ВТОРАГО ТОМА.

I. ГОСПОЖА ФРЕЙСИНЕ

II. КАРОЛИНСКІЕ ОСТРОВА

III. НА МОРѢ. — Штиль

IV. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Полковникъ Бракъ и я. Человѣкъ упавшій въ море. — Смерть Кука

V. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Коокини. — Губа Каіякакоа. Камроа. — Посѣщеніе холма, гдѣ убитъ Кукъ

VI. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. Джонъ Адамсъ. Нравы. Казнь

VII. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Противоположности. — Странности. — Нравы

VIII. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. Джакъ. Коіаи. Тамагама. — Г. Ривъ изъ Бордо

IX. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Коераии. — Казни. — Жены Г. Рива. — Визитъ королю. — Пёти и Ривъ. — Фапкуверъ. — Церемонія крещенія Краимуку, перваго министра Ріуріу

X. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Вдовы Тамагамы. — Жены Рива. — Обѣдъ у министровъ. — Юнгъ. Всеобщее собраніе. — Религія

XI. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Тамагама. — Ривъ изъ Бордо

XII. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. Прогулка съ Пёти по океану лавы. — Таурое. — Марокини. — Мовгэ. — Лагена. — Земной рай

XIII. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Вагоо. — Марини. — Бандитъ изъ шайки Пюіоля. — Казнь. — Опять Тамагама

XIV. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Вагоо. — Визитъ Губернатору. — Путешествіе на волканъ Ануруру. — Игры. — Увеселенія

XV. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Вагоо. — Пёти и я. — Жемчужная ловли въ Паг-агъ

XVI. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА. — Вагоо. — Маршэ и Пёти. — Торговля. — Ловля раковинъ въ Ліаги. — Честность туземцевъ. — Общій взглядъ. — Опять Марини

XVII. МОРЕ. — Тоска. — Острова Пильстаръ. — Островъ Розы

XVIII. МОРЕ. — Начальники. — Правители. — Таморы. — Раи

XIX. МОРЕ. — Какая лучшая страна въ свѣтѣ?

XX. МОРЕ. — Понентинцы. — Левантинцы

XXI. НОВАЯ ГОЛЛАНДІЯ. — Кумберландъ. — Южный Новый Валлисъ. — Шквалъ. — Сидней-Коу. — Особенности земли. — Колонизація

XXII. НОВАЯ-ГОЛЛАНДІЯ. — Портъ-Жаксонъ. — Поѣздка во внутреннія земли. — Битва между дикимъ и чорною змѣею. — Жилище г. Окслея

XXIII. Потокъ Кинхамъ. — Нападеніе на муравейникъ. — Я переправляюсь черезъ потокъ. — Пустыни. — Двое ссыльныхъ. — Наводненіе. — Игры и занятія дикихъ. — Возвращеніе въ Сидней

XXIV. НОВАЯ-ГОЛЛАНДІЯ. — Нравы дикихъ. — Дуэли. — Браки. — Любезности супруга. — Звѣрство туземцевъ. — Ихъ смерть

XXV. НОВАЯ-ГОЛЛАНДІЯ. — Г. Фильдъ. — Описаніе Сиднея. — Европейскіе праздники. — Маршэ, Пёти и я въ лѣсахъ. — Битва дикихъ

XXVI. НОВАЯ-ГОЛЛАНДІЯ. — Сутки ново-зеландскаго короля

XXVII. НОВАЯ-ГОЛЛАНДІЯ. — Метеорологическія явленія. — Жаркіе австральные вѣтры. — Путешествія Окслея во внутренность Новаго-Южнаго-Валлиса

XXVIII. НОВАЯ-ГОЛЛАНДІЯ. — Моему брату

XXIX. МОРЕ

XXX. ВЪ МОРѢ. — О языкахъ. — Какимъ образомъ населились архипелаги. — Экипажъ

XXXI. МЫСЪ ГОРНЪ. Ураганъ

XXXII. КОРАБЛЕКРУШЕНІЕ

XXXIII. МАЛУИНСКІЕ ОСТРОВА. — Охота за слономъ. — Сахаръ Г. Келена

XXXIV. МАЛУИНСКІЕ ОСТРОВА. — Охота за пингвинами. — Смерть кита. — Отъѣздъ. — Прибытіе въ Ріо-де-ла-Плата. — Памперо

XXXV. ПАРАГВАЙ. — Монте-Видео. — Генералъ Брейеръ. — Три ягуара и Гаучосъ

XXXVI. БРАЗИЛІЯ. — Гаучосы

XXXVII. БРАЗИЛІЯ. Ріо-Жанейро

XXXVIII. ВОЗВРАЩЕНІЕ. — Генералъ Гогендорпъ. Отъѣздъ изъ Бразиліи. — Народныя игры. — Возвращеніе во Францію

УЧЕНЫЯ ПРИМѢЧАНІЯ

— Высота вѣчныхъ снѣговъ въ тропической полосѣ

Какъ усматриваются въ морѣ подводныя скалы

Радуга

Магнетизмъ земли

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЯ ПРИМѢЧАНІЯ

Высота горъ

О барометрѣ

О зодіакальномъ свѣтѣ

Сѣверное сіяніе

Цвѣтные круги около солнца и луны

Пониженіе видимаго горизонта

СЛОВАРЬ ЯЗЫКОВЪ НѢСКОЛЬКИХЪ ЮЖНО-АРХИПЕЛАЖСКИХЪ НАРОДОВЪ

Новая Голландія

Омбай въ четырехъ льё отъ сѣверной оконечности Тимора. — Жители Гебейскіе

Алифурусы, или островитяне Вэжжью

Напусы

Чаморры, или жители Маріанскихъ острововъ

Каролинскіе острова

Названіе созвѣздій и разныхъ вещей, составляющихъ каролинскую прою

Сандвичевы острова

I. ГОСПОЖА ФРЕЙСИНЕ.

Однажды въ парижскихъ журналахъ было напечатано слѣдующее:

«Корветтъ Уранія, подъ командою г. Фрейсине, отплылъ съ Тулонскаго рейда и отправился въ большое учоное путешествіе вокругъ свѣта. Офицеры и экипажъ воодушевлены какъ нельзя лучше, и Франція ожидаетъ счастливаго окончанія этой компаніи, которая должна продолжиться по-крайней-мѣрѣ три или четыре года.»

Потомъ было прибавлено:

«Довольно-странное приключеніе ознаменовало первый день сего плаванія. Въ минуту сильнаго шквала, который налетѣлъ на корветтъ въ открытомъ морѣ, близъ мыса Сепета, видна была на палубѣ небольшая фигура, которая, дрожа, сидѣла на вахтенной скамьѣ, закрывъ лицо обѣими руками и ожидая, чтобы кто-нибудь, узнавъ ее, сжалился надъ ней и далъ-бы ей убѣжище, потому-что дождь лилъ ливмя и страшно дулъ вѣтеръ. Эта молодая и хорошенькая особа, была госпожа Фрейсине, которая, въ матросской одеждѣ, потихоньку прокралась на корветтъ, такъ что, волею или неволею, начальникъ экспедиціи долженъ былъ принять и помѣстить неустрашимую путешественницу, которую нѣжная любовь къ мужу не хотѣла допустить, чтобы онъ одинъ подвергался опасностямъ такого труднаго плаванія.»

На-канунѣ также было напечатано: «Корветъ Уранія, готовый отплыть въ путешествіе вокругъ свѣта, былъ истребленъ пламенемъ въ Тулонскомъ арсеналѣ; къ-счастію изъ экипажа никто не погибъ».

И еще было напечатано:

«Лейтенантъ корабля Лебланъ (Leblanc), назначенный участвовать въ экспедиціи Ураніи, былъ принужденъ, по причинѣ болѣзни, просить о высадкѣ его на берегъ.»

Такъ составляются журналы, такъ наполняются столбцы ихъ.

И что-же! ничего тутъ не было правды, или, по-крайней-мѣрѣ, правда была здѣсь рядомъ съ ложью.

Уранія подняла паруса; сильная буря привѣтствовала ее при выходѣ изъ Тулонскаго рейда; госпожа Фрейсине, превосходно укрытая подъ навѣсомъ юта, была на суднѣ съ согласія своего мужа; почти всѣ это знали; прелестный фрегатъ, сгорѣвшій, какъ говорятъ, отъ неусмотрѣнія, былъ просто разснащонъ и потопленъ въ одномъ изъ бассейновъ арсенала, а болѣзнь вовсе не была предлогомъ, по которому лейтенантъ корабля Лебланъ, одинъ изъ храбрѣйшихъ, искуснѣйшихъ и учонѣйшихъ офицеровъ французскаго флота, не предпринялъ компаніи съ нами, привыкшими видѣть его и любить.

Лишь только прошла первая гроза, тяготѣвшая надъ судномъ, комендантъ потребовалъ къ себѣ экипажъ и представилъ всѣмъ намъ свою сопутницу.

Женщина, одна только женщина, прелестная, среди столькихъ мужчинъ, съ чувствами часто эксцентрическими, слабое и нѣжное созданіе, среди сихъ желѣзныхъ брусьевъ, долженствующихъ безпрестанно бороться съ разъяренными стихіями, самая странность этихъ противоположностей; нѣжный и робкій органъ, звучащій подобно струнѣ арфы, заглушаемой грубыми и шумными голосами, которымъ надобно внимать, не-смотря на плескъ волнъ и свистъ снастей; очаровательный, граціозный силуетъ, являющійся среди всѣхъ маневровъ для воспрепятствованія боковой качкѣ и еще болѣе тряскимъ килевымъ толчкамъ, — все это вмѣстѣ наводило грустныя мечтанія на того, кто-бы осмѣлился остановить мысли свои на столь необыкновенномъ положеніи; къ тому-же, безпокойные взоры, обращенные съ молитвою на мрачную тучу, висящую на горизонтѣ, въ противуположность этимъ грознымъ очамъ, вызывающимъ на бой бурю со всѣми ея ужасами, и потомъ, возможность кораблекрушенія близъ безплоднаго, дикаго острова; смерть капитана, подверженнаго здѣсь опасности вмѣстѣ съ матросами, а можетъ-быть и болѣе ихъ; возмущеніе, битва, морскіе разбойники, людоѣды и Богъ знаетъ что еще! всѣ эти приключенія, необходимыя спутники въ плаваніи по всѣмъ поясамъ земнаго шара — сколько тутъ предметовъ, достойныхъ возбудить удивленіе къ женщинѣ молодой, отважившейся изъ одной любви на такія опасности? При всемъ томъ, это было истинно такъ.

Въ наше первое посѣщеніе Гибралтарскаго губернатора мы были связаны, несмѣлы; комендантъ представилъ свою супругу милорду Дону, и какъ госпожа Фрейсине была еще въ своемъ мужскомъ костюмѣ, то его превосходительство, казалось, былъ недоволенъ этимъ маскарадомъ, не совсѣмъ обыкновеннымъ на англійскихъ судахъ: по-крайней-мѣрѣ, судя по словамъ одного изъ офицеровъ гарнизона, это было предлогомъ, если не побудительной причиной холоднаго пріема, который онъ намъ сдѣлалъ.

Какъ-бы то ни было, съ-тѣхъ-поръ, госпожа Фрейсине надѣла свое женское платье, и ея милое и скромное кокетство выиграло отъ этого очень-много. Она очень-рѣдко прогуливалась по палубѣ, но лишь только тамъ показывалась, весь экипажъ, исполненный къ ней величайшей вѣжливости и вниманія, отходилъ отъ подвѣтренной стороны и оставлялъ ей полную свободу прохаживаться, между-тѣмъ какъ по ту сторону гротъ-мачты, умолкнувшія гортани отдыхали отъ не-совсьмъ благочестивыхъ пѣсней, и энергическія брани въ пятнадцать и восьмнадцать слоговъ, приводящія въ восторгъ дьяволовъ въ ихъ огненномъ жерлѣ, умирали на устахъ неустрашимѣйшихъ марсовыхъ. Тогда госпожа Фрейсине улыбалась весело подъ своей хорошенькой шляпкой, глядя на эту строгую важность, наложившую печать на столько огненныхъ языковъ, и часто случалось, что эта-же самая улыбка, которая значила благодарю васъ, иначе истолкованная на бакѣ, воодушевляла снова восторженныя сердца, такъ что бранное слова опять оглашало воздухъ и звучно и чисто долетало до юта; тогда надутый прелестный ротикъ сжималъ свои тонкія губки, два разсѣянные и смущенные глаза смотрѣли на пробѣгающій валъ, котораго они впрочемъ не видѣли, или изучали плаваніе отсутствующихъ моллюсковъ, и ухо, весьма-хорошо слышавшее, дѣлало видъ будто внимаетъ плесканію волнъ. Вы легко поймете наше общее замѣшательство; оно въ одно и то-же время было жалко и смѣшно. Капитанъ не имѣлъ права сердиться; мы-же, принадлежавшіе къ свитѣ, слишкомъ серьёзно были заняты нашими трудными дневными работами, для того, чтобы замѣчать все, что происходило вокругъ насъ; самые лихіе матросы говорили между собою такъ въ полголоса, что очень-легко было разслышать ихъ остроты отъ стема до кормы; урядники старались жестами, менѣе сильными, нежели ихъ свистки, заставить молчать болтливыхъ ораторовъ, и госпожа Фрейсине уходила въ свою каюту, не понявъ ничего изъ морскихъ маневровъ, давая себѣ обѣщаніе приходить какъ можно рѣже наслаждаться, подобно намъ, величественнымъ зрѣлищемъ океана, зрѣлищемъ, отъ котораго не утомится ни одна свѣтлая душа.

Это еще не все. Въ экипажѣ, состоящемъ болѣе нежели изо ста матросовъ, всѣ характеры обрисовываются съ ихъ рѣзкими оттѣнками, съ ихъ грубыми шероховатостями. Тамъ нѣтъ ничего притворнаго; недостатки, добрыя качества, пороки проникаютъ сквозь поры, и человѣкъ на кораблѣ вовсе не таковъ, какъ въ другомъ мѣстѣ. Укажите мнѣ пожалуста средство выворотить себя на-изнанку предъ глазами тѣхъ, съ кѣмъ мы никогда не разлучаемся? Это было-бы слишкомъ трудно; выгоднобы добиться до этого, а рѣшиться испробовать — стыдно и подло.

Между этими моряками, такъ бѣдно, такъ страдальчески живущими, я насчитаю намъ довольное число такихъ, которые примутъ отъ васъ услугу не иначе, какъ съ обѣщаніемъ возмездія, или какъ заемное обязательство. Большая часть изъ нихъ откажетъ вамъ во всемъ съ грубостію, но никогда съ высокомѣріемъ, а нѣкоторые, безъ стыда, но и безъ уничиженія, готовые пожертвовать за васъ жизнію при первомъ случаѣ, подойдутъ къ вамъ, съ возвышеннымъ челомъ, и ясно и коротко скажутъ вамъ: «Я пить хочу, дайте мнѣ стаканъ вина». Вы знаете Пёти, созданнаго какъ портретъ, который я изображаю; ну такъ знайте-же, что этотъ славный малой, въ этомъ отношеніи я былъ только вторымъ нумеромъ на Ураніи: Ріо былъ нумеръ первый. Итакъ этотъ Ріо, о которомъ мнѣ пришлось-бы еще многое сказать вамъ, но котораго прахъ я не хочу тревожить, этотъ Ріо почиталъ за праздникъ тотъ день, когда госпожа Фрсейсине присутствовала на палубѣ, и лишь только щегольской бѣлый атласный капотъ рисовался на свѣтло-зеленыхъ перилахъ юта, Ріо являлся тутъ, пощипывая большимъ и указательнымъ пальцами по клочку своихъ рѣдкихъ волосъ и начиналъ рѣчь:

— Вы прелестны сударыня! прелестны, какъ плавающая золотая рыбка; но этого недостаточно: съ такими прелестями надобно быть доброй, а это зависитъ отъ васъ. Сегодня день моего рожденія (всякій день былъ днемъ рожденія Ріо), я хочу пить, очень хочу пить; воздухъ тяжолъ, я только что съ салинга, гдѣ я былъ посаженъ за наказаніе, а теперь явился сюда; я хочу пить, промочите мнѣ горло, Богъ заплатитъ вамъ тѣмъ-же, а Ріо скажетъ вамъ спасибо.

— Но, милый мой, это для тебя нездорово, ты опьянѣешь.

— Фи! госпожа командирша, я никогда не былъ пьянъ.

— Никогда?

— Конечно, никогда! Бывалъ навеселѣ, это дѣло другое! по что до прочаго касается… Фу, какой срамъ! это прилично только чурбану. Къ тому-же если не равно случится, что набѣжитъ волна: васъ вдругъ унесетъ, я буду на сторожѣ, я юркну въ воду и спасу васъ, захвативъ за прелестные ваши волоса, не въ обиду вамъ будь сказано.

— Ну, быть по твоему; ты очень-краснорѣчивъ, и убѣдилъ меня; я дамъ тебѣ бутылку, но надѣюсь, что ты половину спрячешь на завтра.

— Если-бъ я обѣщалъ вамъ это, я-бы солгалъ; я выпью все и тогда буду правъ.

Тогда госпожа Фрейсине приносила обѣщанный подарокъ, матросъ прыгалъ, и радость озаряла одну душу.

Увы! Дорого заплатилъ Ріо за свою страсть къ вину. Однажды, болѣе обыкновеннаго пьяный, онъ распѣвалъ на палубѣ свои вакхическія пѣсни и, оступившись, упалъ въ люкъ и убился до смерти. Онъ еще хрипѣлъ, когда Пёти, державшій его за руку, улыбнулся, полагая, что его благородный товарищъ бредитъ отъ хмѣля.

— Вотъ, каналья, до чего доводитъ пьянство, сказалъ я моему старому другу.

— Ахъ! сударь, не самая-ли это лучшая смерть на свѣтѣ? Со мною даже и этого не случится, если только вы о томъ не постараетесь.

Когда бѣдный матросъ боролся на баттареѣ съ мученіями кроваваго поноса или цынги, госпожа Фрейсине всегда освѣдомлялась о состояніи больнаго, и маленькія баночки съ вареньемъ путешествовали тамъ и сямъ, съ докторскаго позволенія.

Вечеромъ, сидя на ютѣ, въ дружеской бесѣдѣ, напоминавшей намъ отечество, мы не одинъ разъ прерывали наши розсказни, чтобы насладиться нѣжными, звучными аккордами госпожи Фрейсине, аккомпанировавшей себѣ на гитарѣ, и возсылали желаніе, чтобы мужъ ея, который пѣлъ немного похуже Рубини и Дюпрё, позволилъ ей пропѣть соло. Но на этотъ счотъ справедливость требуетъ признаться съ сожалѣніемъ, что наши желанія не всегда исполнялись.

Когда погода предвѣщала грозу и вахтенный офицеръ видѣлъ необходимость убавить и убрать паруса, когда страшная команда Опускай и подбирай! пускай по вѣтру! громко и отрывисто раздавалась въ воздухѣ, и расторопный матросъ метался во всѣ стороны, путешественница, уставя глаза въ стекла своего маленькаго окошечка, слѣдила за чорной тучею, проходившею надъ нами, и вопрошала горизонтъ, желая увѣриться, что опасность миновалась. Это былъ страхъ, когда хотите, но страхъ женщины, страхъ безъ трусости, испугъ хорошаго тона, если смѣю такъ выразиться; не рѣдко мы видѣли слезу, блестѣвшую въ бархатномъ взорѣ, катившуюся по блѣдной щекѣ; по эта слеза могла выказаться безъ стыда, могла обнаружить волненіе, но нисколько не заставляла подозрѣвать раскаянія, объ отъѣздѣ. Божусь вамъ, все это было чрезвычайно-трогательно.

Во время стоянокъ на якорѣ, госпожа Фрейсине принимала почтительныя посѣщенія властей, какъ свѣтская женщина, умѣющая въ свою очередь отплатить за-вѣжливость, и добровольно отказывающаяся отъ первенства, въ пользу другихъ. У женщины скромность можно часто назвать героизмомъ.

Какой горестный день былъ для нея тотъ, когда она, уѣзжая изъ Иль-де-Франса и проходя бортъ о бортъ съ судномъ, которое шло изъ Гавра, узнала, нѣсколько часовъ спустя, въ Бурбонѣ, что это трехмачтовое судно, салютовавшее насъ но обыкновенію, везло въ Портъ-Луи ея сестру, которая ѣхала туда занять мѣсто начальницы заведенія, и которой она не могла даже дружески пожать руку…

Само-собою разумѣется, что во-время трудныхъ стоянокъ, въ странахъ дикихъ, гдѣ взоры часто устрашались при видѣ нѣкоторыхъ отвратительныхъ картинъ, госпожа Фрейсине безвыходно оставалась на корветтѣ. Легко можно понять, какъ была-бы тяжела для нея эта затворническая жизнь, если-бъ она съ перваго дня отъѣзда не обрекла себя на всѣ пожертвованія, трудность которыхъ измѣрила она напередъ.

И за столько скуки, лишеніи и опасностей, за столько бѣдствіи, какую пріобрѣла она награду? какую славу?

Увы! что ей до того нужды, этой неустрашимой женщинѣ, такъ рано похищенной у друзей и обожателей, что ей нужды, что ея именемъ назвали небольшой островокъ, съ милю въ поперечникѣ, не болѣе, остроконечную скалу, окружонную рифами, открытыми нами среди Тихаго Океана?

Вотъ и все однакожъ — опасная скала, указанная мореплавателямъ. Не заключается-ли между-тѣмъ въ этомъ нравственная сторона путешествія госпожи Фрейсине? Не есть-ли это печальный и полезный урокъ для всякой отважной путешественницы, которая вздумала-бы попробовать пойдти по слѣдамъ ея?

Скала, увѣнчанная рѣдкой зеленью, носитъ имя святой покровительницы г-жи Фрейсине, нашего ангела, раздѣлявшаго съ нами всѣ опасности путешествія: эта скала означена на новѣйшихъ и полныхъ морскихъ картахъ: она называется островъ Розы; каждый изъ насъ окрестилъ ее этимъ именемъ, проходя мимо. Да привѣтствуютъ ее съ почтеніемъ всѣ мореходцы!

Наконецъ наступилъ роковой день для корветта, день, въ который, на всемъ быстромъ лету, онъ вдругъ остановился, врѣзавшись въ подводную скалу, раздробившую его мѣдный киль и опрокинувшую его совершенно, двѣнадцать часовъ спустя, на одинъ бокъ, послѣ чего корветтъ уже не вставалъ. Я опишу вамъ этотъ грустный, роковой день, послѣ того, какъ мы посѣтимъ съ вами Сандвичевъ архипелагъ, Овгіее, (Owhyée) Baroo, (Wahoo) Мовгее (Mowhee), Портъ-Жаксонъ, восточную сторону Новой-Голландіи, Синія-горы и Кинкгамскій водопадъ; я разскажу вамъ подробно этотъ несчастный эпизодъ нашего кораблекрушенія, переплывъ съ вами съ запада на востокъ, не переводя духу, весь Тихій Оксанъ, когда я покажу вамъ эти величественныя массы льдовъ, отторгаемыхъ южными бурями отъ вѣчныхъ полярныхъ горъ; когда я покажу ужаснѣйшій мысъ Горнъ, съ его разсѣлиннами и исполинскими скалами, когда передамъ слуху вашему грозный ревъ бури, исторгнувшій насъ изъ залива Добраго-Успѣха (Bon-Succés), чтобы бросить на Малуинскіе острова, холодную могилу нашего раздробленнаго въ щепы корветта.

Но я долженъ теперь-же сказать вамъ, что этотъ роковой день былъ днёмъ испытанія для всѣхъ, и что госпожа Фрейсине закалилась въ опасностяхъ. Печальная, страждущая, но тихая и покорная, она, безъ малѣйшаго стона, ожидала смерти, охватившей насъ со всѣхъ сторонъ. Вода заливала насъ; напрасно работали помпы; мы могли сосчитать часы, которые оставалось прожить намъ. Я вошолъ въ маленькую каютъ-компанію; молодая женщина молилась и работала.

— Итакъ! сказала она мнѣ, нѣтъ никакой надежды?

— Надежда, сударыня, есть единственное благо, котораго не теряемъ мы до послѣдняго вздоха.

— Какъ жестоко трудятся эти добрые люди!.. и какія ужасныя пѣсни поютъ они, въ минуту общей гибели.

— Оставьте ихъ въ покоѣ, сударыня; пусть ихъ работаютъ; пѣсни эти ободряютъ ихъ: это не кощунство, это вызовъ моря на бой, пренебреженіе къ его угрозамъ, это угроза за угрозу, насмѣшка надъ судьбой. Но будьте покойны: если случится несчастіе, если рокъ опредѣлитъ вамъ пережить вашего супруга, эти славные люди, сударыня, будутъ почитать васъ, какъ должно почитать добродѣтельную женщину, они бросятся къ ногамъ вашимъ, какъ къ ногамъ ангела, ободритесь-же… Я понесу имъ помощь, то-есть водки.

И госпожа Фрейсине собирала въ своей комнатѣ нѣкоторыя вещи, еще непоглощенныя океаномъ; она, какъ святыню сберегала для всѣхъ подмоченные сухари, которые вытаскивали изъ кладовой; она безтрепетно видѣла, какъ проносили мимо ее открытые бочонки съ порохомъ, возлѣ которыхъ горѣли факелы, фонари, и она забывала свое собственное несчастіе при всеобщемъ бѣдствіи. Госпожа Фрейсине была истинно-неустрашимая женщина.

Увы! чего не сдѣлали бури, чего не сдѣлали опаснѣйшія болѣзни заразительныхъ климатовъ, то взяла на себя сдѣлать въ Парижѣ холера, и бѣдная путешественница, энергическая женщина, вѣрная супруга, любезная и добродѣтельная дама, оставила сей міръ, который она объѣхала съ одного конца до другаго!

Миръ праху ея!

II. КАРОЛИНСКІЕ ОСТРОВА.

Я замѣтилъ, что, особенно въ путешествіяхъ, случай всегда подоспѣваетъ на помощь тому, кто хочетъ видѣть и научиться, и этотъ случай почти всегда бываетъ находкой. Если-бы я не бѣгалъ за проказою, то, навѣрное, не встрѣтилъ-бы на пути своемъ эту юную, дивную Долориду, испустившую духъ среди благословеній цѣлаго народа. Такъ случалось и съ другими моими изысканіями. Объѣхать свѣтъ кругомъ, значитъ-ли это узнать его? Безъ сомнѣнія нѣтъ. Казначей какого нибудь милліонщика можетъ быть бѣденъ; только тотъ богатъ, кто имѣетъ у себя въ рукахъ; а прогуливаться съ закрытыми глазами или вѣчно смотрѣть себѣ подъ ноги, не то-ли же, что оставаться на мѣстѣ, не трогаться съ своихъ креселъ?

Если я, на свою долю, могу разсказать столько вещей, то это потому, что, отправляясь путешествовать, я сказалъ самому-себѣ: надобно смотрѣть на возвращеніе, какъ на сбыточное дѣло. Отъ-того-то я и посѣтилъ много такихъ острововъ, къ которымъ судно не приставало. Лишь только входили мы въ гавань, я тотчасъ справлялся, сколько времени употребятъ на астрономическія наблюденія; потомъ, запасшись провизіей, бралъ проводника, или шолъ куда глаза глядятъ, на-удачу, полагаясь на свою счастливую звѣзду; я углублялся въ отдаленные края, гулялъ въ сопровожденіи дикихъ, которыхъ привязывалъ къ себѣ подарками, фокусами, а болѣе всего довѣрчивостію и веселымъ характеромъ; посѣщалъ сосѣдніе архипелаги, среди безчисленныхъ опасностей, отъ которыхъ не могли избѣжать столь многіе путешественники. Окончивъ то, что было предположено, я возвращался къ пристани, гдѣ опять рылся то тамъ, то сямъ, чтобы какъ можно болѣе пополнить свои изслѣдованія.

Здѣсь, на-примѣръ, я съ жадностію слѣдилъ за всѣмъ, что только могло имѣть отношеніе къ добрымъ Каролинцамъ, а потому и старался не потерять ихъ изъ вида ни на минуту. Я зналъ мѣсто, гдѣ они обѣдали, и потому часто приносилъ имъ съѣстныхъ припасовъ и кое-какія бездѣлицы; домъ, въ которомъ они укрывались, вытащивъ на берегъ всѣ свои лодки, былъ мѣстомъ, гдѣ я всякой вечеръ присутствовалъ при ихъ молитвахъ, съ такимъ благоговѣніемъ воспѣваемыхъ; ознакомившись съ ними еще ближе на ихъ архипелагѣ, я тѣмъ болѣе убѣдился въ справедливости всего того, что было прежде говорено мною на-счотъ ихъ характера: я ничего не преувеличилъ.

Ихъ честность и благородство души были въ то время такъ велики, что часто они бросали къ намъ на палубу предлагаемыя ими вещи въ обмѣнъ на наши ножички и гвозди, нисколько не опасаясь, что мы уѣдемъ, обманемъ ихъ, увеземъ ихъ вещи, не заплативъ имъ ничего. Они бросали намъ на судно передники, раковины, крючки изъ рыбьихъ костей, которые они показывали издали намъ и которые мы желали имѣть. Разъ сдѣлавъ условіе насчотъ мѣны, они никогда уже не жаловались на неравенство цѣнности вещей, и когда мы дѣлали видъ, будто ошибаемся и предлагали имъ предметъ лучше и дороже того, какой они требовали, то они тотчасъ спѣшили прибавить что-нибудь отъ себя, какъ-будто боясь, чтобы мы, въ свою очередь, не ошиблись, или опасаясь, чтобы мы не упрекнули ихъ въ безсовѣстности или въ обманѣ.

Истинно душа радуется, при видѣ этихъ добрыхъ людей, чистыхъ сердцемъ, честныхъ, человѣколюбивыхъ, среди такой испорченности нравовъ, низости и жестокости.

Я сказалъ уже, что случай благопріятствовалъ мнѣ въ моихъ изысканіяхъ; и въ этотъ разъ, какъ въ тысячѣ другихъ, послужилъ онъ мнѣ какъ нельзя лучше. Вотъ вамъ любопытныя и достовѣрныя подробности:

Одинъ изъ самыхъ опытнѣйшихъ лоцмановъ Каролинскихъ-Острововъ, одинъ изъ искреннѣйшихъ друзей великодушнаго Тамора, который спасъ мнѣ жизнь близь Ротты, поселился, около двухъ лѣтъ, въ Аганьѣ, съ единственною цѣлію — помогать тѣмъ изъ его соотечественниковъ, которые, вовремя каждаго муссона, пріѣзжаютъ изъ Гухама, привлекаемые торговлею. Онъ порядочно говорилъ по-испански, и передалъ намъ самыя подробныя свѣденія объ его архипелагѣ и о нравахъ своихъ соотечественниковъ. Онъ говорилъ, я переводилъ на бумагу.

— Зачѣмъ вы такъ часто пріѣзжаете на Маріанскіе острова?

— Чтобы торговать.

— Что привозите вы въ обмѣнъ на необходимыя вамъ вещи?

— Передники, веревки, плетенные изъ банановыхъ листьевъ, превосходныя раковины, которыя здѣсь продаютъ жителямъ другаго свѣта (Европейцамъ) и деревянные сосуды. Мы беремъ себѣ ножи, крючки, гвозди и топоры.

— И не боитесь вы заразиться пороками этой страны?

— А что мы будемъ съ ними дѣлать?

— Поразмыслите-ка хорошенько надъ этимъ отвѣтомъ!

— А ваша земля, вѣрно, очень-бѣдна?

— Трудно очень жить въ ней, но мы никогда не имѣемъ недостатка въ рыбѣ.

— Есть ли у васъ пѣтухи, куры, свиньи?

— Почти совсѣмъ нѣтъ.

— Зачѣмъ-же вы не попробуете разводить ихъ?

— Не знаю; мы впрочемъ пробовали, да намъ это не совсѣмъ удалось.

— Вы случайно попали на Маріанскіе острова?

— Разсказываютъ у насъ, что это произошло въ-слѣдствіе заклада между двумя лоцманами. Одна жена должна была принадлежать тому, кто далѣе другаго уѣдетъ на своей летучей проѣ; оба они приплыли въ Ротту и тамъ остановились.

— По возвращеніи ихъ, кому принадлежала жена?

— Обоимъ.

— Говоритъ-ли ваша исторія о томъ, легко-ли. потомъ нашли оба плаватели свое отечество?

— Весьма-легко; такъ какъ мы находимъ его теперь.

— Много-ли погибаетъ лодокъ въ этихъ частыхъ путешествіяхъ?

— Да, одна или двѣ, каждыя пять или шесть лѣтъ.

— Но вѣдь это неслыханное счастіе!

— Вы знаете, какъ мы плаваемъ въ лодкахъ, какъ мы плаваемъ сами, и какъ ставимъ опять на мѣсто наши прои, когда онѣ перекувырнутся. Къ тому-же, у насъ есть молитвы къ облакамъ, которыя спасаютъ насъ.

— Ахъ да! это правда! я и забылъ объ этомъ.

Всегда религія въ ихъ жизни!…

— Какъ-же вы узнаете путь себѣ въ морѣ?

— Съ помощію звѣздъ.

— А развѣ вы знаете ихъ?

— Да, самыя главныя, которыя необходимы для насъ.

— Нѣтъ-ли у васъ такой, на которую вы въ особенности полагаетесь съ большею довѣренностью?

— Да есть, уэлеуэлъ, около которой всѣ другія обращаются.

Мы остолбѣнѣли отъ удивленія.

— Кто васъ этому научилъ?

— Опытность.

И за тѣмъ, съ помощію зеренъ маиса, которыя мы велѣли принести, учоный таморъ установилъ полярную звѣзду (уэлеуэлъ), заставилъ вертѣться вокругъ Большой-Медвѣдицы прочія звѣзды, гулялъ по столу съ такою вѣрностію, которая заставила-бы закричать отъ удивленія и радости нѣкоего Французскаго астронома, котораго имя не совсѣмъ мнѣ чуждо, и маневрировалъ этой арміей съ точностію и вѣрностію удивительными; мы старались на-перерывъ другъ передъ другомъ оказывать ему знаки дружбы, на-перерывъ осыпали его ласками.

Но доказательствомъ того, что эти отважные лоцманы дѣйствуютъ не по навыку, а руководствуются одними вычисленіями, служитъ вотъ что: таморъ, означивъ одно свѣтило зерномъ маиса, большимъ, нежели прочія зерна, и давъ намъ понять безпрестанными «фтъ, фтъ, фтъ», что оно было самое блестящее изъ всѣхъ, вдругъ остановился, подумалъ, и наконецъ сказалъ, что онъ забылъ Сиріуса, котораго онъ назвалъ сестрою Канапуса, вѣроятно, желая тѣмъ дать намъ понять, что это два созвѣздія соперничествуютъ въ сіяніи другъ съ другомъ.

— Но объясните намъ, пожалуста, продолжали мы спрашивать у него съ возрастающимъ любопытствомъ: когда облака скрываютъ отъ васъ звѣзды, какъ тогда вы не сбиваетесь съ дороги?

— Мы наблюдаемъ теченіе.

— Но теченіе измѣняется.

— Да, смотря, по наиболѣе постояннымъ вѣтрамъ, и тогда мы обращаемъ вниманіе на вѣтеръ, и вѣтеръ показываетъ намъ теченіе моря.

— Мы не совсѣмъ хорошо понимаемъ, что вы говорите.

— Если-бы мы были на морѣ, я-бы объяснилъ-бы вамъ это.

— У васъ, вѣрно, есть магнитная стрѣлка, компасъ?

— Есть одинъ или два на всемъ архипелагѣ, но мы неупотребляемъ компаса.

— Впрочемъ это самый надежный путеводитель.

— Не надежнѣе насъ. Море стихія наша; мы живемъ на морѣ и моремъ; лучшія жилища наши — это наши летучія прои; съ ними идемъ мы на самыя высокія волны; мы проводимъ ихъ сквозь самые тѣсные, самые опасные рифы, и только, когда пристанемъ къ берегу, чувствуемъ себя какъ-то не совсѣмъ на свободѣ.

Настала ночь; добрый и любезный Каролинецъ попросилъ у насъ позволенія пойдти къ женѣ своей; разумѣется, прощаясь съ нимъ, мы оказали ему все уваженія, какого онъ заслуживалъ.

На другой день послѣ этого мореходнаго и астрономическаго засѣданія, мы снова пригласили умнаго Тамора на вечеръ къ губернатору, потому-что еще не кончили съ нимъ нашихъ учоныхъ преній. Онъ не заставилъ себя дожидаться; какъ добрый гражданинъ, дружески подсѣлъ онъ къ намъ, и казалось, очень былъ радъ тому, что мы снова пожелали видѣть его.

Преуморительная вещь, увѣряю васъ, когда входитъ въ залу голый человѣкъ, голый король, совершенно голый, между-тѣмъ, какъ всѣ другіе одѣты въ европейское платье. Посмотрите, какъ онъ веселъ, какъ онъ прыгаетъ, какъ онъ свободенъ въ своихъ движеніяхъ! Онъ пожимаетъ намъ руки, треплетъ по плечу, ласкаетъ насъ; онъ не у васъ въ гостяхъ, — напротивъ, вы подумаете, что вы у него въ домѣ, и еслибы онъ замѣтилъ хоть одно малѣйшее движеніе ваше, которое выражало-бы чувство жалости или состраданія, гордость его вспыхнула-бы мгновенно: какъ человѣкъ независимый, онъ далъ-бы вамъ почувствовать, что имѣетъ право обидѣться вашимъ тщеславіемъ.

Когда онъ съѣлъ предложенные ему два ломтя арбуза, который, казалось, очень ему нравился, мы попросили его растолковать намъ, посредствомъ маиса, расположеніе различныхъ острововъ ихъ архипелага, какъ онъ дѣлалъ это вчера со звѣздами; онъ вполнѣ насъ понялъ, расположилъ группу Каролинскихъ острововъ, назвалъ каждый островъ по имени, указалъ на тѣ, къ которымъ можно было приставать безъ труда, и тѣ, которые были заграждены опасными рифами. Однимъ словомъ, онъ былъ удивительно-точенъ въ своихъ показаніяхъ, и если случалось ему сдѣлать ошибку нечаянно, онъ, подумавъ и сообразивъ немного, тотчасъ исправлялъ ее. Его мореходныя свѣдѣнія не ограничивались этимъ; умный Таморъ разсуждалъ съ нами объ обширномъ Тихомъ-Океанѣ, какъ человѣкъ, почерпнувшій свѣдѣнія изъ достовѣрнѣйшихъ источниковъ; но я спѣшу прибавить, изъ опасенія, чтобы какой-нибудь мореплаватель не попался въпросакъ, что Каролинцы считаютъ архипелагъ свой до Филиппинскихъ острововъ, между-тѣмъ какъ въ Гухамѣ Сандвичевы острова называютъ Сѣверными Каролинами. Среди этихъ самыхъ быстрыхъ описаній, изъ которыхъ мы не проронили ни одного слова, ни одного движенія, Таморъ вдругъ остановился и склонилъ голову, указывая намъ на Маниллу. Когда мы спросили у него о причинѣ этого быстраго движенія, прервавшаго рѣчь его, онъ сказалъ намъ съ горестію, смѣшанною съ ужасомъ, что возлѣ Маниллы находится небольшой островъ, называемый Инна, населенный людьми злыми, людоѣдами; что одна изъ ихъ лодокъ пристала къ ихъ берегу, но это было уже очень-давно; что они изъ своихъ пакъ (ружей) убили множество людей и завладѣли даже всѣми женщинами и дѣтьми, которыхъ, безъ сомнѣнія, съѣли. Такъ-какъ мы не совсѣмъ вѣрили его разсказу, то и спросили у него, не ошибался-ли онъ и былъ-ли онъ совершенно увѣренъ въ томъ, что эти злые люди точно приплыли изъ Яппы.

— Да, да, отвѣчалъ онъ, сжимая кулаки, какъ-бы желая выразить тѣмъ угрозу.

— Не нападали-ли на васъ когда-нибудь Папусы?

— Да, да, Папусы злые.

— А Малайцы?

— Да, да, Малайцы злые; но они ни когда не доплывали до насъ.

— Когда на васъ нападутъ, какъ вы защищаетесь?

— Камнями и палками; потомъ мы бросаемся въ наши прои, плывемъ въ открытое море и просимъ вѣтры и облака, чтобы они уничтожили нашихъ непріятелей.

— И вы думаете, что вѣтры и облака услышатъ ваши молитвы?

— Это вѣрно; намъ никогда не случалось видѣть два раза однихъ и тѣхъ-же людей на нашихъ островахъ.

— За чѣмъ-же они пріѣзжаютъ къ вамъ, когда вы такъ бѣдны?

— Вѣтры ихъ заносятъ къ намъ.

— Вы изъ этого хорошо можете видѣть, что вѣтры не всегда вамъ помогаютъ?

— Потому-что мы еще этого незаслужили вполнѣ. Когда мы бываемъ уже наказаны за наши грѣхи, злые люди возвращаются назадъ, и тогда гнѣвъ Божій падаетъ уже на нихъ.

— По этому, вы полагаете, что добрыхъ наказываютъ посредствомъ злыхъ?

— Это истинная правда; добрые не могутъ желать ничьего наказанія.

— Какъ? даже и наказанія злыхъ?

Таморъ подумалъ съ минуту и не отвѣчалъ ни слова.

— Есть-ли у васъ народныя школы для мальчиковъ и дѣвочекъ?

— Есть, по-крайней-мѣрѣ, по одной въ каждомъ селеніи.

— Чему тамъ учатъ?

— Молиться Богу, дѣлать запоны и передники, плести веревки, вязать ихъ, строить прои, дома, узнавать звѣзды и плавать.

— Кто-же ихъ учитъ всему этому?

— Почти всегда старѣйшина того селенія, который знаетъ болѣе другихъ.

— Развѣ тамъ не учатъ также читать и писать?

— Нѣтъ, это для насъ кажется безполезнымъ.

— Мы, Европейцы, совершенно противнаго о томъ мнѣнія: не умѣя писать, мы не могли-бы разсказывать подробно нашимъ друзьямъ о томъ, ч то вы намъ теперь разсказывали.

— Можетъ-быть, вы худо сдѣлаете, что имъ объ этомъ скажете; потому-что, если наша земля имъ понравится и они захотятъ къ намъ пріѣхать, то у насъ не будетъ достаточно съѣстныхъ припасовъ, для нихъ и для насъ.

— О! будьте покойны въ этомъ отношеніи; никто не пріѣдетъ къ вамъ.

— Такъ они тамъ совершенно счастливы? ну, тѣмъ лучше для нихъ!

Вы легко поймете, что мы не старались объяснить Тамору всю благодѣтельную сторону умѣнья писать, и болѣе именно потому, чтобы не слишкомъ опечалить его. Но между-тѣмъ предлагаю вамъ обращикъ ихъ письма, и ихъ образа передавать въ отдаленіе свои мысли:

Изъ этого видно, что гіероглифы были въ употребленіи во всѣхъ странахъ; что они одни, можетъ-быть, подали Финикіянамъ мысль о письмѣ, и что письмо для всѣхъ народовъ также необходимо, какъ слово.

Буквы этого страннаго писанія начертаны красною краскою. Фигура, находящаяся на верху страницы, означала привѣтствіе; знаки по лѣвую сторону изображали раковины, которыя житель Каролинскихъ острововъ посылалъ г. Мартинецу; правую сторону занимали вещи, которыя требовались въ обмѣнъ: три большія удочки, четыре поменьше, два куска желѣза на подобіе топора, и два другіе подлиннѣе. Г. Мартинецъ понялъ, сдержалъ слово и, въ этомъ-же году, въ знакъ благодарности, получилъ большое количество красивыхъ раковинъ, которыя подарилъ мнѣ.

Когда мы перестали распрашивать нашего умнаго кормчаго и морехода, онъ быстро всталъ и кинулся къ двери — встрѣчать жену свою и дочь, недавно прибывшихъ изъ Сатуала, и представилъ ихъ намъ, съ видомъ совершенно комическаго восторга. Онѣ были одѣты также, какъ и Таморъ, и скромность ихъ, по видимому, ни сколько отъ того не страдала. Увы! можетъ-быть, съ своей стороны, они сожалѣли о томъ, что мы, подъ столь жаркимъ солнцемъ, такъ тяжело укутаны въ панталоны и платья.