Отец Амвросий (Погожев) — ДО

(Съ портретомъ старца).

Е. Поселянина.

МОСКВА. 1892.

Не да послужатъ ему, но да послужатъ.

Закатилась яркая звѣзда православія, погасъ чудный свѣтильникъ русскаго монашества, умолкъ сильный и дерзновенный молитвенникъ къ Богу, отошелъ крѣпкій предстатель и утѣшитель сирыхъ, томящихся и страдающихъ, изнемогъ мудрый наставникъ и водитель всѣхъ жизнію обремененныхъ, окончилъ земной свой подвигъ великій Оптинскій старецъ Амвросій.

При вѣсти о его кончинѣ изъ края въ край земли Русской подымутся руки на крестное знаменіе, и съ тоской понесется любящая молитва о упокоеніи души почившаго праведника. Многіе почувствуютъ себя оставленными и одинокими, и польются горькія слезы сиротства.

Отецъ Амвросій отдалъ себя и свою жизнь другимъ и былъ многимъ самымъ близкимъ и роднымъ человѣкомъ.

Много способностей и умѣнія надо для того, чтобъ представить достойное описаніе образа великаго старца, потому что этотъ человѣкъ былъ всеобъемлющъ и соединялъ въ себѣ качества, повидимому, совершенно противоположныя.

Монахъ, бѣжавшій изъ міра, чтобъ служить Богу, и болѣе полувѣка не выходившій изъ своего скита, — но извѣстный, чтимый отъ царскихъ дворцовъ до бездомнаго ночлега убогаго при большой дорогѣ, всегда тѣснимый толпой, жаждущей слышать хоть одно его слово; вѣчный затворникъ — съ громаднымъ знаніемъ всякой жизни, всѣхъ ея сторонъ и подробностей; суровый, безпощадный къ себѣ аскетъ, отвергнувшійся всѣхъ земныхъ радостей, забывшій про себя, похоронившій когда-то давно свои требованія, свою волю, свои желанія — и безконечно нѣжный, ласковый къ другимъ, съ особенно трогательною заботой о всѣхъ молодыхъ существахъ, съ горячимъ душевнымъ привѣтомъ; изо дня въ день обремененный чужими скорбями, угнетаемый тяжестью ужасныхъ признаній, съ непрерывной картиной самой глубокой бездны человѣческихъ несчастій — и предъ всѣми бодрый, свѣтлый, веселый, съ шутливою рѣчью, съ острымъ разсказомъ; нищій, воздвигавшій дома милосердія, питавшій многихъ и многихъ бѣдныхъ, неотвратившійся ни отъ одного просящаго, созидавшій монастыри и храмы; жизнь, прожитая среди множества людей и для этого множества — и едва ли не самая сокровенная изо всѣхъ жизней; удивительная дѣтская простота, и образъ смиренія — и дивная мудрость, и преславныя дѣла чудотворца.

Придетъ время, когда объ отцѣ Амвросіи заговоритъ весь крещенный міръ Русской земли, и тогда всякая черта его жизни, его кратчайшее слово станетъ дорого. Когда это будетъ, извѣстно Богу. А пока — на всѣхъ лицахъ, которымъ посланъ былъ даръ узнать отца Амвросія и прочувствовать его образъ, лежитъ долгъ — не утаивать такого сокровища. Самымъ малымъ силамъ должно исполнить все, что возможно; тогда, изъ хора негромкихъ голосовъ, выйдетъ великая похвала, и одинъ изъ основныхъ и совершеннѣйшихъ образовъ народнаго русскаго духа подымется во всей своей красотѣ.

Въ наши дни, когда произносится такая безумная хула противъ христіанства, и ведутся такіе усиленные подкопы подъ путь православнаго подвижничества, удобнѣшій путь, на которомъ можно много послужить своимъ братьямъ, когда самая основа монашества толкуется такъ искаженно — пусть противъ всѣхъ озлобленныхъ рѣчей неправды и невѣжества свидѣтельствуетъ свѣтлый образъ отца Амвросія. Онъ былъ совершеннымъ инокомъ и строгимъ аскетомъ, онъ ради Христа презрѣлъ міръ и яже въ мірѣ — но былъ великимъ общественнымъ дѣятелемъ, какіе родятся столѣтіями. Сталъ такимъ потому что прошелъ путь Христовъ — и только, пройдя этотъ путь, могъ быть такимъ.

Говоря объ отцѣ Амвросіи, придется упоминать о предметахъ необыкновенныхъ.

Отецъ Амвросій творилъ чудеса. Будемъ относиться къ нимъ какъ древніе лѣтописцы, которые отмѣчали: «бысть чудо преславно» и говорили о томъ, что было. Какъ они, назовемъ послѣ этихъ разсказовъ старца Амвросія — «новымъ чудотворцемъ.»

I.

Отецъ Амвросій родился 21 ноября 1812 года, въ день Введенія, въ селѣ Большихъ Липовицахъ, въ 20 верстахъ отъ Тамбова. Былъ храмовой праздникъ, и въ селѣ, близъ дома, гдѣ родился мальчикъ, собралось много народу. Батюшка иногда говаривалъ: «Какъ я на людяхъ родился, такъ все на людяхъ и живу.» Этотъ самый день празднуетъ и Калужская Введенская Оптина пустынь. Новорожденнаго назвали Александромъ, въ честь благовѣрнаго великаго князя Александра Невскаго, день памяти котораго 23 ноября.

У причетника, Михаила Ѳедоровича Гренкова, кромѣ Александра, было еще три сына и три дочери. Двое изъ сыновей съ успѣхомъ служили на гражданской службѣ и умерли холостыми, третій былъ причетникомъ въ Тамбовской епархіи; двѣ сестры скончались схимницами, и похоронены въ Оптиной; одна была замужемъ. Въ скиту и въ Шамординѣ монашествуютъ батюшкины внукъ и внучки. Домикъ, гдѣ батюшка родился и росъ, теперь не существуетъ.

Александръ былъ веселымъ, страшно живымъ и бойкимъ мальчикомъ. Въ домѣ ему не сидѣлось. Мать его Марѳа поручала ему иногда качать колыбель одного изъ младшихъ дѣтей, но, только она спуститъ съ него глаза, мальчикъ выпрыгнетъ въ окно, и гдѣ-нибудь ужъ далеко рѣзвится. За такое поведеніе его часто журилъ суровый дѣдъ и старшій братъ. Чтобъ насолить ему, Александръ устроилъ однажды такъ, что этотъ строгій братъ розлилъ на столъ кринку молока. Объ этихъ шалостяхъ много разъ вспоминалъ батюшка. Когда пришло время, мальчика отвезли въ Тамбовъ, въ духовное училище, изъ котораго онъ перешелъ въ семинарію. Съ его способностями, ученіе давалось ему чрезвычайно легко. «Бывало, учится очень мало — все бѣгаетъ, пока самъ на послѣднія копѣйки свѣчу купишь да уроки твердишь. А отвѣчать станетъ — точно по писаному, всѣхъ лучше». Такъ говорили позже его товарищи, приходившіе въ Оптину.

Выпущенный изъ семинаріи, онъ служилъ учителемъ въ Липецкѣ. Его расположеніе было такое же веселое, какъ въ дѣтствѣ; онъ очень любилъ музыку и былъ разговорчивъ. Уже будучи старцемъ, онъ сказалъ: «Вотъ, я въ молодости любилъ поговорить, а теперь — хоть бы и хотѣлъ замолчать — да нельзя.» Онъ вспоминалъ также, что, гдѣ онъ ни находился, всегда всѣ въ ссорахъ искали его совѣта и просили быть ихъ примирителемъ. Прослѣдить, гдѣ начало того духовнаго настроенія, которое привело его въ монастырь — невозможно. Но вотъ, что извѣстно о его молитвенныхъ подвигахъ того времени.

Онъ жилъ тогда въ одномъ домѣ со своимъ товарищемъ по службѣ, впослѣдствіи Оптинскимъ іеромонахомъ, о. Платономъ. Батюшка иногда по ночамъ вставалъ на молитву и проводилъ въ ней все время до утра. Товарищъ это замѣтилъ. Тогда батюшка рѣшилъ уходить молиться на чердакъ. И это стало извѣстнымъ. Батюшка началъ скрываться въ саду. Онъ былъ слабаго здоровья. Разъ, заболѣлъ, онъ далъ обѣтъ, если станетъ ему лучше, идти въ монастырь. Но, выздоровѣвъ, медлилъ исполнить свое обѣщаніе и тогда снова отчаянно занемогъ. Эти страшные дни и рѣшили безповоротно его отреченіе отъ міра.

Еще до того, въ концѣ тридцатыхъ годовъ батюшкѣ представился случай занять священническое мѣсто. Не зная, на что рѣшиться, батюшка пошелъ спросить совѣта у подвижника, жившаго тогда въ затворѣ, въ селѣ Троекуровѣ, близъ Лебедяни. Изображеніе этого старца Иларіона, скончавшагося въ глубочайшей старости, висѣло въ батюшкиныхъ келліяхъ. Чрезвычайно изящное, прекрасное старческое лицо.

Иларіонъ отсовѣтовалъ думать о священствѣ и сказалъ: «Ступай въ Оптину и будь опытнѣй.» Когда батюшка ушелъ, онъ послалъ келейника вернуть его назадъ и, желая сильнѣе и внѣшнимъ образомъ подтвердить свое рѣшеніе о немъ, одѣлъ батюшку въ монашескую рясу и скуфью «чтобъ ни раздумалъ» — и промолвилъ ему вслѣдъ: «Вотъ великій-то старецъ будетъ!»

Осенью 39 года, 27 лѣтъ отъ роду, будущій отецъ Амвросій тайно оставилъ мѣсто, гдѣ жилъ, и 8 октября прибылъ въ Оптину. Уже отсюда онъ написалъ Тамбовскому архіерею Арсенію — бывшему впослѣдствіи митрополитомъ Кіевскимъ — о своемъ рѣшеніи, посвятить себя Богу и о томъ, что онъ ушелъ въ монастырь тайно, не полагаясь на свою силу устоять противъ отговоровъ. Архіерей не противился этому самовольному поступку. Изъ Оптиной же новоначальный монахъ писалъ къ бывшему своему товарищу, говорилъ о томъ духовномъ счастьи, которое ему открылось, и звалъ въ монастырь. Товарищъ собрался жениться, но заболѣлъ холерой, и былъ приговоренъ къ смерти. Въ эти часы онъ далъ обѣтъ, въ случаѣ выздоровленія, постричься въ монахи. О. Платонъ умеръ года за два до отца Амвросія — въ Оптиной.

То были годы, когда Оптина пустынь изъ заброшеннаго малоизвѣстнаго монастыря возрастала до степени одной изъ верховныхъ русскихъ обителей, истинной хранительницы монашескихъ преданій, многоцѣннаго живаго сокровища среди святынь русскаго духа. Настоятелемъ былъ игуменъ Моисей, подвижникъ, котораго въ народѣ при жизни считали святымъ, что и подтвердилось послѣдующими знаменіями. Строгій аскетъ, онъ былъ великимъ милостивцемъ — объ его добротѣ ходитъ множество трогательныхъ разсказовъ; въ немъ было что-то не нашего міра; а вѣра этого человѣка, что «Богъ пошлетъ, Богъ поможетъ, Богу все возможно» была такъ крѣпка, что многое творилось по этой вѣрѣ.

Старцемъ былъ основатель старчества въ Оптиной, іеромонахъ Левъ (онъ же Леонидъ), а рядомъ съ нимъ его младшій другъ и помощникъ, отецъ Макарій. Много великихъ подвижниковъ таилось тогда въ Оптиной — доселѣ вспоминаютъ о нихъ въ своихъ бесѣдахъ монахи. Что-то новое, прекрасное вѣяло въ пустыни, и учащеннѣе билось сердце иноческой жизни. Зачиналось въ Оптиной то, что прославило ее среди другихъ обителей, въ чемъ заключается ея современное значеніе и ея свѣтлое будущее — устанавливалось старчество. Много гоненій перенесъ о. Леонидъ за свое нововведеніе, но его дѣло было устроено прочно и уцѣлѣло въ Оптиной.

Старчество состоитъ въ искреннемъ духовномъ отношеніи духовныхъ дѣтей къ своему духовному отцу или старцу; оно требуетъ частаго исповѣданія не только дѣлъ и поступковъ, но всѣхъ грѣшныхъ помысловъ и чувствъ, и тайнъ сердечныхъ. Этотъ путь во всѣ вѣка христіанства признанъ всѣми великими пустынно-жителями, отцами и учителями Церкви самымъ надежнымъ и удобнымъ изъ всѣхъ, какіе были извѣстны въ Христовой Церкви. Путь старчества одинаково доступенъ иноку и мірянину. Къ старцамъ же обращаются люди и въ тяжелыхъ жизненныхъ обстоятельствахъ, и старцы не отказываютъ въ совѣтѣ, что предпринять, чтобъ облегчить трудное положеніе.

Батюшка пришелъ въ Оптину въ знаменательные годы, сразу сталъ на истинный путь, отрекся отъ себя и смирился.

Ученому учителю дали послушаніе на скитской кухнѣ: его приставили помощникомъ къ монаху, исправлявшему должность повара. Этотъ монахъ, по возрасту на годъ младшій, а по монастырю — на годъ старшій батюшки, живъ и теперь. Онъ говорить, что батюшка очень успѣлъ въ своемъ дѣлѣ и прекрасно готовилъ. «Хорошій былъ человѣкъ — постоянно перебиваетъ свою рѣчь о. Геннадій — очень хорошій. А внимательный какой! Вѣдь потомъ я его духовнымъ сыномъ былъ. Только заслышитъ старецъ, что я пришелъ, сейчасъ кричитъ: „Келейники, келейники, Геннадій пришелъ; нѣтъ ли у васъ ему угощенья“? — Ужъ любезный былъ такой; нельзя и забыть. Да, хорошій былъ»!

Разъ Геннадій отлучался изъ скита, и батюшку сдѣлали поваромъ, а Геннадій по возвращеніи попалъ уже въ подповара. Это его раздосадовало, и онъ даже ходилъ жаловаться. Батюшка любилъ разсказывать, какъ по службѣ на кухнѣ онъ столкнулся съ Геннадіемъ.

Отецъ Леонидъ доживалъ свои послѣдніе дни, и батюшка прислушивался къ каждому его слову. Однажды къ о. Леониду, окруженному учениками, подошелъ монахъ и объявилъ, что, не благословившись у старца, надѣлъ новый подрясникъ. "Прежде надо было благословиться, а не носить. Не рубить же его топоромъ — отвѣчалъ старецъ. Батюшка вспоминалъ этотъ случай и говорилъ: «Тутъ я понялъ, что монашество заключается въ послушаніи».

2 апрѣля 1840 г. Александръ Гренковъ опредѣленъ указомъ въ Онтинскій скитъ. Замѣчательно, что о. Леонидъ безъ всякаго повода надѣлъ однажды на молодаго послушника женскій клобукъ. Онъ провидѣлъ, сколько трудовъ и силъ положитъ батюшка на устройство женской общины.

11 октября 1841 г. преставился старецъ Леонидъ. Въ день его похоронъ батюшка, исполняя свое послушаніе и видя, что онъ остался при своемъ дѣлѣ одинъ — не посмѣлъ отлучиться съ кухни и потому не былъ на погребеніи.

29 ноября 1842 года батюшка принялъ постриженіе въ ангельскій образъ, въ 43 году посвященъ въ іеродіаконы, и въ 45 — въ іеромонаха. Онъ получилъ другое послушаніе: онъ былъ взятъ въ келейники къ старцу Макарію, былъ ближайшимъ его помощникомъ и ученикомъ, и находился при немъ безотлучно, до его кончины — въ 1860 году.

Во время 1845—1860 г. въ Оптиной пустыни подъ руководствомъ старца Макарія совершилось трудное дѣло перевода и изданія основныхъ аскетическихъ твореній, числомъ 16 книгъ, что составляетъ громадную заслугу Оптиной. Подъ непосредственнымъ руководствомъ старца тутъ трудились монахи о. Леонидъ (Кавелинъ — скончавшійся намѣстникъ Троицкой Лавры), о. Ювеналій (Половцовъ, нынѣшній намѣстникъ Кіевской Лавры) и іеромонахъ Амвросій. Особенно же много потрудился о. Амвросій, какъ единственный помощникъ старца въ переложеніи Лѣстницы преподобнаго Іоанна на полуславянскій языкъ.

У старца Макарія была обширнѣйшая переписка съ монахами, монахинями и мірянами. Послѣ его кончины изъ его избранныхъ писемъ составилось нѣсколько томовъ. О. Амвросій былъ его письмоводителемъ, и иногда старецъ поручалъ ему отвѣчать за себя. Въ послѣдніе годы своей жизни старецъ Макарій поручалъ также о. Амвросію бесѣды съ лицами, искавшими совѣтовъ: этимъ онъ подготавливалъ его къ старчеству.

Онъ имѣлъ обыкновеніе самъ обходить монастырскія гостинницы и посѣщать тѣхъ, которые его звали. Однажды онъ попросилъ о. Амвросія вмѣсто него отправиться на гостинницу. О. Амвросію, уже слабому ногами, запрягли лошадь и онъ поѣхалъ изъ скита къ монастырю. А старецъ Макарій, очень быстрый человѣкъ, побѣжалъ туда же кратчайшимъ путемъ, и въ одно время съ отцомъ Амвросіемъ явился у двери гостинницы. «Ишь, сказалъ онъ Амвросію — прибѣжалъ впередъ меня, у меня хлѣбъ отнимаетъ». И остался очень доволенъ своею жалобой.

Старецъ хорошо понималъ, какое сокровище готовитъ онъ Оптиной и всему православію въ лицѣ своего ученика и говаривалъ на своемъ своеобразномъ языкѣ: «отецъ Авросимъ васъ не броситъ».

Но, любя своего ученика, старецъ заставилъ его пройти суровую школу; онъ закалилъ его терпѣніе и иногда для испытанія подвергалъ его незаслуженнымъ укорамъ. Къ тѣмъ досажденіямъ и гоненіямъ, которыя о. Амвросію было суждено перенести за свой Шамординъ при своемъ концѣ — и которыя онъ принялъ съ великимъ духомъ и благодарнымъ сердцемъ — его подготовилъ его наставникъ съ давнихъ поръ.

Въ началѣ 60-хъ годовъ здоровье о. Амвросія было уже очень слабо; когда же онъ былъ выброшенъ изъ саней при возвращеніи изъ Оптиной въ скитъ, и вывихъ руки былъ неудачно залѣчиваемъ «не настоящимъ докторомъ, а лошадинымъ», — который его долго промучилъ — его здоровье окончательно пошатнулось. Съ тѣхъ поръ онъ почти не выходилъ изъ своей келліи и молитвенныя правила исправлялъ у себя. Вообще же за всю свою монашескую жизнь онъ только разъ ѣздилъ по порученію въ Бѣлевъ, и лишь въ послѣдніе годы часто навѣщалъ Шамординъ; кромѣ этихъ поѣздокъ, онъ не покидалъ скита.

7 сентября 1860 года скончался старецъ Макарій, оставивъ по себѣ наслѣдіемъ своего любимаго ученика о. Амвросія. Братія уже привыкла къ нему, и желаніе видѣть его преемникомъ Макарію было единодушнымъ. За иноками пошли къ нему и міряне.

Эти послѣдніе не легко могли сжиться съ тѣмъ, что старца Макарія можетъ кто-нибудь замѣнить. Одной барынѣ, которую кончина старца повергла въ глубокое горе, сказали, что въ Оптиной новый старецъ, котораго очень хвалятъ, и что его зовутъ Амвросій. «Какъ, воскликнула она въ негодованіи, — чтобъ я, послѣ Макарія, пошла къ этому монаху, который все вертѣлся въ батюшкиныхъ келіяхъ и расхаживалъ съ мѣшечкомъ! Это невозможно».

(Отецъ Амвросій долженъ былъ очень часто мѣнять обувь на своихъ больныхъ ногахъ, и въ то время, когда еще двигался, носилъ въ мѣшочкѣ, на рукѣ, свѣжую перемѣну). Но въ концѣ концовъ эта барыня какъ-то попала къ батюшкѣ. Она вышла отъ него въ умиленіи, полюбила его еще болѣе, чѣмъ любила прежняго старца, и говорила: «я знала обоихъ, но чувствую, что о. Амвросій еще выше». Для отца Амвросія началась великая страда, которую несъ онъ до конца — самоотверженное служеніе братьямъ во Христѣ, дѣла любви такой мѣры и силы, что они переносили во времена золотаго вѣка христіанства.

Подвиги о. Амвросія, которыми онъ достигъ состоянія благодати, остались навсегда сокровенны. О длинныхъ годахъ его монашества лучше всего скажутъ тѣ евангельскія слова, которыя онъ такъ любилъ повторять: «Царство небесное нудится силою, и нуждницы восхищаютъ е. — Многими скорбьми подобаетъ внити въ Царство небесное. — Претерпѣвый до конца, той спасется.»

II.

Отецъ Амвросій, какимъ стали знать его въ народѣ, былъ жившій въ Оптинскомъ скиту старецъ, къ которому всякій могъ прійти въ душевной тягости или жизненной бѣдѣ и требовать помощи. Шли къ нему люди, прослышавъ о его мудрости, о его святости, а больше всего о той великой добротѣ, съ какою онъ принималъ всякаго.

Любить — ближнихъ такъ, чтобы желать имъ всякаго, счастья, благословляемаго Богомъ — и стараться доставить имъ это счастіе — было его жизнью и его дыханіемъ. и въ этомъ потокѣ любви, который обливалъ всякаго, приходившаго къ отцу Амвросію, была такая сила, что она чувствовалась безъ словъ, безъ дѣйствій. Къ отцу Амвросію довольно было подойти, чтобы почувствовать, какъ сильно онъ любитъ, и, вмѣстѣ съ этимъ, въ отвѣтъ на его чувство — открывалось сердце приходившаго, рождалось полное довѣріе и самая тѣсная близость. Какимъ образомъ возникали такія отношенія — это тайна отца Амвросія.

Такимъ образомъ, съ разныхъ концовъ къ отцу Амвросію сходились люди и разсказывали свои скорби. Онъ слушалъ, сидя или полулежа на своей низенькой кроваткѣ, все понималъ — еще лучше чѣмъ тотъ, кто разсказывалъ, и начиналъ говорить, что все это значитъ и какъ тутъ быть, Собесѣдникъ зналъ, что въ эти минуты батюшка весь вошелъ въ его жизнь и заботится о немъ больше, чѣмъ онъ самъ. А могло быть такъ потому, что свое собственное существо отецъ Амвросій позабылъ, оставилъ, стряхнулъ съ себя гдѣ-то далеко, отрекся отъ него — и на мѣсто этого изгнаннаго я поставилъ своего ближняго и перенесъ на него, но въ сильнѣйшей степени, всю ту нѣжность, которую люди тратятъ на себя.

У отца Амвросія можно было искать разрѣшенія всѣхъ вопросовъ. Ему повѣряли какъ самыя завѣтныя тайны внутренней жизни, такъ денежные дѣла, торговыя предпріятія, всякое жизненное намѣреніе.

Люди, которые не понимали ни старчества, ни отца Амвросія, ни его дѣтей, рѣшались осуждать батюшку и говорили. «Его дѣло — душа, а не разныя предпріятія. Тотъ кто говоритъ съ нимъ о такихъ вещахъ, неуважаетъ религію.» Но отецъ Амвросій прекрасно понималъ, что тамъ, гдѣ умираютъ съ голода, прежде чѣмъ толковать о праведности, надо подать хлѣба, если онъ есть. Самъ человѣкъ высшей духовной жизни, погасившій въ себѣ всѣ собственныя требованія, — онъ больше чѣмъ кто-либо другой заслужилъ похвалу Христову за попеченіе о несчастныхъ: «Я былъ голоденъ — вы накормили Меня; жаждалъ — вы напоили Меня, нагъ былъ — вы одѣли Меня.» Онъ, какъ умѣлъ, служилъ людямъ своими сокровищами, а величайшія его сокровища — были любовь, мудрость, прозорливость, которыми полны были его совѣты.

Люди, боящіеся Бога и ищущіе спасенія, такъ зорко слѣдятъ за всякимъ своимъ поступкомъ, зная, что для внутренней жизни онъ отзовется безчисленными послѣдствіями — что они хотятъ, чтобъ всякій ихъ шагъ былъ одобренъ духовникомъ, которому они довѣрились — старцемъ.

Отъ такого благословенія у нихъ является сознаніе, что этотъ поступокъ нуженъ и хорошъ — а вслѣдствіе этой увѣренности достигается: для дѣла — смѣлости твердость и настойчивость, вообще же — спокойное и ясное состояніе души. А христіанство имѣетъ безконечно широкіе взгляды, обнимая все разнообразіе человѣческой дѣятельности. Тѣмъ и велико христіанство, тѣмъ и доказывается его божественный источникъ, что оно всеобъемлюще. Пока какой-нибудь заблуждающійся человѣкъ, въ родѣ гр. Л. Толстаго, презирая все, хочетъ свести жизнь на какое-нибудь узкое дѣло, въ родѣ ручнаго труда, христіанство, съ безконечною ширью своихъ свѣтлыхъ взглядовъ, благословляетъ трудъ учителя, воина, врача, землепашца, ученаго, судьи, торговца, писателя, слуги, чиновника, ремесленника, адвоката, чернорабочаго, художника. Оно провозглашаетъ святымъ всякій честный трудъ и учитъ, какъ лучше всего его исполнить. Тому же училъ и отецъ Амвросій.

Если къ нему приходили люди и разсказывали, что ихъ семьи бѣднѣютъ, и надо подумать о томъ, какъ бы ихъ обезпечить, отецъ Амвросій не говорилъ: «Это не мое дѣло, я занимаюсь только душами.» Онъ весь начиналъ горѣть тѣмъ же желаніемъ, выслушивалъ всѣ предположенія, вникалъ, распрашивалъ, утверждалъ или дополнялъ то, что было задумано, или предлагалъ свое. А все, что благословлялъ отецъ Амвросій, не могло не удаться, потому что ему все было открыто.

Это громадное сочувствіе, благодатная способность принять чужое горе и нужду ближе своего — и поясняютъ все то значеніе, которое имѣлъ отецъ Амвросій для тѣхъ, кто его зналъ.

Среди общей холодности и равнодушія, при совершенномъ нежеланіи людей видѣть и чувствовать дальше собственнаго существа, многимъ трудно живется. Нуженъ человѣкъ, къ которому бы можно было сносить все, что волнуется въ душѣ, которому бы безъ утайки можно было открыть всѣ думы и надежды, довѣрить всякую тайну, — чтобъ стало легче и счастливѣе. И нужно, чтобъ это чувство было раздѣленное, чтобъ за вѣжливымъ словомъ не слышалось удивленія тому, что ищутъ участія, а чтобъ это участіе, котораго труднѣе всего добиться въ жизни, свѣтило во всякомъ звукѣ, во всякомъ движеніи. Нуженъ въ жизни сочувственный взоръ, ласковое слово, нужно сознаніе, что насъ любятъ и намъ вѣрятъ, нужно то, что въ мірѣ самое рѣдкое и самое великое сокровище — сердце внимательное. Такое сердце билось въ отцѣ Амвросіи. И, конечно, такіе люди какъ онъ не могутъ относиться съ презрѣніемъ ни къ чему, что входитъ въ жизнь ихъ ближнихъ.

Мелочей для отца Амвросія не существовало. Онъ зналъ, что все въ жизни имѣетъ свою цѣну и свои послѣдствія. Не было ни одного вопроса, на который бы онъ не отвѣтилъ съ неизмѣннымъ чувствомъ добра и участія.

Однажды остановила его баба, которая была нанята помѣщицей пасти индюшекъ. Индюшки у нея не жили, и барыня хотѣла ее разсчесть. «Батюшка — кричала она въ слезахъ — хоть ты помоги мнѣ. Силъ моихъ нѣтъ. Сама надъ ними не доѣдаю, пуще глазъ берегу — а колѣютъ онѣ. Согнать меня барыня хочетъ. Пожалѣй, родимый.» Присутствовавшіе тутъ смѣялись надъ ея глупостью, къ чему ей идти съ такимъ дѣломъ къ старцу. А батюшка ласково разспросилъ ее, какъ она ихъ кормитъ и далъ совѣтъ, какъ ихъ содержать иначе, благословилъ ее и простился. Тѣмъ же которые смѣялись надъ бабой, онъ замѣтилъ, что въ этихъ индюшкахъ вся ея жизнь. Индюшки у бабы перестали колѣть.

Такое совершенное пониманіе людей, такое умѣніе стать на ихъ точку происходило отъ той громадной любви, которую носилъ въ себѣ батюшка. Въ ту минуту, когда люди обращались къ нему, онъ отождествлялся съ ними — онъ бралъ въ себя все ихнее, все ихъ горе, всѣ страданія; только взамѣнъ ихъ недоумѣній, ихъ колеблющейся немощи онъ давалъ свое знающее прозорливое слово. Даже и среди обыкновенныхъ людей, гдѣ любятъ, тамъ легко понимаютъ. Любовь, которая одушевляла отца Амвросія — была та, которую заповѣдалъ своимъ ученикамъ Христосъ. Она многимъ отличается отъ того чувства, которое извѣстно въ міру. Въ ней не менѣе поэзіи, она такая же трогательная, но она шире, чище, и не имѣетъ конца.

Главное ея отличіе, что она все даетъ и ничего не просить. Въ тотъ часъ, когда она нужна, она сотворитъ величайшіе подвиги самопожертвованія, а потомъ молча отойдетъ, какъ только горе смягчилось туда, гдѣ новое горе. Апостолъ сказалъ: "любовь не ищетъ своего, " — своего, т.-е. и того, что принадлежитъ ей по праву, напримѣръ — довѣрія, воспоминанія.

Такъ было и съ батюшкой…

Онъ безконечно любилъ всякаго къ нему приходившаго, давалъ ему изъ себя все, что могъ, а o себѣ не думалъ. Ему, кажется, и на мысль не приходило, что онъ дѣлаетъ нѣчто такое, за что бы можно быть благодарнымъ. Сдѣлавъ свое дѣло, наставивъ человѣка, онъ успокоивался. Были люди, которые не слушались его — и дѣлали по своей волѣ; выходило плохо; тогда они возвращались къ батюшкѣ, и говорили: «вы сказали такъ, а мы сдѣлали иначе. Какъ теперь быть?»

Батюшка никогда не говорилъ, что такое недовѣріе оскорбительно, а жалѣлъ ихъ же, что у нихъ такъ плохо, и давалъ новый совѣтъ. Можно было на всѣ его попеченія отвѣчать самою возмутительною неблагодарностью и пользоваться вмѣстѣ съ этимъ его самымъ теплымъ участіемъ.

Въ міру любятъ людей, потому что они полезны или пріятны, любятъ для себя, а отецъ Амвросій любилъ, потому что они страдаютъ, потому что они грѣшны, противны людямъ, любилъ для нихъ. Если вообще онъ кого-нибудь отличалъ, такъ это тѣхъ, кого больше всего презираютъ въ міру — самыхъ закоренѣлыхъ грѣшниковъ, самыхъ непріятныхъ, тяжелыхъ нравомъ людей. Онъ находилъ даже, что для общаго удобства всего лучше, чтобъ они на немъ срывали свой нравъ. Много досаждала ему одна пренепріятная монахиня. Его спросили, какъ онъ ее выноситъ. Онъ съ удивленнымъ взоромъ отвѣчалъ: «Если здѣсь, гдѣ я стараюсь ее успокоить, ей все-таки такъ тяжело, каково ей будетъ тамъ, гдѣ всѣ ей будутъ перечить! Какъ же ее не терпѣть?»

Любовь отца Амвросія шла неразрывно съ его вѣрою. Онъ твердо и гордо вѣрилъ въ человѣка, въ его божественную душу. Онъ зналъ, что въ самомъ сильномъ искаженіи человѣческомъ, тамъ, гдѣ-то далеко лежитъ искра божественнаго дара, и эту искру чтилъ отецъ Амвросій. Какъ бы ни былъ грязенъ тотъ, кто говорилъ съ батюшкой, уже тѣмъ была велика его бесѣда, что она давала грѣшнику сознаніе, что святой старецъ смотритъ на него, какъ на равнаго, что, поэтому онъ не окончательно погибъ и можетъ возродиться. Онъ самымъ падшимъ людямъ подавалъ надежду и бодрость, и вѣру, что они могутъ стать на новый путь.

При такомъ отношеніи батюшки къ людямъ, они ему не умѣли отплачивать тою же любовью — не то чтобъ не хотѣли, а не могли по своему несовершенству.

Прежде всего до знакомства съ отцемъ Амвросіемъ очень многіе относились къ нему подозрительно. Понятіе объ истинномъ монашествѣ и о старчествѣ, такъ далеки отъ насъ, что многимъ казалось дикимъ, когда имъ совѣтовали ѣхать въ далекую Оптину, въ 70 отъ Калуги верстахъ, безпокойнаго пути на лошадяхъ, чтобъ видѣть какого-то стараго монаха. «Что съ нимъ можетъ быть общаго? Навѣрное, какой-нибудь лицемѣръ, который ищетъ славы. Знакомая удочка, да только попадутъ на нее одни простецы!» Такъ, многіе не хотѣли ѣхать въ Оптину и, для успокоенія cовѣсти, старались не вѣрить тому, что разсказывали объ отцѣ Амвросіи. Тѣ же, кто заѣзжали въ Оптину, начинали большею частію съ осужденія.

Батюшку раздирали на части; поэтому, иногда приходилось ждать, и отцу Амвросію на этотъ счетъ посылалось не одно колкое замѣчаніе. Въ Оптиной принято между монахами изъ смиренія предъ старцемъ становиться на колѣни. По доброй волѣ это дѣлаютъ и нѣкоторые міряне. Батюшка всегда приглашалъ садиться противъ него на стулъ, иногда упрашивалъ не стоять на колѣняхъ, а сколько насчетъ этого бывало нехорошихъ рѣчей! «Съ какой стати мнѣ предъ всякимъ монахомъ на колѣни становиться! Вотъ гдѣ ихъ смиреніе!» — "Точно кому-то было досадно, что люди идутъ къ хорошему старцу, и кто-то старался сѣять смуту. И когда приходила минута перваго свиданія, многіе смотрѣли на него съ недовольнымъ сердцемъ, со страстнымъ желаніемъ «разоблачить стараго монаха».

Батюшкѣ все и вездѣ было открыто. Если онъ видѣлъ людей совершенно равнодушныхъ, онъ старался кончить съ ними короткимъ, вѣжливымъ разговоромъ. Такіе люди отзывались о немъ «очень умный монахъ» — вообще нѣтъ ни одного человѣка изъ видѣвшихъ батюшку, который бы не: почувствовалъ къ нему уваженія.

Но иногда это недовѣріе разомъ разсѣивалось и уступало мѣсто самому теплому чувству.

Одна молодая дѣвушка изъ хорошей семьи съ большимъ образованіемъ, крѣпкой волею и цѣльною природой случайно попала къ отцу Амвросію, была имъ поражена, умолила его принять ее въ Шамардинъ и съ перваго шага вступила на путь великаго подвижничества. Ея мать пріѣхала вырвать изъ «этого ужаснаго монашескаго міра» свою дочь. Она съ негодованіемъ вошла къ батюшкѣ, съ грозными упреками на языкѣ. Батюшка предложилъ ей стулъ. Прошло нѣсколько минутъ разговора. Раздраженная мать, невольно, не понимая сама, что съ нею дѣлается, встаетъ со стула и опускается около старца на колѣни. Бесѣда длится. Въ скоромъ времени соединяется мать-монахиня съ дочерью-монахиней.

У батюшки въ лѣтній день множество народу. Одна молодая женщина, которую уговорили посѣтить батюшку, находится въ самомъ раздраженномъ состояніи, что ее заставляютъ ждать. Дверь широко отворяется, батюшка съ яснымъ лицомъ появляется на порогѣ и громко говоритъ: «Кто здѣсь не терпѣливые, пойдите ко мнѣ» — приближается къ молодой женщинѣ и ведетъ ее къ себѣ. Она становится частой гостьею Оптиной.

Одна сестра изъ большой помѣщичьей семьи часто ѣздитъ къ батюшкѣ и долго умоляетъ свою любимую сестру съ очень живымъ и нетерпѣливымъ характеромъ, ѣхать съ ней вмѣстѣ. Та соглашается, чтобъ доставить удовольствіе сестрѣ, но всю дорогу громко ворчитъ, а, сидя въ пріемной, чѣмъ-то возмущается. «Я не стану на колѣни, къ чему эти униженія» — она быстро ходитъ по комнатѣ изъ угла въ уголъ. Отворяется дверь, такъ что ее совсѣмъ закрываетъ въ ея углу, всѣ опускаются на колѣни — входитъ старецъ. Онъ прямо подходитъ къ двери, откидываетъ ее и весело спрашиваетъ: "Что это за великанъ тутъ стоитъ? — и шепоткомъ говоритъ молодой дѣвушкѣ: «это Вѣра — пришла смотрѣть лицемѣра!» Знакомство сдѣлано. Вѣра выходитъ замужъ, вдовѣетъ и возвращается подъ крылышко батюшки, въ Шамардинъ. Онъ часто напоминаетъ ей, какъ Вѣра пришла къ лицемѣру — и еще другую ея мысль, въ первые дни ихъ знакомства. Молодая дѣвушка зашла тогда въ лавку купить его портретъ. Ей сказали что его можно имѣть за 20 коп. «Боже мой, подумала она, какъ мало — я бы и много рублей дала. Какой батюшка дешевый».

Въ тотъ же день на общемъ благословеніи батюшка, проходя мимо нея, ласково взглянулъ, погладилъ по головкѣ и тихонько спросилъ: «Такъ батюшка дешевый, дешевый?»

Вотъ, батюшка ходитъ по скиту, опираясь на свою палочку. Много мужчинъ подходитъ къ нему; нѣсколько сзади идутъ келейники. Должностной монастырскій іеромонахъ подводитъ къ батюшкѣ двухъ молодыхъ людей. Они очень хорошо одѣты и имѣютъ очень воспитанный видъ. Старшій совершенно равнодушенъ къ православію. Другой — довольно вѣрующій: ему нравятся хорошія церкви, московскій Кремль, въ который онъ всегда завернетъ, когда весною и осенью ѣдетъ изъ деревни въ Петербургъ — и стихи Хомякова. Одному до отца Амвросія нѣтъ дѣла, а другой почему-то очень осуждалъ его, когда о немъ разсказывали, а теперь очень недоволенъ, что нѣсколько дней подрядъ старецъ не могъ принять ихъ. Онъ усиленно слѣдитъ за старцемъ и старается отгадать, что это за человѣкъ. Іеромонахъ называетъ батюшкѣ тѣхъ, съ кѣмъ они пріѣхали и проситъ благословить ихъ. Батюшка скоро, не глядя, благословляетъ и идетъ дальше. Нѣсколько мужиковъ изъ дальней губерніи поджидаютъ его. «Мы къ тебѣ съ поклономъ — говорятъ они: прослышали, что у тебя ножки болятъ — вотъ тебѣ мягкіе сапожки сдѣлали — носи на здоровье». Батюшка беретъ ихъ сапоги и говоритъ съ каждымъ. А второй изъ молодыхъ людей все это видитъ. И вдругъ ему представилась трудная жизнь этого старика и всѣ чужія бремена, которыя онъ поднялъ, и вѣра, съ которою на него смотрятъ всѣ эти люди, и любовь мужиковъ, принесшихъ ему сапожки — и сомнѣнія, лежавшія камнемъ на сердцѣ, ушли. Богъ знаетъ, почему ему вспомнилась дѣтская, и мать у его кроватки, и иконы, и лампада — и что-то мелькнуло ему въ батюшкѣ общее съ этими воспоминаніями. Онъ опять близъ батюшки и робко проситъ. «Батюшка, благословите меня!» Батюшка обертывается, весело смотритъ на него и начинаетъ съ нимъ говорить о его ученіи и жизни. Онъ всю дорогу думаетъ о батюшкѣ — и на слѣдующее лѣто самъ возвращается къ нему.

Приходитъ къ отцу Амвросію измученный человѣкъ, потерявшій всѣ устои и не отыскавшій цѣли жизни. Онъ искалъ ее въ общинномъ трудѣ, въ бесѣдѣ Толстого — и отовсюду бѣжалъ. Онъ говоритъ батюшкѣ, что пришелъ посмотрѣть. «Что жъ — смотрите!» Батюшка встаетъ со своей кроватки, выпрямляется во весь ростъ и вглядывается въ человѣка своимъ яснымъ взоромъ. И отъ этого взора какое-то тепло, что-то похожее на примиреніе льется въ наболѣвшую душу. Невѣрующій поселяется близъ батюшки, и всякій день ведетъ съ нимъ долгую бесѣду: онъ хочетъ вѣры, но еще не можетъ вѣровать. Проходитъ много мѣсяцевъ. Въ одно утро онъ говоритъ батюшкѣ. «Я увѣровалъ».

Конечно, съ людьми болѣе сложными и тонкими батюшкѣ было больше хлопотъ, и отъ нихъ онъ принималъ больше огорченій. Одинъ очень искренній и добросовѣстный монахъ, въ міру имѣвшій высокую ученую степень, удивлялся тому, какъ при всей своей любви къ батюшкѣ, онъ нехорошо съ нимъ обращался. Онъ зналъ, что къ старцу ѣздятъ люди за тысячу верстъ и цѣлыми днями ждутъ сказать ему нѣсколько словъ, а самъ приходилъ къ батюшкѣ, не приготовивъ того, о чемъ его спросить и объявлялъ: «Хотѣлъ я вамъ, батюшка, что-то сказать, да забылъ». Старецъ посовѣтовалъ записывать вопросы заранѣе, но онъ все продолжалъ ходить къ нему зря и разъ сказалъ, точно слагая вину на старца: «Вижу я, батюшка, что все мы съ вами говоримъ, не приготовившись» — «Ну что жъ, отвѣчалъ батюшка, не можешь готовиться, ходи такъ». А въ другой разъ онъ вымолвилъ. «Мнѣ кажется, что я хожу къ вамъ безъ пользы». Батюшка тихо отвѣчалъ: — «А все-таки ходи». Много приходилось терпѣть отцу Амвросію отъ своеволія. Онъ всякому давалъ самый лучшій совѣтъ. Такъ какъ въ будущемъ ему было открыто многое, то онъ могъ говорить: «Это дѣлайте, а этого не дѣлайте!» — и такъ онъ всегда поступалъ — всякій шагъ одобрялъ или измѣнялъ или вовсе отсовѣтовалъ. Но тутъ происходили такіе разговоры: «Вы, батюшка, сказали такъ, а это мнѣ не нравится. Благословите такъ, какъ я придумалъ. Отчего вы не хотите благословить? Я по вашему не хочу, я по моему».