В Стамбул и Элладу (Соловьев) — ДО

Въ Стамбулъ и Элладу

Казань.

Типографія В. М. Ключникова.

1899.

I. Черезъ Крымъ

Я не знаю, почему у насъ такъ мало путешествуютъ. Конечно, не всякій и не всегда имѣетъ средства на это во, съ другой стороны, несомнѣнна что очень многіе, едва ли не большинство изъ тѣхъ, кто обладаетъ нужны мы средствами, все же сидятъ дома. Посмотрите на англичанъ: я думаю трудно найти у нихъ человѣка мала мальски состоятельнаго, который хоть. разъ въ жизни не переѣзжалъ бы на континентъ. И не говорите, что по нашимъ русскимъ разстояніямъ уже одна поѣздка до границы является цѣлымъ путешествіемъ: именно нашито русскія разстоянія и должны были воспитать смѣлость относительно всякихъ разстояній вообще. А съ тѣхъ поръ, какъ введенъ дифференціальный тарифъ, стоимость проѣзда и русскимъ желѣзнымъ дорогамъ доведена до крайней дешевизны.

Когда я еще зимою задумывалъ весеннюю поѣздку въ Крымъ, мнѣ совершенно случайно попалось на глаза росписаніе севастопольско-константинопольской линіи Русскаго пароходства. Всего двадцать восемь часовъ пути до Стамбула! Если бы, наприм., Константинополь находился на мѣстѣ Нижняго-Новгорода или Самары, конечно былъ бы грѣхъ просвѣщенному казанцу не побывать въ этомъ второмъ «вѣчномъ» городѣ. Ну, а я буду въ Крыму, именно въ такомъ же отъ него разстояніи; неужели я упущу этотъ случай?

Я сообщилъ свои соображенія одному пріятелю изъ довольно легкихъ на подъемъ. Но онъ оказался еще гораздо легче, чѣмъ я ожидалъ. Онъ продолжилъ мое разсужденіе.

— Если ужъ выбрался, — говорилъ онъ, — то надо этимъ пользоваться. Отъ Константинополя всего два дня пути до Аѳинъ. Южное море, мраморы, Акрополь! А тамъ только два дня до Александріи. Каиръ, пирамиды, пустыня! А тамъ почти по дорогѣ Палестина. Ѣдемъ.

Если такъ разсуждать, то можно добраться и до Индіи, и до Мадагаскара, и до истоковъ Нила. Я запротестовалъ противъ дальнѣйшихъ мечтаній. Но мысль увидѣть Грецію и Египетъ уже плотно засѣла у меня въ головѣ. А демонъ искуситель десятки разъ развертывалъ передо мною соблазнительныя картины. Наконецъ, чтобы доконать меня, онъ преподнесъ меѣ книжечку сонетовъ Эредіа, такъ прекрасно переведенныхъ Вл. Жуковскимъ. Тутъ я ужъ не выдержалъ. Судите сами:

Полдневный воздухъ жгучъ. Лазурью утомленный, —

Въ истомѣ старый Нилъ, Лѣнивъ свинцовый валъ…

Съ зенита знойнаго отвѣсно день упалъ..

Неумолимый Ра покрылъ Египетъ сонный.

Тяжелыхъ вѣкъ своихъ всю жизнь не опуская,

Чудовища въ пески на чрево прилегли

И смотрятъ странныя, какъ рвется отъ земли

Гранитная игла, сіяньемъ залитая.

Все тихо… Коршуны кружатся вдалекѣ

На бѣлыхъ небесахъ какимъ-то роемъ темнымъ…

И звѣрь, и человѣкъ — все спитъ въ огнѣ огромномъ…

Дрожитъ, пылаетъ зной на дремлющемъ пеонѣ…

И мѣдный Анубисъ, въ горячемъ блеснѣ стоя,

Залаялъ про себя на солнце золотое.

Чертъ возьми, въ самомъ дѣлѣ! Почему и не доѣхать, если такъ хорошо? Когда еще удастся выбраться въ другой раза!

И вотъ я въ Крыму — отдыхаю, въ ожиданіи дальнѣйшаго путешествія, и любуюсь крымский весной. Пока, въ началѣ мая, здѣсь все еще свѣжо, зелено; трава не успѣла выгорѣть и красуется свѣжая и густая; цвѣтутъ розы; тепло, иногда жарко, но не слишкомъ. Самое лучшее время для того, чтобы съ пріятностью для себя ничего не дѣлать.

Кромѣ этого впечатлѣнія безмятежнаго отдыха среди безмятежной природы, мнѣ вспоминается еще только одно: лунная ночь, одна изъ послѣднихъ передъ отъѣздомъ. Дивная ночь, волшебная ночь! Что есть въ этой лунѣ, что она такимъ прекраснымъ дѣлаетъ все вокругъ. Не потому ли мы такъ любимъ ее, что она воплощеніе сладкой лжи, прекрасной неправды. Тѣсныя улицы города, неприглядные углы она умѣетъ дѣлать красивыми, одѣвая ихъ фантастическими сочетаніями мерцанія и бездонной тѣни; голые камни она превращаетъ въ полный нездѣшней красоты призрачный міръ; предметы растутъ, дали перестаютъ оглушаться, формы мѣшаются. Лунный свѣтъ, — это сказка, фантасмагорія. Что же дѣлаетъ онъ здѣсь, гдѣ такъ прекрасно днемъ.

Луна безумно ярка и дѣвственно холодно сіяетъ на темномъ, точно бархатномъ небѣ. Въ разныхъ мѣстахъ свода выглядываютъ нѣсколько звѣздъ. Ихъ немного, — всего двѣ три имѣютъ свѣта столько, чтобы спорить съ царицей ночи… Тихо. Только. и звуковъ, что ритмическій и похожій на мягкій звукъ флейты крикъ какой-то ночной птицы. Воздухъ не шелохнется. Даже съ моря не доносится его вѣчнаго плеска, а оно, какъ всегда, тамъ, внизу. Далеко оно или близко, теперь не различишь. Оно блѣдно мерцаетъ въ пространствѣ, точно это не море, а какое-то подобіе моря, сотканное изъ дали и луннаго свѣта; только мѣстами на немъ искрятся пятна мелкой ряби, и тогда кажется, что они плаваютъ по поверхности.

Теплый воздухъ напоенъ приторнымъ ароматомъ бѣлой акаціи, полонъ дымкой серебристо-прозрачнаго луннаго сіянія. Деревья молчаливо стоятъ «темными купами и разстилаются внизу, подъ ногами, образуя неясную, зловѣщеизрытую поверхность, у которой рѣзко освѣщены выступающія части; таковы должны быть пейзажи на лунѣ. Черные кипарисы вручатъ грустнымъ аккордомъ въ призрачной мелодіи ночи. Дальній Аю-Дагъ серебрится мглою и кажется еще дальше, а маленькій и скромный Кастель выросъ до грозныхъ размѣровъ большой горы. Цѣпь Яйлы заканчивается кверху чѣмъ-то бѣлымъ — луна увѣнчала ее на сегодняшнюю ночь снѣговыми вершинами. Я знаю, что это только облака, знаю, — но, несмотря на то, чувствую ясно, что это зубцы снѣговыхъ вершинъ. О, какъ лжетъ луна, какъ дивно она лжетъ! Неужели въ эту безумно прекрасную, въ эту благоуханную, въ эту призрачную ночь спятъ люди?

Удивительное настроеніе охватываетъ душу. Что-то торжественно радостное и ясное поднимается въ ней и звучитъ все громче и громче, и, въ то же время, что-то щемитъ сердце сладкой болью и грустью. И оба ощущенія непостижимо сливаются въ одно странное, какъ непонятно слиты въ самой ночи поразительная ясность съ печальной туманностью. Это одна изъ тѣхъ ночей, когда душа жаждетъ въ одно и то же время и любить и умереть. Быть можетъ, то же чувствуетъ въ эту ночь и сама природа. По крайней мѣрѣ, она мечтаетъ; вѣдь и самая эта ночь — только прекрасная мечта природы.

II. Севастополь.

Въ Севастополь мы пріѣхали усталые и запыленные и поскорѣе добрались до постели. А на утро насъ ждало разочарованье въ видѣ телеграммы Россійскаго Телеграфнаго Агентства: въ Александріи чума. Давно извѣстно, что нѣтъ въ мірѣ удовольствія, которое не было бы чѣмъ нибудь слегка подгажено; не бываетъ, такъ сказать, бочки меду, гдѣ не нашлось бы своей ложки дегтю; такъ ужъ самой судьбой устроено, и напрасно бы стали вольтеріанцы противъ этого спорить. И, какъ ни вытянулись у насъ физіономіи, мы, памятуя эту истину, вѣроятно примирились бы съ перспективою лѣзть на пирамиды, любоваться пальмами и плавать по Нилу подъ угрозою внезапно „очумѣть“; не такъ вѣдь чертъ страшенъ, какъ онъ малюется. Но вотъ бѣда: карантины. Сидѣть въ карантинѣ — вообще плохое удовольствіе, а людямъ, которыхъ дома ждетъ работа по горло, и еще тошнѣе. Мой спутникъ расфантазировался на эту прискорбную тему.

— Богъ ихъ знаетъ, какіе они, эти карантины! говорилъ онъ. — Ежели дней по сорокъ, да въ Пиреѣ, да еще въ Константинополѣ, да опять въ Россіи, такъ вѣдь это чуть не полгода.

И онъ въ отчаяніи усомнился: не бросить ли все дѣло и не вернуться ли вспять.

— Ты подумай: вѣдь Пирей-то всего въ двухъ дняхъ отъ чумы!

Однако, размысливъ здраво, рѣшили ѣхать, только при этомъ ограничиться Константинополемъ и Аѳинами. Ау, Нилъ и мѣдный Анубисъ! А между тѣмъ для вѣрности сожгли свои корабли — отдали визировать паспорты и взяли билеты.

Въ Севастополѣ, собственно говоря, ни мнѣ, ни моему товарищу дѣлать было нечего. Въ городѣ не такъ ужъ много интереснаго, а мы оба его знаемъ. Сборы и какія надо покупки (между прочимъ, какія-то средства отъ угрожающей въ недалекомъ будущей морской болѣзни) потребовали очень немного времени. Чтобы какъ-нибудь убить день, пошли фланировать по городу.

Со времени прошлой осени, когда я былъ въ Севастополѣ, я нашелъ въ немъ одну новинку. Я говорю о памятникѣ Нахимову. Онъ поставленъ на и лошади противъ Графской пристани и смотритъ на пристань и рейдъ. Интересно сравнить его съ памятникомъ Корнилову на Малаховомъ курганѣ. Тотъ очень недуренъ, но тамъ художникъ достигаетъ эффекта, воспользовавшись болѣе богатыми средствами. Корниловъ изображенъ раненымъ, упавшимъ на полѣ битвы, и, для большей силы впечатлѣнія, тутъ же начертана его предсмертная заповѣдь: „отстаивайте Севастополь“; характерная фигура матроса у подножія затѣйливаго пьедестала хорошо дополняетъ памятникъ, но, въ то же время, придаетъ ему и характеръ эффектности, декоративности. А здѣсь все просто. Сутулая фигура Нахимова, хорошо извѣстная, каждому по портретамъ, стоитъ ничѣмъ не прикрашенная; она такая же скромная и простая, какъ была въ самой дѣйствительности; но посмотрите, какъ она одухотворена и какъ благородна въ своей скромности и простотѣ. Памятникъ прямо превосходенъ; на моя взглядъ это одинъ изъ лучшихъ, какіе имѣетъ Россія. И, что важно, онъ прекрасно поставленъ. Адмиралъ стоитъ и любуется полнымъ кораблей рейдомъ, а вокругъ него миръ и жизнь, ради которыхъ онъ сражался, и возставшій изъ развалинъ Севастополь, въ которомъ и за который онъ погибъ. Такимъ памятникомъ могъ бы гордиться и не Севастополь!

Потомъ мы поѣхали на Сѣверную сторону. Рейдъ былъ тихъ и ясенъ; солнце садилось, вытягивая по горизонту линію теплаго, яснаго румянца. Настоящіе тона Крыма, тона Айвазовскаго. Чудно хороша спокойная, ясная заря надъ затихающей Волгой; миромъ и величіемъ вѣетъ тогда отъ всей картины. Но то иной румянецъ, иная картина, воздухъ иной. Вотъ сейчасъ здѣсь, на рейдѣ, и краски не ярки, и нѣтъ оригинальной красоты въ линіяхъ, а пойдите, найдите что-нибудь похожее на сѣверѣ. Какая-то изумительная прозрачность, точно вырѣзывающая всѣ контуры. Укрѣпленія на Сѣверной, соборъ въ городѣ, такелажа судовъ, — все инкрустировано въ прозрачномъ, напоенномъ нѣжнымъ румянцемъ воздухѣ. Синева моря, вдали замыкающаго горизонтъ, даетъ красивый контрастъ съ этимъ багрянцемъ, а выше краска меркнетъ и постепенно переходитъ гамму цвѣтовъ вплоть до блѣдно, ласково зеленаго. Какъ нѣжны, чисты, дѣвственны эти краски; почти также дѣвственны и чисты, какъ самый воздухъ. Когда надъ водной лазурью сіяетъ полуденное солнце, зноемъ и силою дышитъ вся природа. Когда выходитъ полная луна и заливаетъ ослѣпительно блѣднымъ свѣтомъ низкій берегъ, мягкіе гребни волнъ и темныя громады броненосцевъ, что-то таинственное и призрачное, и въ то же время боязливо страстное наполняетъ воздухъ. Когда темное небо молчаливо разверзаетъ сонмы яркихъ, расширенныхъ страстью очей, нѣга льется изъ нихъ на чуть озаренную землю. Но только въ этотъ предзакатный, да еще въ утренній, часъ можно видѣть южную природу въ такомъ стыдливо скромномъ и мило привлекательномъ дѣвичьемъ нарядѣ.

Мы любуемся и ничего не говоримъ і только изрѣдка одинъ ткнетъ пальцемъ въ воздухъ, а другой молча кивнетъ въ отвѣтъ головою. Гдѣ-то сказано, что отъ избытка чувствъ уста глаголятъ. Но, право, есть случаи, когда отъ избытка чувствъ уста только смыкаются. Не хочется словомъ нарушить чувства, которое растетъ въ груди, поднимается все выше и выше и заливаетъ мелкую мелочь повседневности, какъ могучій приливъ смываетъ собою всѣ отбросы человѣческой жизни, грязнящіе берега вѣчнаго океана.

На Сѣверной сторонѣ, какъ и слѣдовало ожидать, дѣлать оказалось нечего, и мы, скинувъ бѣглымъ взглядомъ панораму города, поѣхала обратно. Краски померкли, силуэты потемнѣли, на мачтахъ замигали огоньки, еще не давая отблеска на не успѣвшей почернѣть водѣ. На Приморскомъ бульварѣ загорѣлся красивый рядъ электрическихъ фонарей; садъ пробуждался и закипалъ жизнью въ отличіе отъ засыпающаго рейда. Легко и правильно дышится въ этомъ вѣтеркѣ набѣгающемъ съ моря и несущемъ здоровый запахъ солоноватой стихіи. Рейдъ затихъ, замеръ какъ озеро. Вотъ если бы намъ такую погоду завтра!

III. До Стамбула

Когда мы пріѣзжаемъ на пароходъ, море еще не принарядилось во всю красоту. Оно еще не яркосинее, а голубоватостальное, и невысокое утреннее солнце сверкаетъ на его поверхности, какъ расплавленный металлъ. Не знаю, что будетъ въ открытомъ морѣ, но здѣсь, въ бухтѣ, вода чуть рябится. Воздухъ свѣжій, бодрый. Хорошо дышать въ такомъ воздухѣ. На пароходѣ просторно, пассажировъ немного. Въ первомъ классѣ ѣдетъ англичанка съ мужемъ и братомъ, франтоватый морской офицеръ и компанія севастопольскихъ туристовъ. Во второмъ — двѣ русскія дамы, русскій нѣмецъ съ женою, мой спутникъ и я. Англичане, по обыкновенію, жуютъ и выплевываютъ слова на своемъ родномъ языкѣ, не желая знать никакого иного; оффиціантъ говоритъ съ ними по-англійски. Молодцы эти англичане! Миссисъ картавитъ очень мило, и я, слушая ее, готовъ признать англійскій языкъ благозвучнымъ, какъ вдругъ ужасное карканье лысаго мистера разрушаетъ иллюзію. Туристы всю дорогу грызутъ леденцы и чувствуютъ себя совсѣмъ какъ дома: для нихъ Константинополь почти то же самое, что для насъ Богородское или, самое большее, Симбирскъ. Морякъ дѣлаетъ отчаянныя усилія^ чтобы любезничать съ миссисъ по-англійски, а она скромно протестуетъ: „о, по!“ Нѣмецъ дуетъ пиво… Что касается до палубныхъ пассажировъ, то они почти сплошь восточные люди, главнымъ образомъ — турки, ѣдущіе къ себѣ домой. Красныя фески, смуглыя, загорѣлыя лица, рвань на плечахъ. Иногда они выходятъ изъ своей апатіи и о чемъ-то живо спорятъ: „по своему ругаются“, — поясняетъ матросъ. Но и ихъ немного. А больше всего на пароходѣ коровъ, везомыхъ въ Стамбулъ, а можетъ быть и дальше, на закланіе. По всему пароходу разносится, благодаря этому, родной сельскохозяйственый запахъ. Скоты съ рѣдкимъ равнодушіемъ взираютъ на море, точно оно имъ извѣстно да и переизвѣстно.

Выходимъ изъ рейда. Все ближе и ближе становится херсонесскій маякъ. Солнце уже поднялось, небо и море успѣли посинѣть, особенно послѣднее. Бѣлая кайма низкаго берега красиво облегаетъ эту синеву и красиво же высится надъ нею бѣлая колонна маяка. Дальше въ море выступаетъ грозная масса мыса Фіолента, а позади, за Севастополемъ, виднѣются задернутыя прозрачной мглою горы и отдѣльно стоящій, похожій на покривившійся столъ, Чатырдагъ.

Вотъ что-то плеснуло. Еще, еще! Это дельфины цѣлой стаей плывутъ за пароходомъ, возбуждая общій интересъ. Они выпрыгиваютъ изъ воды и снова исчезаютъ, показываются то справа, то слѣва, то за кормою, вылетаютъ изъ-подъ самаго парохода. Особенно одинъ изъ нихъ — затѣйникъ. Онъ весь выскакиваетъ вертикально изъ воды, такъ что даже кончикъ хвоста видно, и, ловко повернувшись въ воздухѣ, ныряетъ, чтобы черезъ минуту снова выпрыгнуть такъ же ловко и изящно. У херсонесскаго маяка особенно много дельфиновъ; во время остального пути мнѣ нигдѣ не приходилось видѣть ихъ столько.

Бросаютъ лагъ, — вышли въ открытое море. Веревка лага красиво тянется за кормою и приборъ равномѣрно отзваниваетъ какія-то разстоянія. Море спокойно, пароходъ не дрогнетъ. Я съ удовольствіемъ убѣждаюсь, что пока медикаменты останутся въ чемоданахъ и не грозятъ перейти въ наши желудки.

Берегъ все болѣе отходитъ въ даль и въ то же время все сильнѣе кутается въ дымку. Ботъ ужъ онъ едва виденъ: когда всматриваешься, уловляешь на горизонтѣ мглистую полоску; но если окидываешь море бѣглымъ взглядомъ, незамѣтно никакой границы ему, кромѣ неба. Вотъ и въ бинокль уже не видно берега. Море, одно только широкое и гладкое, лазурное море. Нѣтъ на немъ ничего кромѣ нашего „Олега“ — ни дыма, ни паруса. Даже дельфины остались у береговъ.

Вѣроятно оттого, что о безбрежности моря говорятъ ужъ слишкомъ много, больше, чѣмъ слѣдуетъ, она не поражаетъ. Я не чувствовалъ себя ни затеряннымъ, ни подавленнымъ; вообще не получалось впечатлѣнія особенной грандіозности или пустынности. Но зато какъ красива эта голубая равнина. Точно кто шелковой тканью застлалъ ее. Только этотъ шелкъ колышется мѣрнымъ дыханіемъ, живетъ, полонъ силы. Пароходъ неторопливо, но споро сверлитъ его своимъ винтомъ, оставляя назади бѣловатую, слегка кипящую полосу. Движеніе судна мало замѣтно среди безбрежнаго моря, но лагъ позваниваетъ и отсчитываетъ милю за милей, а пассажиры твердо знаютъ, что, какимъ безграничнымъ ни выглядя море, они все же черезъ двадцать восемь часовъ будутъ у Золотого Рога. Прежде, когда плавали по морю въ жалкихъ посудинахъ, парусомъ, оно, конечно, казалось человѣку громаднѣе и онъ болѣе чувствовала» себя порабощеннымъ, чѣмъ теперь, когда онъ на своихъ огнедышащимъ великанахъ въ однѣ сутки, по заранѣе составленному росписанію, переплываетъ весь, нѣкогда грозный, Понтъ…

Между тѣмъ солнце клонится ниже. Шелкъ моря темнѣетъ. Южныя сумерки вдругъ падаютъ на природу. На югѣ вообще смеркается быстро; разомъ; но еще замѣтнѣй это въ морѣ, гдѣ нѣтъ послѣднихъ лучей солнца, еще озаряющихъ багрянцемъ вершины горъ. Гаснутъ послѣдніе отблески свѣта. Ярко выступаютъ въ небѣ звѣзды, сначала крупныя, потомъ тысячи мелкихъ. Золотою пылью осыпали онѣ темносинюю, почти черную ризу неба и красуются надъ такой же темносиней поверхностью замолкшаго, но не заснувшаго моря. Не долго, однако, ихъ царство. Вотъ уже загорается юго-востокъ блѣднымъ свѣтомъ и спѣшатъ померкнуть окружающія звѣзды. Свѣтъ яснѣетъ и вдругъ прямо изъ моря выплываетъ огненно кровавый край луны. Онъ еще не свѣтитъ, онъ только свѣтится и разсѣиваетъ вокругъ себя слабое, неуловимое, робкое мерцаніе. Но выше и выше всходитъ луна, бѣлѣе и ярче становится, и все около нея меркнетъ, давая мѣсто ей и ея свѣту. Ночь признала ее своей царицей и она спокойно сіяетъ теперь надъ моремъ, ясная, свѣтлая, чуть-чуть ущербленная. Здѣсь она бѣлая, въ ней меньше синевы, которая отличаетъ лунный свѣтъ на сѣверѣ; но здѣсь она нѣсколько ярче. Черезъ море протянулась ослѣпительная, безконечно уходящая въ даль дорога. Лунный столбъ здѣсь не серебряный, какъ на Волгѣ, а слегка желтоватый, латунной; онъ сіяетъ и искрится, а по краямъ его, какъ золотыя мухи, перепархиваютъ отдѣльныя искорки. Обрывки облаковъ красиво серебрятся, проходя передъ луною. Хороша такая ночь, и пассажиры долго сипятъ, любуясь на палубѣ.

Утромъ внезапно пробуждаюсь отъ заунывныхъ свистковъ. Ощущеніе, хорошо знакомое волгарямъ: туманъ. Только здѣсь оклики парохода еще унылѣе и глуше. Выхожу на палубу. Все задернуто молочнымъ тумакомъ; дали исчезли; даже капитанскій мостикъ виденъ сквозь дымку. Природа затихла въ мягкой мглѣ. Море едва шевелитъ поблѣднѣвшею, бѣлесоватою волною. Въ воздухѣ разлито ровное, блѣдное сіянье. Проглянулъ и солнечный свѣтъ сквозь туманъ, но и онъ исшелъ сюда смягченный, блѣдный, не принеся съ собою ни блеска, ни красокъ; только еще мелочнѣе стала мгла. Все пріобрѣло колоритъ какой-то мягкости, своеобразной и прекрасной ею цѣльности настроенія. Несмотря на сырость, не хочется уходить съ палубы, а между тѣмъ все мокрое — палуба, скамьи, снасти, перила, лѣстницы; мелкія капли садятся на лицо, на платье, на руки. Я нахожу, что это еще не бѣда, что стоитъ немного отсырѣть, когда и: е такъ славно, и часа два марширую но палубѣ, не дерзая сѣсть на мокрыя, точно облитыя водою скамьи. Но мой спутникъ больше меня дорожитъ житейскими удобствами и ворча удаляется въ каюту. Недоволенъ и дежурный помощникъ капитана: туманами его не удивишь, онъ ихъ видѣлъ десятки разъ, а изъ-за нихъ рискуешь на кого-нибудь налетѣть, да и изволь мокнуть на этой проклятой вахтѣ. Мнѣ кажется даже, что онъ враждебно посматриваетъ на меня: вотъ, дескать, нашелъ человѣкъ чему радоваться!

Идемъ тихо, всего миль восемь въ часъ, вмѣсто двѣнадцати. Слабѣе ударяетъ винтъ, рѣже отзваниваетъ лагъ свои разстоянія. И самый пароходъ поневолѣ подчинился природѣ и гармонируетъ съ ней въ настроеніи, тихомъ, застывшемъ, блѣдномъ, когда все смягчено, когда нѣтъ ничего рѣзкаго — звуковъ, свѣта контуровъ, даже движеній.".

А черезъ нѣсколько часовъ вокругъ снова прозрачная синева, опять сильнѣе буровитъ воду винтъ и по небу лишь кое-гдѣ стелятся поднявшіеся съ моря обрывки тумана. Солнце ярко свѣтитъ, а вдали, въ легкомъ флерѣ, виднѣются уже горы анатолійскаго берега. Скоро Босфоръ.

Большинство читателей, конечно, не имѣетъ о Босфорѣ никакого представленія; иные же составили себѣ понятіе по знаменитой олеографической мазнѣ въ тридцать съ чѣмъ-то красокъ, какъ заманчиво объявлялось въ свое время. «Босфоры при лунномъ свѣтѣ», увы, украшаютъ собою въ раззолоченныхъ рамахъ гостинныя очень многихъ невзыскательныхъ по части художествъ казанскихъ и иныхъ обывателей. Что такіе «Босфоры», во сколько бы красокъ они ни были, не имѣютъ ничего общаго съ искусствомъ, объ этомъ едва ли надо распространяться. Но пусть ихъ поклонники знаютъ, что и съ настоящимъ Босфоромъ не имѣетъ ничего общаго это дѣтище издательской предпріимчивости.

Когда пароходъ входитъ въ Босфоръ, вы прежде всего видите передъ собою довольно узкій, извилистый проливъ — веселую голубую ленту, легшую между невысокихъ горъ, лучше сказать, холмовъ. Эта лента красива, какъ вообще красиво море; берега только ея рама, посредственная рама на прекрасную картину. Они голы, неоригинальны и украшены съ обѣихъ сторонъ какими-то турецкими казармами того самаго оффиціальнаго желтаго цвѣта, который чаще всего присвояется казеннымъ зданіямъ и у насъ. Тутъ же рядомъ земляныя укрѣпленія и внушительныя дула пушекъ, защищающихъ входъ въ проливъ. На минуту останавливаемся, что бы получить пропускъ, или, какъ говорятъ здѣсь — «практику», и идемъ дальше. Вотъ на европейскомъ берегу дачныя мѣста — Буюкъ-Дере, Теранія — франтоватыя, но довольно голыя и тѣсно застроенныя. Берега становятся зеленѣе а привѣтливѣе; они все гуще застраиваются красивыми дачами, — стройные и строгіе кипарисы рядами и группами поднимаютъ къ небу свои вершины.

Мѣстами съ веселымъ видомъ современныхъ построекъ даютъ красивые контрасты башни и стѣны старыхъ, черныхъ, источенныхъ временемъ крѣпостей. Если не ошибаюсь, еще первые турецкіе завоеватели поставили ихъ тутъ грозить проливу. Прежде и теперь — какая разница! Какъ много красоты и романтики вносили тогда въ военное дѣло при сравнительно малой убійственности. И какъ дѣловито, можно сказать, сухо ведется война теперь. Вотъ рядомъ съ причудливыми громадами старыхъ замковъ скромные, повидимому, земляные окопы и нѣсколько пушекъ. Какъ просто, практично и некрасиво въ то же время. Пройдутъ вѣка и отъ земляныхъ окоповъ останутся лишь кучи земли, а сѣрые замки все будутъ красоваться въ ясной синевѣ неба и въ багрянцѣ зари, говоря, на зло создавшей ихъ войнѣ, не объ уничтоженіи, а о вѣчности.

Все чаще и чаще начинаютъ встрѣчаться суда. Еще при входѣ въ проливъ море оживилось ими. Ближе къ городу они снуютъ то и дѣло. Широкія барки лѣниво плывутъ, распустивъ паруса. Небольшіе параходики мѣстнаго сообщенія, съ бѣлыми номерами на трубахъ, быстро бѣгаютъ взадъ и впередъ. Громадные трехмачтоваки проходятъ мимо, коптя ясное небо черными клубами дыма. Всюду флаги; преобладаютъ — красные съ луною…Здѣсь Босфоръ очень наряденъ. Рама уже становится достойной картины, а сама картина дѣлается все оживленнѣе. Голубой щелкъ и веселая празелень пролива, красиво застроенные берега, кипарисы какъ свѣчи, возносящіяся къ небу, снѣговыя вершины въ глуби азіатскаго берега, южное солнце, легкая дымка, омывающая дали, теплый, почти горячій вѣтеръ, дующій въ лицо и колеблющій складки пестрыхъ флаговъ, — все это сливается въ стройное цѣлое, въ красивую, оригинальную и полную жизни картину.

И вотъ, за поворотомъ, справа открывается перспектива извилистаго залива, застроеннаго моремъ зданій. Это Константинополь. Не вѣрьте, если какой-нибудь туристъ станетъ разсказывать вамъ, какое «восточное» впечатлѣніе производитъ панорама Константинополя и Золотого Рога; не предполагайте картинъ изъ «Тысячи и одной ночи». Мы вообще ожидаемъ видѣть Востокъ въ стилѣ Шехеразады, съ фантастическими кіосками, алмазными фонтанами, сказочными дворцами, шелковыми тканями и халатами, Но Востокъ «Тысячи и одной и» чи" только и суще" ствуетъ въ «Тысячѣ и одной ночи». Здѣсь берите его такимъ, каковъ онъ есть на дѣлѣ, — съ грязными, узкими улицами, собаками, вонью, черными сюртуками, торговыми конторами, громадной гаванью, полной пароходовъ, и таможней. Кромѣ того, отсюда, съ палубы, вы не различаете ясно ни улицъ, ни характера домовъ, и весь восточный колоритъ сводится только къ мечетямъ. по какъ прекрасно это облако зданій и прозрачной дымки, на которомъ то здѣсь, то тамъ круглѣютъ огромные куполы и лѣсъ красивыхъ минаретовъ стройно поднимается въ высь, вонзясь въ ярко голубое небо. Какъ хорошъ этотъ рейдъ, кишащій пароходами, барками и пестрыми каиками, полный движенія и шума. Какъ прекрасна и своеобразна вся картина великаго города, если только отрѣшиться отъ ожиданія небывалыхъ дворцовъ и волшебниковъ и подходить къ ней просто, безъ всякой предвзятой мысли, какъ подходишь ко всякому иному мѣсту, ко всякой иной красотѣ. Константинополю вредитъ его нѣсколько раздутая репутація. Одни огорчатся, найдя вмѣсто придуманнаго Востока настоящій; другіе предпочтутъ яркую дѣйствительность еще болѣе яркому, но небывалому вымыслу. У всякаго свой вкусъ. Для меня Константинополь хорошъ и оригиналенъ.

IV. Константинополь.

Когда смотришь съ рейда, то видишь себя со всѣхъ сторонъ окруженнымъ городомъ. Это — отдѣльныя части Константинополя, или, если хотите, отдѣльные города, сплотившіеся въ одну громадную столицу. По ту сторону пролива, въ Азіи, раскинулся обширный Скутари съ огромной темной рощей кипарисовъ; это — знаменитое скутарійское кладбище, куда нерѣдко привозятъ хоронить богатыхъ турокъ даже изъ-за границы. На южномъ берегу Золотого Рога, на высокомъ гребнѣ мыса, отдѣляющаго этотъ заливъ отъ Мраморнаго моря, густо столпились дома Стамбула и ихъ тѣсный муравейникъ мѣстами прорывается красивыми куполами мечетей, и стройные минареты, будто выросшіе на этой живой кучѣ, поднимаются къ небу стройными законченными колоннами. — Святая Софія! говоритъ кто то, указывая на громадный храмъ, снаружи тяжеловатый, благодаря нагроможденію контрфорсовъ и обезображенный совершенно неидушими къ нему минаретами, которые некрасивы, притомъ и сами по себѣ. Отсюда гораздо эффектнѣе другіе мечети — султана Ахмеда, окруженная шестью дивными минаретами, и Сулеймана, господствующая надъ всѣмъ Стамбуломъ, вырѣзывающая въ воздухѣ плавный полукругъ своего огромнаго купола.. Оборачиваетесь, по другую сторону Рога видите на склонѣ горы расположенную Перу и стелящуюся у ея ногъ Галату. Это — такъ называемая европейская часть города. Она также тѣсна, какъ и Стамбулъ, во менѣе оригинальна; ее не украшаютъ громадныя мечети и только красивая галатская башня, вырѣзанная этажами окошекъ и увѣнчанная краснымъ флагомъ, оживляетъ видъ. А здѣсь, въ серединѣ, между всѣми этими частями громаднаго города, красивой лентой протянулась слегка зеленоватая вода Босфора и Золотой Рогъ кипитъ и кишитъ судами. Большіе пароходы, до громадныхъ океанскихъ включительно, стоятъ рядами, приползаютъ и уползаютъ, глухо воя отъ времени до времени; парусныя суда; красиво наклонясь и слегка роясь носомъ, летятъ съ распущенными крыльями; небольшіе колесные пароходики, безобразные, въ родѣ тѣхъ, что рисуются надъ заголовками объявленіи, снуютъ взадъ и впередъ; и среди всей этой сутолоки, непрерывнаго движенія и неумолчнаго гама шныряютъ каики съ гребцами въ красныхъ фескахъ, поражая непривычнаго зрителя отвагою, съ которой они пролетаютъ подъ самымъ носомъ идущихъ судовъ. Флаги красиво полощатся въ воздухѣ, — ярко-краевые съ полумѣсяцемъ и звѣздою, трехцвѣтные русскій и французскій, красивый синебѣлый греческій, итальянскій съ зеленымъ и множество другихъ, которыхъ а не знаешь. Жизнь, движеніе и неизмѣнные спутники ихъ здѣсь, на востокѣ, крикъ и шумъ… А въ голубой перспективѣ Мраморнаго моря виднѣются ласковые контуры подернутыхъ легкою дымкою Принцевыхъ острововъ и за ними, въ дали, снѣжныя вершины азіатскаго Олимпа…

Такова въ общихъ чертахъ панорама города. Тотъ же характеръ имѣетъ она, если смотришь съ галатской башни; только въ этомъ случаѣ муравейникъ домовъ виднѣется сверху, съ птичьяго полета, и видно, какъ кривыя узкія щели улицъ рѣжутъ его вдоль и поперекъ.

Высадившись на берегъ и пройдя черезъ обширный и грязный сарай таможни, гдѣ, къ слову сказать, формальностей болѣе, чѣмъ въ греческой и русской таможняхъ, вмѣстѣ взятыхъ, вы наконецъ выходите на набережную улицы Галаты. Вы знаете, что это европейская часть города и ожидали встрѣтить здѣсь нѣкоторое благоустройство. Какъ вы ошиблись. Отвратительныя мостовыя (увы, еще хуже казанскихъ), грязь, узкія щели вмѣсто улицъ, вонь, нечистота и громадная толпа, толкающаяся и безпорядочно тѣснящаяся на улицахъ — такова Галата. Европейская часть города, это значитъ — населенная европейцами, а отнюдь не устроенная по-европейски. Въ смыслѣ благоустройства всѣ части города различаются не рѣзко. Въ Галатѣ и Перѣ почище, магазины покрупнѣе и собакъ нѣсколько поменьше, чѣмъ въ Стамбулѣ, но и въ томъ, и въ другомъ, и третьемъ нѣтъ такой рѣзкой разницы, какъ можно бы ожидать. Нѣтъ широкихъ улицъ, гдѣ можно было бы свободно разъѣзжаться экипажамъ, не опасаясь зацѣпиться другъ за друга, нѣтъ, или почти нѣтъ, мостовыхъ, гдѣ не ломались бы ноги, и тротуаровъ, которые внезапно не прерывались бы; нѣтъ воздуха, вполнѣ свободнаго отъ вони. Но при всемъ томъ само собою разумѣется, что, если вы хотите узнать Константинополь, ознакомиться съ его толпою, его уличною жизнью, надо ѣхать въ Стамбулъ и Скутари, а не ограничиться относительно европейскою И рою и международной Галатой. Поэтому заплатите, по положенію, маленькую монетку-бляшку и идите черезъ кипящій толпою знаменитый (и очень скверный) мостъ на ту сторону Золотого Рога, въ настоящій Стамбулъ.

Улицы здѣсь еще уже, люднѣе и грязнѣе, чѣмъ по эту сторону моста. Густая толпа наполняетъ ихъ; смѣшались въ одно цѣлое люди, лошади, экипажи и собаки, пѣшеходы идутъ посреди улицы взадъ и впередъ, тутъ же останавливаются для разговоровъ съ пріятелями; не безъ труда пробираются черезъ толпу экипажи, вагоны конки. Невообразимый шумъ виситъ въ воздухѣ. Десятки разносчиковъ орутъ во всю глотку, выбиваясь изъ силъ, чтобы перекричать другъ друга. Продавцы выхваливаютъ свой товаръ, уловляя прохожихъ. Кучера кричатъ. Ревутъ пронзительные рожки кондукторовъ. Лаютъ и визжатъ собаки, дѣля добычу. И вся" кій старается говорить такъ громко, чтобы его могли услышать въ этомъ ликомъ гвалтѣ.

Какофоніи звуковъ соотвѣтствуетъ и какофонія образовъ. Только эта послѣдняя сказывается менѣе ярко: старые національные костюмы почти исчезли и толпа получила почти европейскій характеръ. Изрѣдка лить попадается просторной халатъ и чалма, и это по большей части въ менѣе оживленной, не торговой части Стамбула. Много черныхъ сюртуковъ, особыхъ стамбульскихъ, однобортныхъ, и пиджаковъ. Стамбульскій сюртукъ и фесъ — преобладаютъ; это здѣсь почти общій костюмъ, если исключить заѣзжій людъ, духовенство и военныхъ. На ряду съ нимъ, однако, мелькаютъ, бѣлыя рубахи и синіе, широкіе вверху, съуженые книзу штаны провинціаловъ и чернаго люда, соломенныя шляпы, цилиндры, чесунченые пиджаки, чьи-то бѣлые балахоны, закутанныя, полузакутанныя и незакутанныя головы женщинъ, экстравагантные костюмы европейскихъ дамъ, съ преобладаніемъ почему-то сиреневаго цвѣта, католическій монахъ въ коричневой рясѣ и съ. четками за веревочнымъ поясомъ, какой-то негръ въ пестро расшитой курткѣ, греческій священникъ въ своеобразно расширенной наверху тапкѣ, группа матросовъ французовъ, съ помпонами на шапкѣ, и солдаты, солдаты.

Формы въ турецкой арміи отличаются яркостью. Преобладаютъ синій цвѣтъ мундировъ, красные воротники и погоны. Мундиры — и однобортные, и двубортные, и съ тремя рядами пуговицъ, съ кушакомъ и безъ кушака, какихъ-то непонятныхъ, чуждыхъ фасоновъ, иногда съ красными нашивками на рукавахъ, иногда съ красной грудью, съ мѣдной луной въ видѣ ошейника и красными эксельбантами. Все это разнообразіе мундировъ, въ которомъ не встрѣтишь двухъ одинаковыхъ, ходитъ большею частью невѣроятно растерзанное, разстегнутое вполнѣ или наполовину, и придаетъ толпѣ оживленно яркій видъ.

Турецкихъ женщинъ видно немного; тѣмъ не менѣе нельзя сказать, какъ это сдѣлалъ въ своей книгѣ одинъ русскій туристъ, что онѣ не показываются на улицѣ. Совершенно закутанныхъ, почти нѣтъ. Въ большинствѣ случаевъ строгость закона обходится: покрывало или показываетъ вмѣстѣ съ глазами половину лица, или дѣлается почти прозрачнымъ, какъ густая вуаль, и позволяетъ видѣть лицо. Большинство некрасиво даже съ оріентальной точки зрѣнія. Старухи и вовсе уже безобразныя рожи къ сожалѣнію совсѣмъ не закрываются. Впрочемъ, все сказанное относится лишь къ Стамбулу; уже въ Скутари почти всѣ женщины укутываются съ должной добросовѣстностью.

Ближняя къ мосту и Золотому Рогу часть Стамбула носитъ исключительно торговый характеръ: лавки, лавки, кофейни и еще лавки. Изъ числа продавцовъ добрая половина греки; встрѣчаются иностранца и другихъ націй. Торгуютъ одеждой, посудой, ювелирными вещами, мясомъ, сбруей, овощами, туфлями, прохладительными напитками, оружіемъ. Среди улицы расположились лотки зеленщиковъ и фруктовщиковъ, усиленно предлагающихъ свой товаръ, и кое-гдѣ небольшія бочки, укрытыя зеленью: это свѣжая вода. Караванъ тяжело навьюченныхъ верблюдовъ, головъ въ двадцать, гуськомъ пробирается въ толпѣ; безобразныя головы мѣрно качаются на длинныхъ шеяхъ въ тактъ крупному шагу. Около мясной лавки, присутствіе которой можно угадать издали помощью обонянія, томится нѣсколько собакъ, вдыхая заманчивую вонь и ожидая времени, когда можно будетъ что-нибудь сожрать или, по крайней мѣрѣ, вылизать.

Говоря о Константинополѣ, принято всегда упоминать и о его знаменитыхъ псахъ. И это съ полнымъ основаніемъ. Собаки чрезвычайно характерны для константинопольской жизни. Куда ни пойдите, онѣ вездѣ. Въ одиночку, по двѣ, по три, иногда по десяти, онѣ сидятъ, бродягъ или лежатъ въ непринужденныхъ позахъ. Всѣ онѣ почти одинаковыя, средняго роста, довольно поджарыя, остромордыя, не слишкомъ мохнатыя, разныхъ оттѣнковъ сѣро-желтаго цвѣта, отъ темнаго, почти чернаго, до свѣтлаго, палеваго. Онѣ сидятъ передъ лавками, ожидая добыча, собираются на площадяхъ, валяются на тротуарахъ и мостовыхъ, иногда въ самыхъ неудобныхъ, людныхъ мѣстахъ. Надо имѣть не мало философскаго равнодушія, чтобы лежать и спять среди этой толпы, давая людямъ и осламъ переступать черезъ себя. По мнѣнію турокъ и заѣзжихъ туристовъ, собаки являются здѣшними санитарами, поѣдая всякую дрянь и нечистоту. Что они ѣдятъ всякую скверность, это не подлежитъ сомнѣнію; стоитъ только пройти вечеромъ по улицѣ, и по самой срединѣ ея вы увидите рядъ кучъ, поражающихъ обоняніе зрителя (да извинитъ читатель — изъ пѣсни слова не выкинетъ!) ароматомъ застоявшихся выгребныхъ ямъ; отъ вони спирается дыханіе, до того она сильна. Такова здѣсь система очистки. Около этихъ кучъ, ворча и грызясь, какъ изъ-за лакомства, возятся «санитары»; говорятъ, улицы подѣлены между отдѣльными собачьими общинами, которыя строго охраняютъ каждая свой участокъ; если атакъ, все же нарушенія чужихъ правъ многочисленны и ведутъ къ жестокимъ схваткамъ. Къ утру на улицѣ ничего не остается, кромѣ несъѣдобной щепы, бумаги, да пропитавшагося уже міазмами воздуха.