Пушкин и журнальная полемика его времени (Гиппиус) — ДО

I.

Пушкинъ, писатель свободнаго и простодушнаго характера, высшихъ способностей, высшихъ побужденій и глубокаго пониманія, сознававшій свое призваніе и великія силы своего народа, жилъ въ средѣ бездушной, холодной и завистливой. «Не вынесла душа поэта позора мелочныхъ обидъ»… Но эти обиды наносилъ ему не только свѣтъ, которому было и мало дѣла до его поэтическихъ способностей, — обиды наносили и современные ему писатели, та литература, которой онъ служилъ. Поэтъ вступилъ въ борьбу со своими обидчиками. Поэтому исторія этой борьбы является вдвойнѣ важной, освѣщая и ту среду, въ которой поэтъ дѣйствовалъ, и всѣ, даже частныя отношенія, которыми поэтъ считалъ нужнымъ пользоваться для борьбы съ «чернью».

Отношенія Пушкина къ публикѣ, его непонимавшей, выраженныя въ стихотвореніи «Чернь», ставятся акад. Майковымъ на совершенно реальную почву, именно въ томъ смыслѣ, что поэтъ не выражаетъ въ немъ принципіальнаго презрѣнія къ публикѣ. «О „Черни“ у насъ много писано; ее толковали на разные лады. Но, кажется, главною ошибкою большинства критиковъ было то, что они искали въ пушкинскомъ стихотвореніи то, чего и не думалъ давать авуоръ, именно — искали цѣльной, художественной теоріи, и, объяснивъ по-своему найденное, одни одобряли мысль поэта, другіе осуждали ее. Чтобы не выйти изъ предѣловъ мысли, намѣченныхъ авторомъ „Черни“, слѣдуетъ прежде всего, имѣть въ виду, что въ рукописи эта піеса была названа Ямбомъ по примѣру Ямбовъ Анд. Шенье, т. е. тѣхъ произведеній, въ которыхъ столь любимый Пушкинымъ французскій поэтъ бросалъ укоры и обличенія своимъ обезумѣвшимъ современникамъ. Тотъ же смыслъ жестокой сатиры имѣетъ и „Чернь“ русскаго поэта… Не можетъ подлежать сомнѣнію, что стихотвореніе „Чернь“ есть именно отвѣтъ его непризнаннымъ лицемѣрнымъ судьямъ, какъ въ обществѣ, такъ и въ журналистикѣ. Что Пушкинъ обращался въ немъ не къ народной черни, а къ пустой свѣтской толпѣ, это видно, между прочимъ, изъ любопытнаго разсказа Шевырева о чтеніи стихотворенія самимъ авторомъ въ салонѣ кн. З. А. Волконской». Страховъ первый поставилъ именно такимъ образомъ вопросъ объ отношеніи Пушкина къ народу: выраженія презрѣнія были вызваны обидами; съ обычной своей прозорливостью критикъ разрѣшаетъ давнее заблужденіе (граничившее иногда съ клеветой на великаго писателя) — почти безъ остатка. «Начиная съ 1826 г. — говоритъ Страховъ — у Пушкина является цѣлый рядъ произведеній, тема которыхъ значеніе поэта, его достоинство, его отношеніе къ окружающей жизни»… Этотъ рядъ начинается съ «Пророка», гдѣ поэтъ выразилъ сознаніе своей великой силы и значенія. «Это сознаніе своего важнаго значенія не покидало Пушкина до конца; но странно! чѣмъ дальше мы идемъ въ его жизни, тѣмъ сильнѣе нападаетъ на него какое-то безпокойство и смущеніе. Его окружаетъ какая-то загадка, которую онъ не можетъ понять, его что-то тревожитъ глубоко и болѣзненно.... Разсказываютъ, что въ послѣдніе годы жизни Пушкина, т.-е. въ годы полнаго расцвѣта его поэзіи и полнаго сознанія этого расцвѣта, масса читателей все больше и больше къ нему охладѣвала». Началось разъединеніе, борьба между сознаніемъ своихъ способностей и холодностью публики. "Сначала поэтъ, очевидно, старался уйти отъ борьбы въ высокомѣріе и презрѣніе къ своимъ читателямъ… Но такое равнодушное и гордое отношеніе къ читателямъ, очевидно, не было въ натурѣ Пушкина… Въ музыкѣ его стиховъ скоро послышались звуки боли и печали… Сначала поэтъ все еще хочетъ казаться гордымъ и презирающимъ; но уже видно, что онъ старается въ чемъ-то утѣшить себя, устранить отъ себя какія-то несбывшіяся желанія. «Поэтъ, не дорожи любовію народной!» Такъ начинается сонетъ. Этотъ совѣтъ, обращенный къ самому себѣ, показываетъ только, какія желанія жили въ душѣ поэта. Имъ, очевидно, обладало высокое честолюбіе: ему хотѣлось любви народной! Но, чувствуя вокругъ себя холодъ и равнодушіе я, однако же. твердо вѣря въ свое призваніе, онъ прибѣгаетъ къ гордому совѣту: "Поэтъ, не дорожи любовію народной! Были, однако же, минуты, когда онъ побѣждалъ свое уныніе, когда онъ тверже вѣрилъ въ себя, и тогда первой его мыслью была эта самая народная любовь. Такъ, когда онъ воображалъ свой памятникъ, онъ надѣялся, что «къ нему не зарастетъ народная тропа». Здѣсь своей высшею наградой, своимъ лучшимъ утѣшеніемъ онъ считаетъ память и любовь народа: «Слухъ обо мнѣ пройдетъ по всей Руси великой, и назоветъ меня всякъ сущій въ ней языкъ… И долго буду тѣмъ любезенъ я народу, что чувства добрыя я лирой пробуждалъ». Не изъ вліянія шеллингіанства, но "прямо изъ своей собственной жизни онъ вынесъ горькую необходимость уединиться отъ народа, такъ или иначе перенести его равнодушіе и остаться самимъ съ собой. Съ нимъ случилось то самое, что онъ вообще предвѣщалъ поэту: «восторженныхъ похвалъ пройдетъ минутный шумъ, услышишь судъ глупца и смѣхъ толпы холодной». И такъ, вотъ причина: его судили глупцы, толпа отвѣчала на его рѣчи холоднымъ смѣхомъ. Ничѣмъ не могъ онъ побѣдить холодности толпы, ничѣмъ не могъ измѣнить мнѣнія глупцовъ. Поэтому и въ «Памятникѣ» онъ гордо успокоиваетъ себя: «И не оспаривай глупца». Своихъ судей онъ называетъ глупцами, своихъ читателей вообще — холодною толпою. Но эти жесткія слова у него вырвались какъ будто невольно; онъ никакъ не могъ смотрѣть хладнокровно, равнодушно на «тупую чернь». Чувствуя въ душѣ гнѣвъ или скорѣе горечь, онъ самъ старается успокоиться, онъ говоритъ себѣ: «но ты останься твердъ, спокоенъ»… Вы думаете, это — величавое спокойствіе, высокомѣрное вознесеніе себя надъ другими? О, нѣтъ! Но ты останься твердъ, спокоенъ и угрюмъ! Угрюмъ! При всѣхъ утѣшеніяхъ самому себѣ, онъ чувствуетъ однако же, что не можетъ не быть угрюмымъ. — «Ты царь; живи одинъ!» говоритъ онъ самъ себѣ, а между тѣмъ, не смотря на то, что въ немъ такъ живо чувство своего царственнаго величія, онъ остается печальнымъ, угрюмымъ, ему тяжело жить одному, тяжело безъ сочувствія. «Это безпокойное болѣзненное отношеніе къ публикѣ Пушкинъ воплотилъ, по мнѣнію критика, въ „Импровизаторѣ-итальянцѣ“. Въ лицѣ бѣднаго итальянца, въ душѣ которого скрытымъ огнемъ горитъ божественное вдохновеніе, Пушкинъ выразилъ и другую черту своихъ воззрѣній на поэта; такимъ образомъ, это лицо пушкинскаго разсказа имѣетъ біографическое значеніе, на ряду съ многими другими лицами его созданій. Но есть еще лицо, которое носитѣна себѣ уже слишкомъ явно, безспорно, черты характера и отношеній самого поэта: это — Чарскій. Извѣстно начало разсказа. Чарскій былъ поэтъ, но стыдился своего прозвища поэта; онъ скрывалъ родъ своихъ занятій, желая быть вполнѣ независимымъ: званіе же поэта налагало на него обязательства и ставило его въ извѣстную зависимость отъ публики. Онъ старался жить и держать себя вполнѣ частнымъ человѣкомъ; велъ жизнь пустую и разсѣянную, ничѣмъ не отличался отъ другихъ вкусами и привычками. Однако, страсть его къ творчеству была неодолима; въ очеркѣ повторены всѣ біографическія черты: „мой пріятель былъ самый простой и обыкновенный человѣкъ, хотя и стихотворецъ“; когда на него находила „такая дрянь“ (т.-е. вдохновеніе), онъ запирался почти на цѣлый мѣсяцъ, большей частью осенью». Здѣсь раздвоеніе поэта доведено до послѣдней степени, и трудно сомнѣваться, что оно возникло, въ такой степени, въ душѣ поэта изъ тѣхъ самыхъ обстоятельствъ, на которыя указано Страховымъ. Поэтъ добровольно отказывается отъ своей популярности, и не потому, что онъ не желалъ славы, но потому, что мечталъ о дѣйствительной высокой, народной славѣ. «Что слава? горько воскликнулъ онъ однажды — шепотъ ли чтеца, гоненье ль низкаго невѣжды иль одобреніе глупца?…» Все это почти дословно осуществилось въ судьбѣ самого поэта. Кто создавалъ славу Пушкина? Три стана создавали эту славу: публика, журналисты и друзья, также писатели. Публика могла выражать себя въ «шепотѣ чтеца», друзья, т.-е. Жуковскій, Вяземскій, Плетневъ, Дельвигъ не много сдѣлали для этой славы: они мало и рѣдко говорили въ печати о Пушкинѣ; такимъ образомъ, и они большей частью ограничивались однимъ «шепотомъ чтеца». Журналисты же одобряли и гнали; и дѣйствительно, не много ума было въ ихъ одобреніяхъ, не много сдѣлала современная Пушкину критика для уясненія истиннаго духа его созданій: гоненіе на великаго поэта, конечно, было и невѣжественно, и низко. Пушкинъ, сознавшій свою силу, достоинство и значеніе, долженъ былъ относиться отрицательно къ сужденіямъ современной ему критики. Онъ не чувствовалъ къ ней простого уваженія, тѣмъ болѣе, когда она обнаруживала иногда побужденія не только чуждыя литературѣ, но нравственно непозволительныя. Пушкинъ говоритъ объ отношеніяхъ своего героя къ современнымъ литераторамъ въ такихъ пренебрежительныхъ выраженіяхъ: «Онъ не любилъ общества своей братьи-литераторовъ. Онъ, кромѣ весьма немногихъ, находилъ въ нихъ слишкомъ много притязаній, у однихъ на колкость ума, у другихъ на пылкость воображенія, у третьихъ на чувствительность, у четвертыхъ на меланхолію…

…Иные казались ему скучными по своей глупости; другіе несносными по своему тону; третьи гадкими по своей подлости; четвертые опасными по своему двойному ремеслу, вообще слишкомъ самолюбивыми и занятыми исключительно собою, да своими сочиненіями». Кромѣ всѣхъ недостатковъ своихъ, они не имѣли никакого благородства и скромности. Такіе-то люди судили и гнали поэта. Характеристика немного преувеличена; дальше приводимыя мною матеріалы ее освѣтятъ въ мѣрѣ ея дѣйствительнаго значенія. Они укажутъ и на то, что не изъ аристократической спеси отдалялся отъ журналистовъ Пушкинъ; болѣе того, что никакой собственно спеси въ Пушкинѣ и не было.» Когда поднялось на него гоненіе, онъ не сохранилъ даже спокойствія «пророка», но раздраженно, человѣческимъ возмущеніемъ отвѣтилъ на гоненія; когда сталъ замѣчать, какъ широко и полновластно распространяется вліяніе невѣжественныхъ и низкихъ людей на тотъ народъ, которому онъ хотѣлъ служить своимъ поэтическимъ откровеніемъ, онъ взялся за оружіе общественнаго «бойца и упрекалъ тѣхъ писателей, которые считали это предосудительнымъ для аристократическаго достоинства. На этотъ отвѣтъ отвѣтили ему еще сильнѣйшимъ гоненіемъ; разница въ общественныхъ убѣжденіяхъ все болѣе обостряла борьбу; враги пользовались и клеветой, и доносами: послѣднее слово во всякомъ случаѣ оставалось за ними. Но и тогда, когда вопросы не выходили изъ области чисто литературной, критика пользовалась всѣми средствами развѣнчанія и униженія поэта, его творчества. Таково было положеніе Пушкина въ журналистикѣ около 30 года, когда начала издаваться „Лит. Газета“. Въ журналѣ своего друга поэтъ рѣшилъ выступить какъ публицистическій критикъ. Это положеніе подорвало окончательно его авторитетъ. Когда поэтъ самъ сталъ задѣвать своихъ враговъ, они уже совершенно перестали стѣсняться средствами.

Три врага шли одинъ за другимъ, ссылаясь одинъ на другого. Первый изъ нихъ Надеждинъ, появившійся въ литературѣ въ 1828 г. на сѣромъ фонѣ литературнаго старовѣрія Каченовскаго и предъявившій русской литературѣ новыя высшія требованія, которымъ великій поэтъ, по убѣжденіямъ новаго критика, не удовлетворялъ. Надеждинъ стоялъ на чисто литературной почвѣ, два другіе противника Пушкина перешли на почву общественныхъ пристрастій и личныхъ счетовъ: одинъ былъ призванный журнальный боецъ, другой низкій журнальный плутъ: такимъ образомъ составляли они странный, сомнительный союзъ. Въ лѣтописяхъ русской жизни едва ли найдется что-нибудь болѣе тяжелое, чѣмъ статьи Надеждина о Пушкинѣ. Мы привыкли осуждать до униженія Булгарина, между тѣмъ невозможно и сравнивать сознательную дѣятельность просвѣщеннѣйшаго критика и темное ремесло журналиста, руководимаго однимъ разсчетомъ и страстями; одинъ былъ видный исключительныхъ способностей профессоръ и писатель, другой былъ страшенъ лишь по своимъ литературно-торговымъ способностямъ и огромному вліянію на общество, осужденное имѣть одну булгаринскую газету. Его литературныя критики никого не трогали. Его враждебныя отношенія къ Пушкину начались собственно съ недоразумѣнія, которое было обращено Булгаринымъ въ гоненіе на поэта; послѣдній, въ свою очередь, воспользовался этимъ недоразумѣніемъ, чтобы вступить въ борьбу съ огромнымъ вліяніемъ журналиста, вносившимъ пошлость въ литературную и общественную жизнь. Другое дѣло — Надеждинъ. Прежде всего онъ продолжалъ Каченовскаго: онъ появился въ его журналѣ и сталъ писать ему въ тонъ. Но Каченовскій былъ „тупъ и скученъ“, Каченовскаго презирало новое поколѣніе писателей. Надеждинъ выступилъ во всеоружіи моднаго образованія и точно опредѣленной идеи. Онъ поднялъ гоненіе на Пушкина не за одни грубыя выраженія, не за разрывъ съ классицизмомъ и отклоненіе отъ всѣхъ почтенныхъ дѣдовскихъ правилъ, какъ прежняя критика „Вѣст. Европы“. Оружіе Надеждина было острѣе: онъ предъявилъ русской литературѣ требованіе идейности и, приложивъ къ творчеству поэта эту новую мѣрку, не -нашелъ въ немъ присутствіе идеи. Это было дѣйствительно обидой. Начались издѣвательства, которыя намъ кажутся теперь возмутительными потому, что мы видимъ въ созданіяхъ нашего великаго поэта не только присутствіе идей, но живую идейную глубину. Надеждинъ сталъ безъ пощады повторять, что онъ видитъ въ талантѣ поэта одну внѣшнюю изобразительную способность и живую насмѣшливость, „пародіальный геній“.

Надеждинъ имѣлъ роковой порокъ: онъ не имѣлъ чувства х мѣры, не имѣлъ вкуса, поэтому онъ во всякомъ случаѣ не могъ быть истиннымъ литературнымъ критикомъ. Онъ былъ теоретикъ и его теоретическія разсужденія имѣли твердую и опредѣленную почву; съ этимъ онъ подошелъ и къ русской литературѣ и поставилъ ей требованіе идейности: — здѣсь его заслуга. Но отсутствіе вкуса закрывало ему глаза на смыслъ пушкинскаго творчества: — здѣсь его слабость. Отсутствіе вкуса въ немъ было изумительно. Оно было конечно виной и его безвкусныхъ критическихъ діалоговъ, иногда болѣе похожихъ на бредъ, чѣмъ на литературный разговоръ. Повидимому, онъ самъ увлекался, своимъ дурнымъ краснорѣчіемъ и тупыми шутками, которыя нравились его неразборчивому вкусу. Все это писалось особеннымъ напряженнымъ и вычурнымъ стилемъ, языкомъ смѣшаннымъ изъ славянскихъ реченій и философскихъ терминовъ. Наконецъ, въ дѣятельности Надеждина отмѣчаютъ черту, разъясняющую недоумѣніе, которое производятъ его первыя статьи, съ ихъ разнузданнымъ образомъ выраженія и стилемъ, но зато) и совершенно подозрительную въ нравственномъ смыслѣ. Вы: ступивъ въ журналѣ Каченовскаго, онъ писалъ въ согласіи съ его вкусами и убѣжденіями; разставшись» съ нимъ, онъ измѣнился вполнѣ; разница бросалась въ глаза и современникамъ; перемѣнился не только стиль на болѣе благородный и отчетливый, но и самыя отношенія. До 30 года, года прекращенія «Вѣст. Европы», онъ былъ открытымъ врагомъ Пушкина; съ 31 г., выступивъ въ своемъ "Телескопѣ, поднялъ голосъ за Пушкина; такимъ образомъ можно подозрѣвать, что онъ былъ не вполнѣ искрененъ на страницахъ «Вѣст. Европы». На эту; неискренность указываетъ еще Кс. Полевой. «Надеждинъ явился; въ Москву съ цѣлью получить мѣсто профессора и нуждался въ чьемъ-нибудь ходатайствѣ за свою диссертацію; разгадавъ характеръ Каченовскаго, онъ притворился его приверженцемъ. Каченовскій же давно злобствовалъ противъ Пушкина за его сочиненія, которыхъ не цѣнилъ, и больше всего за эпиграммы, но по слабости здоровья не могъ выступать журнальнымъ борцомъ. „ Надеждинъ предложилъ ему свои услуги и поднялъ свое гоненіе“… „Сначала мы думали — свидѣтельствуетъ Полевой“ — что подъ завѣсой новаго псевдонима пишетъ самъ Каченовскій: такъ умѣлъ Надеждинъ перенять у него взгляды, мнѣнія и даже слогъ». Но диссертація прошла въ факультетѣ, «Вѣст. Европы» палъ, Надеждинъ выступилъ самостоятельно и здѣсь измѣнилъ себѣ — тому Никодиму Недоумкѣ, которымъ онъ выступалъ въ «Вѣст. Европы». Біографъ Погодина склоняется къ убѣжденію Полевого, «не имѣя духа» говорить о «возмутительной критикѣ» безъ глубокаго негодованія. Но такое обвиненіе, устраняющее присутствіе всякаго серьезнаго убѣжденія въ обличительно-критическихъ статьяхъ Недоумки, должно быть ограничено. Правда, основавъ свой «Телескопъ», Надеждинъ сразу призналъ значеніе «Бориса Годунова», между тѣмъ какъ въ «Вѣсг. Европы» совѣтовалъ его сжечь. Но, вопервыхъ, Надеждинъ и раньше относился къ Пушкину не совершенно отрицательно, признавая въ немъ лишь яркаго жанриста, безъ всякой глубины и высоты полета, — эта мысль слишкомъ очевидно проходитъ во всѣхъ статьяхъ Недоумки наряду съ другими излюбленными теоретическими и обличительными мыслями критика; во-вторыхъ, въ новомъ журналѣ онъ отрекся отъ развѣнчиванія лишь «Бориса Годунова», а это не было собственно въ прямомъ противорѣчіи съ прежними взглядами критика на поэта. «Борисъ Годуновъ» вызвалъ подобную же перемѣну въ отношеніяхъ къ пушкинскому творчеству и въ другомъ шеллингіанцѣ — Веневитиновѣ. Всѣ шеллингіанцы сходились на томъ, что въ своей трагедіи поэтъ сдѣлалъ рѣшительное сближеніе съ народностью. Народность была точкой опоры и Надеждина. Критики «Моск. Вѣст.» были, конечно, тоньше и разборчивѣе, они разгадали и въ «Полтавѣ» начало новаго періода; но они слышали уже трагедію, когда судили о "Полтавѣ. Кромѣ того и Веневитиновъ, несмотря на свою тонкость, не понялъ первой главы «Онѣгина», перенеся подражаніе съ героя на писателя. Когда же появились первыя выходки Надеждина, одинъ изъ друзей и приверженцевъ Пушкина — Погодинъ писалъ Шевыреву. «Надеждинъ вооружился противъ Пушкина и говорилъ много дѣла между прочимъ, хотя и семинарскимъ тономъ». Въ виду всѣхъ этихъ соображеній и должно заключить, что Надеждинъ, сотрудничая въ «Вѣст. Европы», могъ заискивать у Каченовскаго и для того усилить свое отрицательнее отношеніе къ направленію пушкинскаго творчества и въ усердіи или въ увлеченіи и не замѣтить, не признать народности въ «Полтавѣ» и даже предложить сжечь трагедію, которая ему нравилась; только отъ послѣдняго предложенія и отрекся Надеждинъ въ «Телескопѣ», повторивъ, что онъ никогда не отрицалъ огромнаго таланта Пушкина, предъявлялъ ему лишь высшія требованія.

Появленію статей Надеждина предшествовала непріязненная статья въ «Атенеѣ», о которой самъ поэтъ вспоминалъ именно въ этомъ смыслѣ. Это былъ отзывъ о 4 и 5 главахъ «Онѣгина»; критикъ писалъ: «Прошло, кажется, счастливое время, когда критикъ, разсматривая какое-нибудь стихотвореніе, развертывалъ благоговѣйно курсъ Піитики, отыскивалъ родъ и видъ, къ которому сочиненіе по названію принадлежало, сличалъ правила съ произведеніемъ и, по количеству точекъ соприкосновенія, произносилъ приговоръ свой. Въ нашъ вѣкъ работа критика сдѣлалась труднѣе: онъ часто имѣетъ дѣло съ такимъ сочиненіемъ, о которомъ ни авторъ не можетъ дать отчета, почему оно такъ написано, ни читатель — объяснить себѣ, почему оно ему нравится. Названіе романтическое выручаетъ стихотвореніе отъ всѣхъ притязаній здраваго смысла и законныхъ требованій вкуса… По изданнымъ пяти главамъ „Онѣгина“, конечно, мы не въ правѣ еще заключить о качествѣ плана цѣлаго; но можемъ видѣть качество характеровъ, выведенныхъ для дѣйствія, и способъ, какъ это дѣйствіе раскрывается… Какіе характеры созданы въ „Онѣгинѣ“? Евгеній избалованный, вѣтренный… читаетъ предлинное наставленіе Татьянѣ, въ которомъ нѣтъ и тѣни языка разговорнаго. Катонъ съ одной сестрой, онъ въ то же время Ольгѣ, невѣстѣ своего пріятеля „…наклонясь шепчетъ нѣжно какой-то пошлый мадригалъ и руку жметъ“. Тихій, мечтательный Ленскій за то, что другъ его провальсировалъ лишній разъ съ его невѣстой „выходитъ съ нимъ на дуэль“. Безстрастная Ольга, помолвленная за Ленскаго, послѣ того, какъ „Владиміръ сладостной неволѣ предался полною душой и пр.“, наканунѣ почти свадьбы, при первой ласкѣ Онѣгина, забываетъ жениха… Печальная Татьяна, разъ и то мелькомъ, видѣвши молодого мужчину, пишетъ ему, спустя полгода, самое жалкое письмо, увѣряя, что Онѣгинъ посланъ ей Богомъ! Естественно ли все это? Нѣтъ характеровъ: нѣтъ и дѣйствія. Легкомысленная только любовь Татьяны оживляетъ нѣсколько оное. Отъ этого и эти двѣ главы, подобно предшествовавшимъ, сбиваются просто на описаніе то особы Онѣгина, то утомительныхъ подробностей деревенской жизни его, то занятій Ленскаго, то опять авторъ принимается за характеръ Татьяны, хотя объ ней слишкомъ ужъ много было толковапо и во второй главѣ, то возвращается къ природѣ: описываетъ осень, зиму. Отъ этого такая говорливость у него; такъ много замѣтныхъ повтореній» и пр. пр. Статья кончается мелочными придирками къ ошибкамъ въ языкѣ и къ отдѣльнымъ мыслямъ «и сотня другихъ мелочей, которыя такъ заживо цѣпляютъ людей, учившихся по старымъ грамматикамъ» (заключительныя слова статьи). Въ этой статьѣ какъ будто пробудился духъ первыхъ нападеній на Пушкина. Но, въ сравненіи съ обличеніями Надеждина, она кажется дѣтскимъ лепетомъ.

Въ статьяхъ Надеждина въ Вѣст. Европы" можно выдѣлить общія литературныя требованія, предъявленныя критикомъ, и обличенія Пушкина, какъ крупнаго таланта, не удовлетворявшаго этимъ требованіямъ. Первая статья его появилась въ «Вѣст. Европы» въ 1828 г. № 21 и 22: — Литературныя опасенія за будущій годъ; вторая — въ 1829 г. № 1 и 2: — Сонмище нигилистовъ. Это статьи довольно общаго характера, лишь намекающія на Пушкина, но въ нихъ выражены всѣ основы Надеждинской критики. Первая представлена въ разговорѣ автора съ «Тлѣнскимъ». На романтическія представленія о творческомъ геніи своего собесѣдника, воспитаннаго на «нѣмецкихъ эсѳетическихъ теоріяхъ», авторъ отвѣчаетъ: «Потрудись указать мнѣ въ толпѣ безчисленныхъ метеоровъ, возгорающихся и блуждающихъ въ нашей литературной атмосферѣ, хоть одинъ, въ коемъ бы открывалось сіе таинственное пареніе генія въ горнюю страну вѣчныхъ идеаловъ, о которомъ прожужжали намъ всѣ уши велеумные журналисты съ братіей?.. По сю пору близорукій взоръ мой, преслѣдуя неизслѣдимыя орбиты хвостатыхъ и безхвостыхъ кометъ, кружащихся на нашемъ небосклонѣ, сквозь сбивающій ихъ чадъ, могъ различить только одно, что всѣ онѣ влекутся силою собственнаго тяготѣнія въ туманную бездну пустоты или въ оный, созданный гигантской фантазіей Байрона страшный хаосъ»… «Поэзія есть не что иное, какъ величайшее самоизступленіе, есть безуміе — возражаетъ Тлѣнскій — отсутствіе связи порядка и цѣли въ новой поэзіи принадлежитъ природѣ»… — Ты провозглашаешь природу образцомъ безсвязія, безпорядка, безцѣльности — продолжаетъ свою рѣчь критикъ — потому, что взоръ твой не силенъ подвести безпредѣльную полноту ея подъ одинъ всеобъемлющій пунктъ зрѣнія. Между тѣмъ въ природѣ «въ дольнемъ мірѣ» великая гармонія; ея слышалъ еще «тонкій слухъ Пиѳагора»… Дѣло искусства подслушивать таинственные отголоски сей вѣчной гармоніи и представлять ихъ внятными для нашего слуха въ согласныхъ риѳмическихъ аккордахъ. Это должно составлять первоначальную и существенную тему всякой поэзіи… Отъ чего мраморъ, одушевленный подъ рѣзцомъ Фидіевъ и Лусшповъ, расширяетъ души зрителей сладкимъ восторгомъ?.. Отъ того, что рука художника, совокупивъ въ немъ различныя черты, коихъ союзъ неощутителенъ въ природѣ, освѣтила ихъ магическимъ свѣтомъ, пробуждающимъ предъощущеніе ихъ внутренняго сокровеннаго единства!.. И чѣмъ легче, чѣмъ свободнѣе душа наша подразумѣваетъ сіе единство, тѣмъ совершеннѣе произведеніе! Это-то называется на мустическомъ языкѣ Нѣмецкихъ эсѳетиковъ идеализированіемъ или твореніемъ по идеаламъ!.. Идеалъ у нихъ означаетъ фантастическую цѣлость идеи, воплощаемой художникомъ въ его творческомъ произведеніи. — Теперь спрашиваю тебя: замѣчательно ли подобное возвышенное идеализированіе въ хламѣ мелочныхъ ормемованныхъ блестюшекъ, засоривающихъ безпрестанно Парнасъ нашъ?… Имѣютъ ли многіе изъ записныхъ писакъ нашихъ, бредящихъ безпрестанно идеалами, хотя малѣйшее предощущеніе объ нихъ въ то время, когда разрождаются безъ всякихъ болѣзней и трудовъ недоношенными своими произведеніями?.. Сіи маленькія желтенькія, синенькія и зелененькія поемки, составляющія теперь главный піитическій приплодъ нашъ несмотря на щеголеватую наружность, въ коей онѣ обыкновенно являются не суть ли только эфемерные призраки, возникающіе изъ ничего и для ничего по прихотямъ зѣвающей отъ бездѣлья фантазіи?.. Это и не удивительно! льзя ли ожидать чего-нибудь дѣльнаго, связнаго и цѣльнаго отъ произведеній, являющихся рапсодическими клочками, сшитыми кое-какъ на живую нитку, и свѣтящихся насквозь отъ множества — ни то искусственныхъ, ни то естественныхъ — скважинъ и щелей, нисколько не затыкаемыхъ безчисленными тире и точками? Не безсовѣстно ли требовать отъ творенія единства и сообразности съ идеей, когда самъ творецъ не имѣетъ часто въ головѣ яснаго и опредѣленнаго понятія о томъ, что онъ хочетъ писать, а просто пишетъ то, что на умъ взбредетъ? Таковы-то едва ли не всѣ нынѣшнія піитическія произведенія, въ коихъ услужливые журналисты усиливаются открывать таинственное стремленіе въ страну идеаловъ". Въ № 22 (продолженіе) на вопросъ собесѣдника: «ты, конечно, читалъ новую поэму Залетина — Евгеній Четвертинскій?» критикъ раздраженно отвѣчаетъ: «Признаюсь, Богъ еще миловалъ!.. Меня и такъ уже тошнитъ съ этихъ Евгеніевъ, которыхъ по справедливости надлежало бы назвать Какогеніями или выродками добраго вкуса»… — Совѣтую тебѣ прочесть новую поэму со вниманіемъ и безъ предубѣжденія — возражаетъ собесѣдникъ. — "Нечего читать, любезный! видно сову по полету и ворону по перьямъ. О бѣдная, бѣдная наша поэзія! Долго ли будетъ ей скитаться по Нерчинскимъ острогамъ, цыганскимъ шатрамъ и разбойничьимъ вертепамъ? Неужели къ области ея ислючительно принадлежатъ однѣ мрачныя сцены распутства, ожесточенія и злодѣйства?.. Что за рѣшительная антипатія ко всему доброму, свѣтлому, мелодическому, радующему и возвышающему душу?.. Вотъ предметы поэзіи! великіе подвиги и невинныя наслажденія человѣчества… «Изнанка вещественной жизни нашей» также входитъ въ область поэтическаго изображенія, но «въ идеальномъ свѣтѣ состраданія и несообразности ихъ съ нашимъ достоинствомъ и назначеніемъ… Нынѣ же поэзія бродитъ по вертепамъ злодѣяній, омрачающихъ природу человѣческую; съ какою-то безстыдной наглостью срываетъ покровъ съ ея слабостей и заблужденій и любуется изведенной на позоръ срамотой наилучшаго созданія Божія»… Не таково первоначальное назначеніе поэзіи, когда тигры укрощались Орфеевымъ пѣніемъ и камни воздвигались въ храмы; нынѣ — не то, — «наши пѣвцы воздыхаютъ тоскливо о блаженномъ состояніи первобытной дикости, услаждаются живописаніемъ бурныхъ порывовъ неистовства, покушаются ниспровергнуть до основанія священный оплотъ общественнаго порядка и благоустройства. Богъ судья покойнику Байрону… Онъ виной подобныхъ настроеній, хотя и былъ самъ по себѣ великой самобытной силой. Можно ли поэтому горевать, что сія исполинская сила, душа, для которой рамы дѣйствительности были столь тѣсны, не просвѣтлялась яснымъ взоромъ на вселенную и не согрѣвалась кроткой теплотой братской любви къ своимъ земнымъ спутникамъ». Это былъ одинокій колоссальный Нолуфемъ. Какъ бы ни была ужасна его поэзія, она была исключительнымъ явленіемъ по своей самобытности, поэтому она навсегда останется «великимъ, хотя и зловѣщимъ свѣтиломъ. Но въ томъ бѣда, что сія грозная комета увлекла за собой всѣ безчисленные атомы, вращающіеся въ литературной атмосферѣ, и образовала изъ нихъ хвостъ свой». Этотъ хвостъ составляютъ «всѣ ваши доморощенные стиходѣи à la Byron. Расплодилось огромное множество поэмъ, коихъ вся ткань, исполненная близенъ и перетыкъ, соплетена изъ низкихъ распутствъ или ужасныхъ преступленій. Всѣ ихъ герои суть или ожесточенные изверги или заматорѣлые въ бездѣльничествѣ повѣсы. Главнѣйшими изъ пружинъ, приводящими въ движеніе весь піитическій механизмъ ихъ, обыкнивеннно бываютъ: пуншъ, аи, бордо, дамскія ножки, будуарное удальство, площадное подвижничество. Самую любимую сцену дѣйствій составляютъ: Муромскіе лѣса подвижные бессарабскіе наметы, магическое уединеніе овиновъ и бань, спаленные закоулки и ѳермопилы. Оригинальные костюмы ихъ: „копыта, хоботы кривые, хвосты хохлатые, клыки, усы, кровавы языки, рога и пальцы костяные“. Торжественный оркестръ ихъ: „визгъ, хохотъ, пѣнье, свистъ и хлопъ, людская молвь и конскій топъ“. Коротко сказать — главный и почти единственный фондъ, безразсчетно издаваемый нашими байронистами, составляетъ все, что только можно выдумать самаго чудовищнаго, отвратительнаго и грязнаго, — всѣ изгарины и подонки природы»… На возраженіе собесѣдника, что геній свободенъ въ выборѣ любыхъ чертъ природы для своихъ поэтическихъ возсозданій; никакія умозрительныя или нравственно-общественныя предубѣжденія не могутъ останавливать его; все исполненное кипящей жизнью предоставлено его творческой способности, критикъ смѣется: «Какъ, для генія не должно существовать никакой узды, никакого мѣрила, никакого правила дѣйствованія?.. Всѣ явленія жизни имѣютъ для него равную цѣну? Удивительно ли послѣ того, что мастерское изображеніе влюбленнаго кота, въ пылу неистоваго вскипѣнія страсти цаи-царапствующаго свою любимицу, могло составить занимательную эпизодическую картину въ одномъ изъ пресловутѣйшихъ піитическихъ нашихъ произведеній?.. „Мы соревнуемъ природѣ!“ — вопіютъ удалые: природа — единственный образецъ нашъ!» — Нѣтъ, мил. гос., вы не соревнуете природѣ, а ее передразниваете… Безъ сомнѣнія, великая картина природы составлена изъ смѣшенія свѣта съ тѣнями; часто также заблужденія и страсти людскія покрываютъ ее мрачными пятнами. Но развѣ сіи-то тѣни и пятна должны служить первообразами для соревнующаго ей генія? Изрядное соревнованіе!.. Изображайте природу, но неиспачканную собственнымъ нашимъ тщаніемъ и трудами, а — въ ея первообразной красотѣ и лучезарности!.. Вамъ не запрещается, конечно, и оттѣнять ваши эскизы, по примѣру великой первохудожницы — природы; но не забывайте, однако, что изящество картинъ составляется изъ свѣтло-тѣни, а не изъ одной только тѣни, мутной и грязной… И у Гете выводятся на сцену «Цыгане», но у него это лишь эпизодъ въ великой идеализированной картинѣ (Гецъ); притомъ и «въ сіи — такъ сказать — отребья рода человѣческаго» поэтъ умѣлъ заронить искры нравственнаго достоинства, свидѣтельствующія о неизгладимости величія природы человѣческой подъ самымъ позорнѣйшимъ клеймомъ униженія"… Во второй статьѣ — Сонмище нигилистовъ Надеждинъ развиваетъ мысль о роковой пустотѣ, т.-е. ничтожествѣ и безсодержательности современныхъ поэтовъ, которые представились поэтому его воображенію сонмищемъ нигилистовъ. Эти нигилисты вдругъ ворвались въ комнату, въ которой онъ пировалъ со своимъ другомъ Конторкинымъ, въ сопровожденіи Тлѣаскаго (собесѣдника перваго разговора). Критикъ въ ужасѣ бѣжитъ отъ нихъ, изъ дому на улицу, не разбирая дороги, и думаетъ: «Исчадія Хаоса суть безобразный Еревъ и мрачная Нощь! Да и можетъ ли быть иначе? Чего другого ожидать отъ этихъ головъ, представляющихъ собою опытное доказательство стариннаго философическаго парадокса о пустомъ пространствѣ?.. Упоеніе, производимое Ипокреною вдовы Клико или Моэта, часто, конечно, возбуждаетъ броженіе въ сихъ новыхъ Тогувабогу; но это — фальшивыя потуги! Еще со времени Ѳалеса ведется философическая поговорка: изъ ничего ничего не бываетъ! Она оправдывается теперь непреложными опытами. Нашъ литературный хаосъ, осѣменяемый мрачною философіей ничтожества, разражается Нулиными! — Множить ли, дѣлить нули на нули — они всегда остаются нулями!»..

Графъ Нулинъ съ присоединеніемъ «Бала» Баратынскаго, изданныхъ одной книгой, сталъ предметомъ отдѣльной статьи Недоумки въ слѣдующемъ номерѣ «Вѣст. Европы». Здѣсь и были приложены литературныя требованія критика къ «корифею нашей поэзіи» особенно разнузданнымъ тономъ, которымъ статьи и преизводятъ впечатлѣнія преднамѣреннаго гоненія — изъ разсчета или недоброжелательства. Критикъ писалъ: «Отважимся бросить скромный взглядъ на сіе драгоцѣнное произведеніе, въ которомъ, какъ въ микрокосмѣ, отпечатлѣвается типъ всего поэтическаго міра, имъ сотвореннаго! Но съ чего начать обзоръ нашъ?» Графъ Нулинъ не имѣетъ центральнаго мѣста: «это есть кружочекъ, коего окружность — вездѣ, а центръ — нигдѣ!… Если имя поэта (ποιήτης) должно оставаться всегда вѣрнымъ своей этимологіи, по которой оно означало у древнихъ грековъ твореніе изъ ничего, то пѣвецъ Нулина есть par excellence поэтъ. Онъ сотворилъ чисто изъ ничего сію поэму. Но зато и оправдалась надъ ней во всей силѣ древняя аксіома іонійской философической школы, что изъ ничего ничего не бываетъ… Графъ Нулинъ есть нуль, во всей маѳематической полнотѣ значенія сего слова… Онъ не возбуждаетъ никакихъ ожиданій, кромѣ чисто нульныхъ. И мы, не безъ сердечнаго, конечно, раскаянія, въ позволяемомъ себѣ кощунствѣ, можемъ сказать языкомъ великаго Галлера: „Взгромождаю нули на нули, умножаю ихъ, возвышаю въ безчисленныя степени: и ты, нуль! остаешься всегда весь, всегда равенъ себѣ предо мною!..“ Что тутъ анатомировать?… Мыльный пузырь, блистающій столь прелестно всѣми радужными цвѣтами, разлетается въ прахъ отъ малѣйшаго дуновенія… Что же тогда останется?… Тотъ же нуль, но вдобавокъ еще безцвѣтный…» Вотъ первое ложное положеніе критика по отношенію къ Пушкину: случайная поэтическая бездѣлка, возникшая изъ шутливаго намѣренія, была сочтена типическимъ выраженіемъ творческой мысли поэта. Это искусственное обобщеніе понадобилось Надеждину, конечно, затѣмъ, чтобы ярче выдвинуть свою мысль о безсодержательности русской литературы. Вторымъ положеніемъ критикъ вступалъ въ борьбу съ основнымъ пристрастіемъ пушкинской мысли, съ основной литературной идеей; это было мѣстомъ дѣйствительнаго столкновенія двухъ несогласныхъ точекъ зрѣнія,

Еще въ Литературныхъ опасеніяхъ Надеждинъ высказался противъ реализма, въ поэзіи, предлагая взамѣнъ идеализацію дѣйствительности; теперь онъ, признавая въ Пушкинѣ исключительную способность поэтической изобразительности, во «фламандскомъ» вкусѣ, отрицалъ такой реализмъ совершенно и противъ него направилъ свою насмѣшку. Исходя изъ этого, критикъ обвинялъ Пушкина въ томъ самомъ, въ чемъ обвинялъ его, (при появленіи первой поэмы, «Вѣстникъ Европы» и другіе журналы подобныхъ же сочувствій — въ непристойностяхъ. Пушкинъ не стѣснялся ими въ свободномъ отношеніи къ дѣйствительности, въ стремленіи быть вѣрнымъ ей. Надеждинъ отрицалъ ихъ въ борьбѣ съ реализмомъ. «Никто не можетъ отрицать пальму поэтическаго живописца у пѣвца Нулина — пишетъ Надеждинъ въ той же статьѣ. Его произведенія — и кто не знаетъ ихъ наизусть! — исполнены картинами, схваченными съ натуры рукою мастерскою, одушевленною и — даже иногда слишкомъ вѣрною Графъ Нулинъ представляетъ непрерывную галлерею подобныхъ картинъ. Самое начало повѣсти есть образецъ живописи, коей не постыдились бы знаменитѣйшіе мастера Фламандской школы: (выписано: „Пора! пора, рога трубятъ и пр.“). Не правда ли прекрасно?…» Послѣ слѣдующихъ стиховъ: «Межъ тѣмъ печально подъ окномъ индѣйки съ крикомъ выступали во слѣдъ за мокрымъ пѣтухомъ; три утки полоскались въ лужѣ. Шла баба черезъ грязный дворъ бѣлье повѣсить на заборъ…» критикъ продолжаетъ: "это уже — не первой (картинѣ) чета! Здѣсь изображена природа во всей наготѣ своей à l’antique! Жаль только, что сія мастерская картина не совсѣмъ дописана. Неужели въ широкой рамѣ чернаго барскаго двора не умѣстились бы двѣ, три хавроньи, кои, разметавшись по-султански на пышныхъ диванахъ топучей грязи, въ блаженномъ самодовольствѣ и въ совершенной Епикурейской беззаботности о всемъ окружающемъ ихъ, могли бы даже сообщить нѣчто занимательное изображенному зрѣлищу?… Почему поэтъ, представляя бабу, идущую развѣшивать бѣлье черезъ грязный дворъ, уклонился нѣсколько отъ вѣрности, позабывъ изобразить, какъ она со всѣмъ деревенскимъ жеманствомъ приподнимала выстроченный подолъ своей пестрой понявы, «чтобы ей воскрылій не омочить усыпленною грязнаго моря волною?… Это едва извинительно въ живописцѣ, великомъ и всеобъемлющемъ!…» И, наконецъ, послѣ упрековъ въ непристойности, которая является слѣдствіемъ такой нестѣсненной вѣрности природѣ, критикъ говоритъ: «Мало ли въ натурѣ есть вещей, которыя совсѣмъ нейдутъ для показу?…, Дай себѣ волю., пожалуй, залетишь и — Богъ вѣсть — куда! — отъ спальни недалеко до дѣвичьей; Отъ дѣвичьей до передней; отъ передней до сѣней; отъ сѣней — дальше и дальше!.. Мало ли есть мѣстъ и предметовъ еще болѣе вдохновительныхъ, могущихъ представить новое неразработанное и неистощимое поле для трудолюбивыхъ дѣлателей!… Немудрено дождаться, что. насъ; поведутъ и туда со временемъ! — ..Сцена, происшедшая между графомъ и Нат. Павловной, безъ сомнѣнія, очень смѣшна, критикъ и самъ смѣялся». — «Но каково покажется это моему почтенному дядюшкѣ, которому стукнуло уже пятьдесятъ, или моей двоюродной сестрѣ, которой невступно еще шестнадцать; если сія послѣдняя (чего Боже упаси!), соблазненная демономъ дѣвическаго любопытства, вытащитъ потихоньку изъ незапирающагося моего бюро это сокровище?… Грѣха не оберешься…»

Въ статьѣ о Полтавѣ въ № 8 и 9 за 1829 г. Надеждинъ высказывается о Пушкинѣ окончательно: «Никто больше меня не любуется цвѣтущею игривостью воображенія, доставшагося Пушкину въ столь роскошномъ изобиліи!… Его картины, не смотря на грязныя пятна, коими онѣ обыкновенно бываютъ запачканы, обнаруживаютъ талантъ мощный, богатый…» Но критикъ не можетъ согласиться, что Пушкинъ — геній. «Отличительная черта генія есть оригинальная самобытность. Его солнце есть идеалъ вѣчной красоты! Онъ можетъ составлять звено въ планетной системѣ геніевъ, обращающихся вокругъ одного средоточнаго начала; но никогда не можетъ и не долженъ быть сопутникомъ другого генія!» Пушкинъ же «обращается не окрестъ себя, а окрестъ высшаго солнца» т.-е. Байрона. Геній это — «творческій, зиждительный духъ, воззывающій изъ нѣдръ своихъ собственныя, самородныя и самообразныя изящныя формы для воплощенія вѣчныхъ идей, созерцаемыхъ имъ во всей небесной ихъ лѣпотѣ!» Съ этой точки зрѣнія, неумѣстно употреблять выраженія: творить и созидать, когда дѣло идетъ о произведеніяхъ Пушкина.!