Воспоминания слепого. Том первый (Араго) — ДО

ЖАКА АРАГО.

ПЕРЕВОДЪ

П. А. Корсакова и др.

ИЗДАНІЕ В. МЕЖЕВИЧА И И. ПЕСОЦКАГО,

украшенной пятьюдесятью картинками, рисованными и литографированными въ Парижѣ.

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

ВЪ ТИПОГРАФІИ ЭДУАРДА ПРАЦА.

1844.

ОГЛАВЛЕНІЕ ПЕРВАГО ТОМА

ВВЕДЕНІЕ.

МЫСЛИ АВТОРА

ПРЕДИСЛОВІЕ АВТОРА.

I. ТУЛОНЪ. — Острова Балеарскіе. — Гибралтаръ

II. ТЕНЕРИФЪ. — Древняя атлантида Платонова. — Гуанчи. — Нравы. — Шквалъ

III. ОТЪ ОСТРОВОВЪ КАНАРСКИХЪ ДО ЭКВАТОРА. — Пойманный шаркъ (аккула). — Обрядъ перехода черезъ равноденственную черту

IV. МОРЕ. — Пёти. — Маршэ

V. ОТЪ ЭКВАТОРА ДО БРАЗИЛІИ. Захожденіе солнца. Ріо-Жанейро

VI. РІО-ЖАНЕЙРО. — Корковадо. — Продавецъ негровъ

VII. РІО-ЖАНЕЙРО. — Библіотека. — Невольники. — Подробности

VIII. РІО-ЖАНЕЙРО. — Вильеганьйонъ. — -Бриліантовой жезлъ. — Дуэль между Паулистомъ и Наполеоновскимъ полковникомъ

IX. БРАЗИЛІЯ. — Пёти и Маршэ. — Ссора. — Дикари. — Смерть Лаборда. — Мысъ Доброй-Надежды

X. МЫСЪ ДОБРОЙ-НАДЕЖДЫ. — Львиная охота. — Подробности

XI. ИЛЬ-ДЕ-ФРАНСЪ. — Пожаръ. — Ураганъ. — Подробности. — Замбада. — Качуча. — Пляски. — Празднества чорныхъ. — Овальный столъ

Х1І. БУРБОНЪ. — Сенъ-Дени. — Китъ и пила рыба. — Сенъ-Поль. — Волканы. — Наке и Табега

XIII. БУРБОНЪ. — Пёти. — Гюгъ. — Невольники

XIV. НОВАЯ ГОЛЛАНДІЯ. — Дикіе людоѣды. — Отъѣздъ

XV. ТИМОРЪ. — Охота на крокодиловъ. — Китайцы. — Малайцы

XVI. ТИМОРЪ. — Китайцы. — Райи. — Императоръ Петръ. — Правы

XVII. МОРЕ

XVIII. ОМБАЙ. — Людоѣды. — Фокусникъ. — Драма

XIX. ТИМОРЪ. — Діэли. — Короткое объясненіе. — Г. Пинто. — Подробности. — Нравы. — Боа

XX. ТИМОРЪ. — Боа (продолженіе). — Двое Раіневь. — Подробности. — Болѣзнь. — Отъѣздъ

XXI. МОЛУКСКІЕ ОСТРОВА. — Ночное нападеніе. — Король Гебейскій

XXII. РАВАККЪ. — Дикіе. — Змѣи. — Ящерицы. — Опять Пёти. — Сшибка

XXIII. РАВАККЪ. — Рыбная ловля. — Король Гебейскій и Пёти. — Молодая дѣвица. — Отплытіе. — Смерть Лабеша. — Различные архипелаги. — Каролинскіе острова

XXIV. ВЗГЛЯДЪ НА ПРОШЕДШЕЕ

XXV. НА МОРѢ. — Ловля китовъ

XXVI. ИЗСЛѢДОВАТЕЛИ

XXVII. ПРОДОЛЖЕНІЕ ОБЪ ИЗСЛѢДОВАТЕЛЯХЪ

XXVIII. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Гухамъ. — Хумата. — Проказа

XXIX. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Обозрѣніе внутренности. — Долорида

XXX. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Гухамъ. — Лганья. — Праздники. — Подробности

XXXI. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Гухамъ. — Нравы. — Подробности. — Марикита и я

XXXII. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Гухамъ. — Марикита (продолженіе). — Анжело и Доминго

XXXIII. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Путешествіе въ Тиніанъ. — Каролинскіе острова. — Таморъ спасаетъ мнѣ жизнь

XXXIV. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Ротта. — Развалины. — Тиніанъ. — Домъ древностей

XXXV. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Возвращеніе въ Аганью. — Плаваніе Каролинцевъ. — Праздники, данные губернаторомъ

XXXVI. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Небольшая повѣсть. — Болѣзни. — Подробности. — Нравы

XXXVII. МАРІАНСКІЕ ОСТРОВА. — Общая исторія. — Перечень

УЧОНЫЯ ПРИМѢЧАНІЯ

Пассатные вѣтры

Объ ураганахъ

Смерчи

Падающія звѣзды

Громъ

Миражъ

О высотѣ волнъ

О температурѣ земли

Подводныя теченія въ морѣ.

Дождь на морѣ

ВВЕДЕНІЕ.

Считаемъ излишнимъ говорить читателямъ нашимъ о побудительныхъ причинахъ, заставившихъ насъ издать эту книгу на русскомъ языкѣ. Вмѣсто всякаго предисловія, переведемъ статью остроумнаго Жанена, напечатанную въ «Journal des Débats», по выходѣ перваго изданія этой книги въ Парижѣ, состоявшаго изъ четырехъ томовъ.

«Некогда писать вступленія; попутный вѣтеръ дуетъ, корабль порывается изъ гавани, — намъ надобно облетѣть вокругъ свѣта; поѣдемъ-же! Едва мы успѣваемъ бросить послѣдній взглядъ прощанія и сожалѣнія на Тулонъ, на это первое завоеваніе воина Бонапарте. Тулонъ составляетъ такую-же принадлежность моря, какъ крѣпостной ровъ — крѣпости, какъ ботъ — корабля. Но вотъ мы и въ открытомъ морѣ. Посмотрите! Мы тотчасъ-же попали на бурю. Да! всѣ паши желанія исполняются, какъ нельзя лучше; буря въ первый день путешествія, вездѣ громъ, вездѣ дождь. Но за этимъ вѣтромъ Барцелона, Балеарскіе острова, Испанія, Гибралтаръ. Мы останавливаемся въ Гибралтарѣ, на этой горѣ англійскихъ пушекъ, брошенной посреди моря. Между этими зіяющими жерлами стоитъ что-то похожее на городъ, населенный всякими неправдами, ворами, бандитами, контробандистами, нищими и солдатами. Уѣдемъ пожалуста поскорѣе, и поклонимся хоть издали Тенерифскому Пику. Въ сорока льё эта высокая гора выказываетъ еще свое грозное чело въ небѣ. Черезъ экваторъ переѣзжаемъ мы со всѣми сумасбродными церемоніями веселыхъ матросовъ. Въ этотъ день, нашъ путешественникъ Жакъ Араго, кровный братъ могущественнаго властителя Обсерваторіи, уже соскучившійся, что онъ ни съ кѣмъ не подружился, потому-что онъ веселый, любезный и откровенный товарищъ, пріобрѣтаетъ себѣ двухъ преданныхъ друзей, въ лицѣ двухъ старыхъ матросовъ, Пёти и Маршэ. Вообразите себѣ двухъ старыхъ моряковъ, покрытыхъ жосткою кожею, съ желѣзными руками, рѣдкими волосами, впалыми глазами, подобраннымъ животомъ, перегорѣвшимъ желудкомъ, но съ честнымъ сердцемъ и нѣжною душою. Маршэ, настоящій бандитъ, всегда готовый треснуть кулакомъ, дать пинка или укусить зубами, всегда готовый прибить, или быть битымъ, бѣшеный, ужасный пьяница, а если умѣютъ за него взяться, настоящій ягненокъ. Пёти, напротивъ того, хитрый, безпечный, насмѣшливый, острякъ, другъ Маршэ столько-же, какъ и Маршэ ему другъ. Между этими-то соленоводными Орестомъ и Пиладомъ путешественнику нашему сперва удалось помѣстить свою руку, потомъ голову, потомъ сердце, и въ добрый путь! Теперь, какъ у него уже есть два друга, то ему, вѣрно, не соскучиться. Притомъ-же онъ молодъ, хорошъ собою, горячъ, храбръ; его живой и свѣтлый взглядъ обхватываетъ всю неизмѣримость пространства; онъ съ одинаковымъ дарованіемъ дѣйствуетъ кистью и перомъ, равно искусно играетъ на флажолетѣ и на гитарѣ, одинаково силенъ съ саблею въ рукѣ и со стаканчиками фокусниковъ: онъ музыкантъ, поэтъ, подъ-часъ влюбленъ, и, что всего важнѣе, онъ получаетъ огромное жалованье — по шести сотъ франковъ въ годъ.

Итакъ вотъ что мнѣ больше всего нравится въ этомъ путешествіи: это умные скачки наблюдательнаго взгляда, это кругосвѣтный обзоръ поэта, это то, что наука о землѣ и морѣ, которая уже сдѣлалась такъ всесвѣтно знакома, какъ дѣтская азбука, уступаетъ мѣсто фантазіи, этому рѣдкому и счастливому качеству молодыхъ людей, влюбленныхъ и поэтовъ. Фантазія управляетъ всѣми дѣйствіями этого путешествія. Она повелѣваетъ бурямъ и ураганамъ; она назначаетъ часъ отъѣзда, часъ прибытія и время пребыванія. А какъ скоро фантазія на ходу, то берегитесь, кто-бы вы ни были, дикій или образованный человѣкъ, бѣлый или смуглый, мѣдноцвѣтный или чорный, владѣтель или невольникъ, морякъ или пѣшеходецъ: вы уже принадлежите этой знатной дамѣ, которую зовутъ поэзіею. Фантазія! Вотъ путешественникъ, какихъ я люблю. Онъ всѣмъ пользуется: и коляскою въ четыре лошади, и палкою пилигрима, и манежнымъ скакуномъ, и клячею земледѣльца, и шлюбкою, и военнымъ кораблемъ, и океаномъ, и ручейкомъ, бѣгущимъ на лугу; ему все годится, и даже орѣховая скорлупа королевы Титаніи, выѣденная зубами вѣкши. Подобному путешественнику, который приходитъ, уходитъ, останавливается на-угадъ, какъ вздумается, то безпечный, то неистовый, который всегда торопится уѣхать и съ такимъ-же нетерпѣніемъ хочетъ пріѣхать, и который однакоже безпрестанно повторяетъ эти слова изъ Евангелія: Господи! намъ здѣсь хорошо. Поставимъ три палатки, — подобнымъ путешественникамъ надобно опустить повода и пустить ихъ гулять по волѣ. Не спрашивайте у нихъ ни порядка, ни методы, ни правильнаго движенія, ни учоности, ни науки; у нихъ гораздо-лучше всего этого: у нихъ случай и вдохновеніе, у нихъ вѣрный глазъ, они умѣютъ угадывать и выбирать, они разсказываютъ живо и быстро; у нихъ рука смѣлая, голова гордая, взглядъ вѣрный. Однимъ-словомъ, они ни въ чомъ не похожи на всѣ прошедшія и настоящія путешествія и путешественниковъ.

Таковъ путешественникъ, о которомъ я вамъ говорю. Онъ повинуется только самъ себѣ; онъ вовсе не заботится о томъ, чтобъ слѣдовать по стопамъ своихъ предмѣстниковъ. Съ этимъ свѣтомъ и людьми, которые мелькаютъ мимо его глазъ, онъ поступаетъ какъ-будто первый явился въ этотъ міръ, судитъ и рѣшаетъ безъ апелляціи. Онъ не опровергаетъ ничьего мнѣнія, не служитъ никому объясненіемъ, не ссылается ни на кого. Оттого-то въ этомъ путешествіи вокругъ свѣта столько любопытнаго, новаго, что я вамъ не умѣю и пересказать. Это неисчерпаемый источникъ разсказовъ то важныхъ, то ничтожныхъ. Вамъ поминутно являются тѣ-же имена, тѣже наблюденія, тѣже открытія. Послушайте, на-примѣръ, этого энтузіаста Араго (они всѣ таковы, — и учоный тоже): вотъ онъ въ Бразиліи; земля плодородная, природа совершенно-особенная, тихій вѣтерокъ, божественное солнце, богато-рыбныя рѣки, воздухъ, наполненный птицами, деревья, покрытыя плодами, горы серебра и желѣза, ручьи, несущіе золотой песокъ, сила, здоровье, красота, мужество, высокія деревья, огромные памятники, — всё есть! Нашъ путешественникъ поетъ тотъ самый благодарственный гимнъ, который пѣли два Еврея, посланные въ Ханаанскую землю, когда они возвратились оттуда, согбенные подъ бременемъ винограда и хлѣбныхъ колосьевъ. Никогда вы не встрѣчали столь неутомимаго восторга. Только, если вы не любите исторій о неграхъ и невольникахъ, если васъ пугаютъ отвратительныя подробности о крови, палкахъ, невѣроятныхъ убійствахъ, необузданныхъ порокахъ, переверните нѣсколько страницъ этой книги. Тутъ есть цѣлая глава, наполненная этими ужасами.

А женщины! О! бразильскія дамы! Это огонь подъ прекрасною оболочкою смуглаго тѣла, гибкаго, свѣтлаго, роскошнаго. Они всегда покрыты жемчугомъ, рубинами, бриліантами, золотыми цѣпочками; прелестныя невольницы несутъ за ними длинные ихъ шлейфы. Онѣ живутъ горизонтальною жизнію. Безпечность, сонъ и любовь — вотъ ихъ жизнь.

Если имъ скучно, то онѣ призываютъ невольника. Лягъ тутъ. — Невольникъ повинуется, а милыя дамы, вооружась плетью, съ слоновою, рѣзною ручкою, выбираютъ съ улыбающеюся жестокостію самыя чувствительныя мѣста этого человѣческаго созданія, лежащаго у ногъ ихъ. Та, которая вырвала кровавымъ ремнемъ лучшій кусокъ чорнаго мяса, — та и выиграла.... Прибавьте къ этимъ прекраснымъ картинамъ монаховъ всѣхъ цвѣтовъ, церкви, оскверняемыя день и ночь всякаго рода любовными свиданіями, а въ лѣсахъ народъ людоѣдовъ. И однакоже нашъ счастливый путешественникъ встрѣчаетъ въ этихъ лѣсахъ, между людоѣдами, настоящихъ парижскихъ парижанокъ, прелестныхъ, щегольски-одѣтыхъ, убранныхъ милыми ленточками, съ такими проницательными глазами, съ такими бѣлыми зубами. И онѣ пошли смотрѣть въ эти лѣса, какъ господа дикіе кушаютъ зажареннаго человѣка.

Онъ видѣлъ также Альбиносовъ съ красными глазами, бѣлыми волосами, видѣлъ Бутикудосовъ съ вытянутыми ушами, звѣрскихъ Тупинамбасовъ, кровожадныхъ Паикисеевъ, видѣлъ, дотрогивался до нихъ, говорилъ съ ними, и вышелъ живъ и цѣлъ изъ логовища этихъ вонючихъ и воющихъ звѣрей. Еще больше: онъ мечтаетъ о томъ, какъ-бы ихъ образовать, просвѣтить. Мечты Жака Араго прекрасны, одушевлены чувствами благородства и человѣколюбія; пусть его мечтаетъ, тѣмъ болѣе, что паруса уже распущены. Сей-часъ онъ былъ въ Бразиліи, теперь на мысѣ Доброй-Надежды, подлѣ Камоэнсова гиганта Адамастора.

Городъ Капъ бѣлъ, чистъ, наряденъ. Видно, что тутъ были Голландцы; столько порядка, чистоты и симетріи. Но куда-же отправляется нашъ неустрашимый путникъ? За чѣмъ не остановиться въ этихъ гостепріимныхъ домикахъ, подъ благосклонною тѣнью пробковыхъ деревъ? Или этому человѣку нѣтъ нигдѣ покоя? Что тутъ за покой, что за пробковыя деревья! Надобно сперва взойти на эту высокую гору, сѣсть тамъ на верху за столъ, прежде нежели облака не накрыли скатерти. Вотъ онъ лѣзетъ, не-смотря на солнце, и что-жъ онъ тамъ на верху находитъ? Парижанина, въ лакированныхъ сапогахъ, въ чорномъ сюртукѣ, въ жолтыхъ перчаткахъ; Парижанина изъ балкона Большой Оперы, изъ кофейнаго дома Тортони. Вотъ счастье! Встрѣтить Парижанина между Альбиносами, Бутикудосами и Тупинамбасами! встрѣтить Парижанина на вершинѣ Столовой-горы, — а что еще больше — собственнаго сына Жоржа Кювье!

Пріѣхавъ въ Капъ и посидѣвъ на скатерти Столовой-горы, что дѣлать рыцарю Круглаго-стола? Больше нечего, какъ идти на охоту за львами. Тамъ охотятся за львами точно такъ, какъ у насъ за зайцами, съ тою разницею, что за львами можно охотиться во всякое время, а это большая выгода для охотниковъ. Левъ очень-хорошая дичина; самъ-же онъ лучше любитъ кушать негровъ, нежели бѣлыхъ: „чтобъ я сталъ ѣсть бѣлыхъ, эту дрянь, эту глупую породу! Для нихъ нечего и рта раскрывать!“ Этотъ странный вкусъ льва придаетъ много смѣлости охотникамъ, хоть немножко бѣлымъ. Если вы бѣлый, то стоитъ вамъ взять съ собою на охоту негра; вы встрѣчаете льва, стрѣляете по немъ, промахнетесь, левъ бѣжитъ на васъ, и — съѣдаетъ негра. Покуда онъ оканчиваетъ въ кустахъ свой завтракъ, вы мѣтитесь хорошенько и стрѣляете навѣрное. Въ это время самымъ жестокимъ истребителемъ львовъ въ Капѣ былъ нѣкто Рувьеръ, Французъ. Рувьеръ былъ столько-же лакомъ до львовъ, сколько львы до негровъ. Для Рувьера всего пріятнѣе, когда ему скажутъ, что быки фыркаютъ и бьютъ копытами. Это значитъ, левъ гдѣ-нибудь близко. Тогда Рувьеръ идетъ одинъ, — безъ негра, и отыскиваетъ кровожаднаго звѣря. Онъ какъ кошка къ нему подкрадывается; онъ караулитъ его день и ночь. Если онъ найдетъ льва спящимъ, то, какъ благородный боецъ, разбудитъ его: Гей! вставай! проснись! и когда левъ выкажетъ изъ логовища свою голову, когда расправитъ свои когти, когда оскалитъ зубы и засверкаетъ глазами, тогда Рувьеръ нападаетъ на него лицомъ къ лицу. Это для него настоящее наслажденіе.

Что-же касается до Готтентотской Венеры, г. Араго справедливо негодуетъ, что это поэтическое созданіе Грековъ придали отвратительному животному, называемому Готтентоткою. Между ними нѣтъ Венеръ. Грязнаго передника не существуетъ; даже между Готтентотами это басня, какъ между-нами слухи о ярмаркахъ въ Сенъ-Клу. Если уже за моремъ искать Венеръ, то назовите мнѣ Мулатку. А! это другое дѣло! Мулатка! Вообразите себѣ чорный розанъ, окружонный розовыми шипами. Это магометово третье небо. Это огонь, поцѣлуй, — улыбка, она бѣжитъ, летитъ, порхаетъ, покрытая прекрасною шалью, и наконецъ, о восторгъ восторговъ! о трепетъ трепетовъ! — это созданіе танцуетъ качучу, качучу негровъ. Это спиртъ, смѣшанный съ эѳиромъ.

Изрѣдка попадаются и кочующіе Китайцы, производящіе торговлю, но г. Араго не любитъ Китайцевъ. Ему тошно смотрѣть на Китайцевъ. Онъ съ ними обходится, какъ бароны пятнадцатаго столѣтія обходились съ Евреями. Ахъ! если-бъ нашъ путешественникъ зналъ въ то время, что случится въ Китаѣ въ 1840 году; если-бъ онъ видѣлъ этихъ остриженныхъ Леонидовъ, этихъ узкоглазыхъ Спартанцевъ, этого великаго Кешена, жертвующаго своею жизнію-что я говорю? своею почотною пуговицею на проломѣ; если-бъ онъ видѣлъ всѣхъ этихъ героевъ, которые такъ смѣшны, когда нарисованы на ширмахъ, но которые такъ храбро защищали свою „небесную имперію“ противу англійскихъ пушекъ, и умирали, не отступая ни шагу! Г. Араго не забылъ-бы и тогда своего неизчерпаемаго сравненія. Онъ сказалъ-бы, что Китайцы 1850 года такіе-же древніе Леониды, съ тѣмъ-же мужествомъ, но которымъ не достаетъ только славы. А отъ-чего? Спросите у тѣхъ, которые раздаютъ славу: у поэтовъ, у историковъ, у Тацитовъ правительственныхъ мѣстъ и журналовъ.

Вы спрашиваете меня, существуютъ-ли еще людоѣды? Помилуйте, это общее правило. Кто говоритъ слово человѣкъ, тотъ называетъ болѣе или менѣе лютое животное, съ тою разницею, что людоѣдъ гораздо-больше любитъ мясо бѣлыхъ, нежели левъ. Такимъ-образомъ, въ одинъ жаркій день, когда солнце пекло самымъ жестокимъ образомъ, г. Араго, сопутствуемый своими матросами, сошолъ На берегъ въ Бомбай, столицу людоѣдства. Островъ былъ наполненъ дикими, которые, казалось, говорили другъ-другу тихо: я слышу запахъ свѣжаго мяса. Наши моряки со смѣлостію подошли къ этимъ разбойникамъ всѣхъ цвѣтовъ и, чтобъ начатъ свиданіе самымъ миролюбивымъ образомъ, г. Араго начинаетъ играть на флейтѣ. Звуки музыки смягчали часто самые жестокіе сердца. Но пословица говоритъ, что „у голоднаго брюха нѣтъ уха“; что-жъ должна сказать пословица людоѣда? — Когда Араго увидѣлъ, что флейта его не дѣйствуетъ, онъ принялся играть на кастаньетахъ. Вы знаете этотъ милый инструментъ изъ чорнаго дерева, который стучитъ и трещитъ подъ хорошенькими пальчиками нашихъ танцорокъ во-время качучи. О удивленіе! И кастаньеты не болѣе дѣйствуютъ надъ дикими, какъ флейта. „Вы, вѣрно, не умѣете играть на этомъ инструментѣ?“, скажутъ этимъ дикарямъ. „Мы еще не пробовали“, — будутъ они отвѣчать. Однакоже начинаются разговоры, шутки, смѣхи, — иные-же и сердятся. Одинъ дикой сбиваетъ ударомъ кулака шляпу съ головы Араго. Что-жъ г. Араго? подбросилъ ее ногою къ верху, подставилъ голову и шляпа опять на головѣ. Дикіе хлопаютъ въ ладоши и смѣются. Но вотъ и предводитель ихъ, первый мастеръ въ людоѣдствѣ. Онъ слышалъ, что подданные его смѣются и хочетъ, чтобъ его заставили смѣяться. Нѣтъ ничего легче. Араго тотчасъ принимается за эту обязанность. Дѣло ужъ не въ томъ, чтобъ играть на флейтѣ, или на кастаньетахъ, — онъ начинаетъ показывать фокусы. Всѣ превращенія Боско и Конта совершаются передъ глазами дикихъ. Можете вообразить себѣ ихъ удивленіе и страхъ. Цѣлыя десять минутъ дикіе воображаютъ себѣ, что видятъ передъ собою боговъ. Это-бы и хорошо! Но и у дикихъ есть логика. Если простые бѣлые люди такъ вкусны, то бѣлые боги должны быть еще вкуснѣе, — съ этою идеею всѣ сближаются къ штукарю, а ихъ было до ста человѣкъ высокихъ, длиннозубыхъ, съ чорными когтями, вооруженныхъ луками, стрѣлами, крюками, всѣ голодные, кровожадные… Истинное было чудо, что моряки спаслись отъ нихъ. И то правда, что эти лѣсные люди только за недѣлю передъ тѣмъ съѣли дюжину бѣлыхъ людей!

Самый знаменитый учоный и притомъ самый простой и снисходительный, Г. Гумбольдтъ, на котораго Жакъ Араго часто ссылается, разсказывалъ однажды (съ этою тонкою улыбкою умныхъ людей, бросившихъ негодованіе противу человѣчества, какъ ношу слишкомъ тягостную), презабавный анекдотъ о людоѣдахъ. Онъ осматривалъ какую-то пустыню въ Новомъ-Свѣтѣ. Сидя однажды подлѣ высокаго здоровяка, недавно обращеннаго въ христіанскую вѣру, онъ спросилъ его между прочимъ: „Зналъ-ли ты Квебекскаго епископа?“ — Какъ не знать, — отвѣчалъ дикой, — я ѣлъ его. — Г. Араго будетъ очень сожалѣть, что онъ раньше не зналъ этого анекдота.

Изъ этого ужаснаго острова вѣтеръ (онъ называетъ это благопріятнымъ вѣтромъ) несетъ насъ къ Діэли, отвратительному уголку земнаго шара, наполненному Китайцами, Малайцами, дикими буйволами, убійственными лихорадками и змѣями-удавами. Правду сказать, всѣ эти описанія кустарниковъ, болѣзней, несчастій, разсказанныя самымъ веселымъ образомъ, кажется мнѣ, вовсе не служатъ достаточнымъ предлогомъ, чтобъ безъ нужды предпринимать эти трудныя странствованія. Что за надобность! Кто родился въ счастливомъ и многочисленномъ семействѣ, въ тихой Пиренейской деревнѣ, на лонѣ матери, которая васъ такъ любитъ и такъ плачетъ объ васъ; кто двадцать-пять лѣтъ прожилъ подъ прекраснымъ небомъ, на берегу извивающихся рѣкъ, на зеленѣющей землѣ, покрытой деревьями и цвѣтами, зачѣмъ предаваться опасностямъ на бурныхъ моряхъ, на сыпучихъ пескахъ, на солнцѣ, зараждающемъ губительныя болѣзни, въ степяхъ, наполненныхъ ядовитыми животными? Какъ! Подъ вашими глазами, подъ вашими ногами Франція, Италія, Германія, тысячи городовъ покорныхъ и вольныхъ, — а вы съ веселымъ духомъ ищете бурь, грозы, чумы, дикихъ. Дикой! Что это за слово? Дикой! это средина между безсмысленностію и кровожадностію, между человѣкомъ и звѣремъ. Дикой отъ начала до конца міра, все тоже безобразное созданіе, сидящее на корточкахъ у берега моря, котораго пространства онъ не знаетъ, — смотрящее на звѣзды неба, не обращая на нихъ никакого вниманія, преданное всегда всѣмъ склонностямъ скотскаго обжорства, безъ состраданія, безъ сердца, безъ любви, безъ дружбы, заставляющее презрѣнную свою самку служить себѣ на колѣнахъ, и продающее за бутылку рому сына, отца. За чѣмъ-же ѣздить къ этимъ созданіямъ, когда кто находится въ числѣ праздныхъ путешественниковъ, въ самомъ скромномъ разрядѣ людей? За чѣмъ утомлять душу и взоры, глядя на эти не-человѣческія рожи, на эти безсмысленныя улыбки, на взгляды безъ цѣли, на отвислые животы, на чорные зубы, на кровавыя когти?

Тоже можно сказать и о тѣхъ печальныхъ странахъ, безъ плодовъ и безъ цвѣтовъ, безъ ручейковъ и безъ зелени, безъ памятниковъ и безъ исторіи. Безплодныя земли, на которыя не ступала еще человѣческая нога, — и даже нога бѣднаго Пятницы изъ „Робинзона Крузое“. На этихъ земляхъ Пиѳагоръ, послѣ кораблекрушенія, немогъ-бы сказать: „Ободритесь, друзья мои, я вижу слѣды человѣческіе.“ — А если въ самомъ дѣлѣ люди никогда не вступали въ эти земли, если никогда поэзія и любовь, прекрасныя дѣвы и слава, свѣтскость и тихія страсти, не спускались съ небесъ въ эти страны, забытыя природою, зачѣмъ вы пришли искать всѣхъ этихъ бѣдствіи, тогда-какъ могли наслаждаться счастьемъ въ прекраснѣйшей странѣ изъ всѣхъ пяти частей свѣта? Къ чему всѣ эти безполезные труды, эти мученія безъ результатовъ, это печальное странничество? Какъ! у васъ вся Италія, счастливая и блещущая подъ лучами солнца! Какъ! у васъ Германія, задумчивая и созерцательная; у васъ Англія, эта обширный горнъ; у васъ вся Франція, обожаемое отечество; у васъ соборы, музеумы, театры, школы, академіи, рѣки, покоренныя послушнымъ паромъ, всѣ науки, всѣ художества, всѣ удовольствія, всѣ счастія, — а вы ѣдете съ тысячами опасностей на сушѣ и на водахъ, чтобъ видѣть Тиморъ, Раваккъ, Гухамъ, Хумату, Аганью, Тиніанъ, Сандвичевы острова, колючіе кустарники, голодъ, развратъ, убійство, бандитовъ, воровъ, людоѣдовъ и всякаго рода людей и вещей, проклятыхъ природою!… Признаюсь, я удивляюсь вашему мужеству, вашему самоотверженію. Я люблю энергію, силу и занимательность вашихъ описаній, но все-таки долженъ вамъ сказать, что искренно сожалѣю объ васъ за то, что вы взяли на себя обязанность безъ пользы пѣнить море и даже естественную исторію. Я сожалѣю, что вы истратили свою молодость на печальныя созерцанія. Когда вамъ небо дало рѣдкій умъ, я нахожу, что вы даромъ издержали свою жизнь. Occupa portion, fortiter occupa portum! — это изрѣченіе Горація, этого счастливаго поэта и счастливѣйшаго человѣка, приходитъ мнѣ на память на каждомъ шагу нашего путешественника по этимъ безлюднымъ странамъ, или населеннымъ такъ ужасно. — Замѣтьте притомъ, что въ этомъ длинномъ странствованіи, онъ испыталъ всѣ возможныя опасности: кораблекрушеніе, бури, наготу, голодъ, жажду, всякаго рода недостатки тутъ все есть. Если-бы Жакъ Араго нарочно путешествовалъ, чтобъ написать романическое странствованіе, онъ-бы не иначе совершилъ свой путь.

Между многими примѣчательными мѣстами въ его книгѣ, надобно упомянуть о всемъ III-мъ томѣ, въ которомъ содержится исторія Сандвичевыхъ острововъ. Здѣсь южное воодушевленіе автора достигло до высочайшей степени. Онъ былъ вездѣ, онъ видѣлъ все. Онъ даже отыскиваетъ развалинъ въ этихъ странахъ, гдѣ ничего не было основано. Онъ ищетъ тамъ исторію королей, королевъ и великихъ людей; кажется, въ случаѣ нужды, онъ сталъ-бы отыскивать конституціонную хартію.

Описаніе его Новой-Голландіи самое занимательное. Здѣсь вы находите вмѣстѣ и цвѣтущій городъ и неизмѣримыя степи, образованнаго и дикаго, чорныхъ змѣи, которыхъ укушеніе смертельно — и молодыхъ англійскихъ миссъ, которыхъ голубые глаза поражаютъ прямо въ сердце. Дикой Новой-Голлапдіи — самый отвратительной дикой изъ всѣхъ дикихъ. Образованность мало-по-малу его тѣснитъ, гонитъ, подавляетъ. Слава Богу! я знаю, что многіе филантропы плачутъ горькими слезами надъ дурнымъ обращеніемъ звѣрскихъ Европейцевъ съ этими бѣдными людоѣдами. Но пусть филантропы говорятъ свое, — а мы будемъ покуда строить города въ пустыняхъ. Впрочемъ, когда вы будете строить, берегитесь; можетъ-быть, дикой притаился и ждетъ только удобной минуты, чтобъ съѣсть васъ. „Вдругъ Ново-Зеландецъ бросился какъ тигръ (между двухъ армій, которыя только что хотѣли начать битву), вторгся въ средину изумленной толпы, свалилъ съ ногъ одного изъ воиновъ… Я не хотѣлъ быть зрителемъ ужаснаго пиршества.“ — Напрасно! Г. Араго на этотъ разъ не правъ. Если онъ пріѣхалъ изъ такой отдаленности, чтобъ все видѣть, почему-же не остаться при обѣдѣ дикаго, чтобъ сказать самому себѣ: „Вотъ за чѣмъ я путешествую“.

Эти четыре тома Путешествія вокругъ свѣта наполнены разнообразностію, занимательностію, неожиданными происшествіями. Разговоры, разсказы, описанія, драматическая часть, поэзія, исторія подаютъ другъ другу руку на этомъ обширномъ полѣ дѣйствія, объемлющаго весь шаръ земной. Авторъ полонъ жизни, молодости, энтузіазма, мужества, и захватилъ весь міръ путешественниковъ, чтобъ объѣхать его по своему. Это неучтиво, насильственно, не всегда и справедливо, но все-таки пріятно и занимательно. Когда-же у него не достаетъ словъ, чтобъ растолковать что-нибудь, онъ беретъ карандашъ и рисуетъ. Изъ этого отдаленнаго странствованія онъ привезъ съ собою все возможное: черепы, одежды, лексиконы, портреты, пейзажи, пѣсни, военные крики, растенія, раковины, кости, звѣриныя шкуры, — и изъ всего этого составилъ онъ книгу. И если-бы знали вы, какую силу души надобно было имѣть этому бѣдному молодому человѣку, чтобъ въ продолженіе длинныхъ четырехъ томовъ вспомнить всѣ очарованія юности! Если-бъ знали вы, чего ему стоило найти опять въ своей головѣ, въ своемъ сердцѣ, лазурный блескъ моря, жгучій отблескъ небесъ, сіяніе бархатныхъ береговъ! Если-бъ вы знали, что этотъ всеобъемлющій взглядъ погасъ, можетъ-быть, навсегда! Если-бъ вы видѣли, какъ онъ теперь ощупью, опираясь на руку друга, съ палкою въ рукѣ, идетъ за какимъ-нибудь вѣрнымъ пуделемъ! Если-бъ вы чувствовали, что значатъ четыре тома пейзажей, списанныхъ съ натуры слѣпцомъ, четыре тома воспоминаній, которые живутъ только въ воображеніи, когда самъ погружонъ въ вѣчную ночь, четыре тома счастливыхъ и поэтическихъ несчастій молодости, когда уже сдѣлаешься слѣпцомъ, идущимъ ощупью въ обширной пустотѣ! Вы удивились-бы, такъ-же какъ и я, этому свѣтлому слогу, этой превосходной методѣ, этому одушевленію, живости, страстямъ и чрезвычайной занимательности всей книги. Это истинный и трогательный романъ для тѣхъ, которые не оставляли тихаго уголка своей родины; это баснословная и увлекательная исторія для самыхъ смѣлыхъ и учоныхъ мореходцевъ.».

Въ заключеніе скажемъ, что переводъ Путешествія Араго, большею частію, принадлежитъ трудолюбивому перу умнаго литератора русскаго и отличнаго переводчика, П. А. Корсакова. Это былъ его предсмертный трудъ. Чего не успѣлъ онъ сдѣлать, докончили другіе.

В. Межевичъ. И. Песоцкій.

1844.

Ноябрь,

Здѣсь не одни воспоминанія, не одинъ общій массивный силуэтъ изученныхъ мною вещей и событій; здѣсь найдутся, въ самой строгой точности и подробности видѣннаго, всѣ отливы красокъ: это полное былое съ приключеніями каждаго дня, часъ за часомъ, — все былое, представляющееся потухшимъ глазамъ моимъ въ видѣ благословенія Божьяго.

Увы! чего-бы мнѣ пожелать для себя лучше?

Не видать ничего — значитъ ни о чомъ не жалѣть. Только обладавшіе понимаютъ утрату… а я… я столько утратилъ!

Но и то сказать, — живя однимъ былымъ, когда все настоящее мертво для радостей, когда будущее безцвѣтно, т. е. безнадежно, развѣ и это не жизнь? О! какъ печальна эта задача; не смѣю рѣшить ее: я такъ боюсь людскаго сожалѣнія.

Справедливо, однакоже, что мракъ очей не есть мракъ души и что, слыша голосъ мнѣ любезный, или пожимая дружескую руку, мнѣ иногда сдается, что я вижу небеса, которыхъ не суждено уже мнѣ видѣть въ сей жизни.

ЖАКЪ АРАГО.

ПРЕДИСЛОВІЕ АВТОРА.

Найдется-ль человѣкъ, который-бы, не по одной обязанности, осмѣлился объѣхать кругомъ весь свѣтъ, т. е. избороздить его моря, сразиться съ бурями океана, ежеминутно переселяться изъ климата въ климатъ, смѣло противустать заразамъ, и наконецъ изучить правы свирѣпѣйшихъ племенъ земныхъ?

Вотъ настоятельный вопросъ, который предложилъ я самому-себѣ, за нѣсколько дней до моего отъѣзда, и разрѣшилъ его не задумавшись: «У такого человѣка не должно быть на землѣ — ни друзей, ни семейства, ни будущности: ему нужна одна слава и деньги — во что-бъ ни стало».

Но во-первыхъ — что за слава объѣхать кругомъ весь свѣтъ? Во-вторыхъ много-ли пользы можетъ принесть подобное путешествіе?

А вотъ я вамъ скажу:

Что до славы, я не гонюсь за ней. Что до богатства, оно мнѣ достанется, и спозаранку. Угодно-ль знать, какимъ образомъ:

Я отправляюсь къ министру и говорю ему: «Ваше превосходительство, у меня есть имя, семейство, а, вѣроятно, и будущность (три условія, о которыхъ я говорилъ вамъ выше); я писатель, рисовальщикъ, мыслитель, я человѣкъ съ душой и желѣзной волей. У васъ снаряжается путешествіе вокругъ свѣта: на какихъ условіяхъ примете вы меня въ эту экспедицію?»

Мнѣ отвѣчали такъ:

«Въ васъ есть именно всѣ тѣ качества, которыхъ ищемъ мы въ людяхъ, отправляемыхъ въ такія опасныя путешествія. У насъ нѣтъ рисовальщика; вы навезете намъ очерковъ, картинъ, простыхъ и акварельныхъ рисунковъ, портретовъ людей и изображеній вещей, которыя вамъ встрѣтятся на пути. Подобно Вернету, отцу, вы велите привязать себя къ палубѣ, чтобы изобразить живѣе всю ярость волнъ (дѣло едва сбыточное, между нами будь сказано). Вы навезете намъ письменныхъ замѣтокъ о нравахъ жителей многоостровій океаническихъ и за всѣ ваши усилія и труды, мы, великодушные покровители наукъ и художествъ, награждаемъ васъ шестистами франковъ жалованья въ годъ,. — Много-ли, ваше превосходительство? — Я сказалъ шесть-сотъ франковъ. — Не ошиблись-ли ваше превосходительство? — Мое превосходительство никогда не ошибается.

Это ослѣпило меня, побѣдило… Какъ устоять противъ такого соблазна! Я поспѣшилъ сказать роковое «да», чтобы кто другой не перебилъ у меня такого выгоднаго мѣста, и нѣсколько дней спустя, гордясь тѣмъ, что такъ удачно попалъ на дорогу къ обогащенію, отправился въ Тулонъ.

Что за блестящая перспектива открывалась переломною! Сколько сберегу я изъ этого огромнаго жалованья въ три или четыре года моего плаванія! Я, который платилъ слугѣ моему вдвое болѣе того, что самому мнѣ теперь назначено отъ щедроты министра! Такія случайности рѣдки въ человѣческой жизни; звѣзда моя озарила меня своими блистательнѣйшими лучами, и я пустился за ней на-удалую.

О! если-бы Гюдени, Рокпланы, Изабэ, Біары и столько другихъ артистовъ цѣнили менѣе славу, чѣмъ богатства, сколько-бы новыхъ мастерскихъ произведеній подарили они тогда Франціи! А теперь что? Ее надѣляютъ нѣсколькими страничками посредственности, да и тѣ еще стоили не одной капли пота!

Но такъ-какъ мнѣ, прежде всего, необходимо высказать всю правду, то долгомъ считаю прибавить, что, воротлсь назадъ послѣ бѣдственнаго кораблекрушенія на пустынномъ берегу, и потерявъ при этомъ печальномъ случаѣ не только прекрасное собраніе оружія и костюмовъ всѣхъ странъ, посѣщенныхъ нами, но и всѣ свои зоологическія, ботаническія и минералогическія сокровища, даже бѣлье мое и платье, вещи, вѣроятно, не нужныя — если судить потому, что я предпочолъ имъ спасеніе ввѣренныхъ мнѣ работъ, — я получилъ зато отъ правительства моего награды… шесть-сотъ франковъ. Я нарочно пишу это прописью, чтобы нельзя было ошибиться въ цифрахъ. — Впрочемъ, здѣсь кстати примолвить и то, что въ рапортѣ Института о результатахъ экспедиціи нашей, чисто-учоной, было именно сказано (извините меня за это напоминаніе) «что никогда еще не привозили изъ дальнихъ странствій такихъ вѣрныхъ и драгоцѣнныхъ альбомовъ». Вотъ, можетъ-статься, чѣмъ можно будетъ оправдать ту высокую цифру наградъ, которою оцѣнило труды мои наше щедрое министерство!

Послѣ такого искренняго сознанія въ моей любви къ богатствамъ, хочу окончить всю мою исповѣдь. Никакой ложный стыдъ не помѣшаетъ мнѣ быть откровеннымъ и я, не оборачиваясь назадъ, смѣло кидаюсь въ будущее.

I. ТУЛОНЪ.

Острова Балеарскіе. — Гибралтаръ.

Тулонъ городъ военный, укрѣпленный, одушевленный патріотическимъ чувствомъ; прекрасныя воспоминанія 89-го года возбуждаютъ его гордость; что-то воинственное, независимое проявляется на раскаленной физіономіи этого народонаселенія, когда оно, передъ разсвѣтомъ дня, рѣется на городскихъ набережныхъ и рынкахъ. Языкъ народа могучъ, отрывистъ, какъ горы, окружающія его городъ; ухватки его звѣрски, какъ мистраль опустошающій его виноградники; любимые напѣвы его отзываются эхомъ бурь, порождаемыхъ Африканскимъ поморьемъ, налетающихъ разрушеніемъ на здѣшнюю гавань и рейдъ.

Если хотите заставить понять себя, по пріѣздѣ въ Тулонъ, откажитесь отъ чопорности обращенія внутреннихъ городовъ; если-же захотите понять туземца, то запаситесь прежде мѣстнымъ словаремъ, съ учоными примѣчаніями, безъ чего вамъ покажется, что вы, покрайней-мирѣ, за тысячу льё отъ ближайшей образованной земли.

Здѣсь молодая дѣвушка не изъ дому выходитъ, а поднимаетъ паруса, снаряжается вз море; отецъ этой дѣвушки, усѣвшись въ кресло, втягивается въ гавань на разныя гальсы; пріятель не просто подзываетъ къ себѣ пріятеля, а зоветъ его на абордажъ; если васъ кто толкнетъ на улицѣ, опъ попроситъ извинить его, что сцѣпился съ вами; на пути никто не останавливается, а ложится въ дрейфъ; задолжавшій шалунъ не бѣжитъ отъ заимодавца; ученикъ-мальчишка не ускользаетъ изъ школы, — оба они лавируютъ на утёкъ, подтягиваютъ наставные паруса; ставятъ на бакштагъ свои бомъ брамсели, чтобы обогнуть непріятеля на ходу; и наконецъ, если вамъ, по-несчастью, вздумается потребовать просто для катанья по рейду барказа какого-нибудь портоваго лодочника, вы можете быть увѣрены, что съ васъ возмутъ вдвое противъ того, который, усѣвшись въ этотъ пловучій деревянный башмакъ, скажетъ коротко: «На рейдъ, да выстрѣливай у меня на вѣтеръ!»

Я лично знавалъ въ Тулонѣ одного капитана корабля, неуступавшаго въ военной славѣ ни кому изъ знаменитѣйшихъ моряковъ своего вѣка, который до-того привыкъ ежедневно маневрировать на своемъ суднѣ, что даже, сидя верхомъ на ослѣ, заставлялъ его лавировать по большой дорогѣ, если вѣтеръ былъ совершенно-противный и дулъ ему въ лицо.

Однажды возникъ его какъ-то заупрямился и привелъ его въ такой страшный гнѣвъ, что онъ закричалъ: «Ахъ ты подлецъ! не-ужели я не заставлю тебя слушаться руля, на всѣ гальсы, когда я приводилъ къ вѣтру фрегаты и трехдечные суда!..» И съ этимъ словомъ, онъ принялся крутить и поворачивать бѣднаго осла, словно какой-нибудь ялъ или шлюбку.

Если прибавить къ говору жителей Тулона разнообразность ихъ бойкихъ и говорящихъ тѣлодвиженій, то вы, конечно, примете ихъ за людей, которые торопятся истратить всю свою живучесть, какъ-бы опасаясь, что имъ не удастся воспользоваться ею въ неугомонной своей жизни.

На каждой здѣшней улицѣ встрѣтите вы матросовъ, и на всѣхъ устахъ ругательныя слова; на каждой площади — пьяницъ, и драку во всѣхъ кабакахъ; вездѣ услышите вы грубыя, разладныя пѣсни, или офицеровъ, съ неловкою поступью, отъ привычки къ боковой и продольной качкѣ, бесѣдующихъ о Чили, Китаѣ или Бенгалахъ, какъ-бы иной разговаривалъ о ближней загородной дачѣ.

Чуть не забыли припомнить еще одно: унылый звукъ цѣпей каторжниковъ, который вовсе не-забавнымъ образомъ разгоняетъ вашъ смѣхъ, и поражаетъ васъ въ минуту веселости. Это самая отвратительная сторона картины. Открыть ли вамъ, однакоже, истину? Изъ числа этихъ людей, невинныхъ или виноватыхъ, но заклейменныхъ обществомъ, есть иные, которыхъ пускаютъ бродить по городу въ ихъ гадкихъ мундирахъ и въ легонькихъ кандалахъ; и эти люди заходятъ въ иные домы, приняты въ семействахъ честныхъ гражданъ, садятся за столъ ихъ или за фортепьяно, учатъ пофранцузски молодыхъ дѣвочекъ, за глазами неосторожной матери или беззаботнаго отца!.. Все это видѣлъ я лично въ Тулонѣ, и нерѣдко самъ себя спрашивалъ, какую пользу приносятъ нравственности подобныя попытки?