Из скитаний по Сирии

Баядерка *).

) Слово баядерка происходитъ отъ арабскаго слова «баядеръ» — гумно, значитъ — гуменница. Танцовщица, переѣзжающая съ мѣста на мѣсто, останавливающаяся въ палаткѣ, на гумнахъ.

Тихо, тихо. Горы Антиливана, облитыя луннымъ свѣтомъ, толпятся, какъ привидѣнія, одна за другой, одна выше другой. По долинамъ полегли черныя бархатныя тѣни и бѣлыя облака. Сѣрыя, нѣмыя скалы покрыты каплями росы. Лунный свѣтъ играетъ въ нихъ и украшаетъ брилліантами голые камни. Воздухъ прозраченъ и чистъ. Крикнетъ ли невѣдомая птица, закричитъ ли шакалъ, — эхо долго хохочетъ въ ущельяхъ сѣдого Гермона, пока, наконецъ, и Ливанъ не пришлетъ свой глухой, невнятный отзывъ… Не мѣшайте горамъ прислушиваться къ звукамъ земли и неба, прислушайтесь къ нимъ и сами… Въ душѣ возникаютъ какія-то, точно давно забытыя, прекрасныя пѣсни…

Въ одну изъ такихъ-то чудныхъ весеннихъ ночей я и три моихъ спутника-араба подъѣзжали къ Рашайѣ. Городокъ помѣстился на склонѣ одного изъ предгорій Гермона, на высотѣ пяти тысячъ футовъ надъ морскимъ уровнемъ. Дорога шла по неровному, тоже довольно высокому плоскогорію между Антиливаномъ и Ливаномъ, извивалась между темными массами застывшей лавы и сѣрыми вывѣтрившимися глыбами другихъ породъ. Днемъ все здѣсь печально, голо. Но лунный свѣтъ все красилъ своей чудной дымкой: все блистало и сверкало, какъ въ волшебномъ замкѣ какой-нибудь благодѣтельной феи. Вдалекѣ, на западѣ, вырисовывалась вся золотая, почти прозрачная громада Ливана, увѣнчаннаго заночевавшими на его вершинѣ пушистыми странниками небесъ… Мы подъѣзжали уже къ самому подножью рашайской горы. Лошади шли дружно, бодро ступали по камнямъ и фыркали отъ влажнаго воздуха. Сильный и ловкій парень, Михаилъ Хури, гдѣ только можно, пускалъ вскачь свою горячую кобылицу, вертѣлся бѣсомъ между скалъ и, сдѣлавъ нѣсколько круговъ, присоединялся снова къ намъ. Второй мой спутникъ, учитель Иса, ѣхалъ степенно, изрѣдка подгоняя свою молодую лошадку, которую онъ берегъ и не мучилъ… Обвязавши зябкую голову платкомъ, онъ весь ушелъ въ созерцаніе чудной ночи и только изрѣдка выкрикивалъ: «Какъ прекрасно, мой господинъ! Какъ хорошо!» Третій, совсѣмъ еще молодой парень ѣхалъ за учителемъ Исой и клевалъ носомъ.

Воздухъ все болѣе сырѣетъ. Облака тумана ползутъ подъ нашими ногами и окутываютъ тайной долины и ущелья. А наверху свѣтло, точно въ мечтахъ двадцатилѣтняго юноши. Кругомъ тихо. Не видно ни души. Фалляхи уже давно убрались съ полей со своими ослами, коровами и незатѣйливыми сохами. Пастухи разогнали по селамъ стада козъ и барановъ. Путешественниковъ нѣтъ: какой-же мирный гражданинъ Сиріи поѣдетъ безъ всякой надобности ночью, хотя бы это была самая свѣтлая, самая прекрасная ночь. Лучше за чаркой арака онъ посидитъ въ такую ночь на крышѣ своего дома и въ пѣснѣ выскажетъ звѣздамъ свои чувства, свои мечты. Однимъ словомъ, въ горахъ не встрѣчался никто. Горныя долины наполняла чуткая тишина, съ какой-то бурной радостью ловившая каждый звукъ и разносившая его по горнымъ ущельямъ. Въ морѣ луннаго свѣта виднѣлись только сіяющія горы, да высокое небо.

Но вотъ вдалекѣ красной точкой заискрился огонекъ. Иногда его загораживала какая-то тѣнь: огонекъ какъ будто нырялъ, прятался въ землю, потомъ снова появлялся.

— Должно быть, египтяне ужинъ варятъ, — сказалъ учитель Иса.

— Будемъ танцы смотрѣть, — рѣшилъ Михаилъ Хури и радостно гикнулъ.

Мы поѣхали на огонекъ… Вотъ уже около костра виднѣются три темныя фигуры. Изъ луннаго свѣта вынырнули ослики и небольшая изодранная палатка въ сторонѣ. Залаяли разными голосами собаки. Звонко засмѣялось въ горахъ эхо. Запахло дымомъ. Наконецъ, мы остановились у костра.

— Миръ вамъ, степенно сказалъ учитель Иса.

— Добрая ночь! — закричалъ Михаилъ Хури.

— И съ вами миръ! Добрая ночь! Пожалуйте, наши владыки, сдѣлайте честь, — говорилъ невысокій, смуглый египетскій арабъ. Онъ коснулся рукой земли, поднесъ ее къ губамъ и ко лбу. — Пожалуйте, отдохните! Откуда ѣдете?

— Ѣдемъ мы отсюда, — сказалъ неопредѣленно Михаилъ Хури и опустился у огня на рваную подстилку.

У костра сидѣла, скорчившись, старуха и стояла дѣвочка лѣтъ восьми, обѣ въ изодранныхъ платьяхъ, подобранныхъ у таліи подъ цвѣтные кушаки, и въ цвѣтныхъ же широкихъ шальварахъ. Нижняя часть лица старухи была закрыта, вдоль носа ко лбу протянулся мѣдный цилиндрикъ, уходящій подъ платокъ; только два глаза бѣгали по лицу, оживляя ея неподвижную, мертвую позу. Дѣвочка, тоненькая и стройная, какъ тростникъ надъ водами Лейтаніи, стояла у костра, подбирала палочкой угольки и изрѣдка быстро взглядывала на насъ своими черными, большими глазами.

— А эти у тебя пляшутъ, что-ли? — спросилъ Михаилъ Хури араба. показывая головою на женщинъ.

— Конечно, пляшутъ! А господину угодно посмотрѣть?

— Зачѣмъ-же мы и остановились у тебя, — засмѣялся Михаилъ Хури. — Неси свой дурбакке. А кто у тебя пляшетъ? Эта — старуха, а это — ребенокъ.

— Есть у насъ еще дѣвица, — неохотно проговорилъ арабъ. — Призовемъ. Да вотъ и Нижме (звѣзда) пляшетъ, — указалъ онъ на дѣвочку.

Онъ пошелъ въ палатку. По дорогѣ изругалъ и побилъ все еще рычавшихъ на насъ собакъ, взялъ дурбакке и долго съ кѣмъ-то шептался. Наконецъ, пришелъ къ костру, сѣлъ поодаль, передалъ дурбакке старухѣ, бубенъ — дѣвочкѣ, а самъ ударилъ по струнамъ ауда и вдохновенно поднялъ къ небу свою голову, покрытую грязнымъ платкомъ съ окалемъ. Мѣрно, въ тактъ звону струнъ, ударила по дурбакке старуха и полились гнусливые, но стройные звуки, застонало въ горахъ эхо, подвинулись поближе и смирно улеглись у костра собаки. «Мы, дескать, теперь поняли, въ чемъ дѣло, — хозяйки наши плясать будутъ». Скоро подъ гнусливый звонъ струнъ зазвучалъ высокій и сильный голоса араба, съ хрипомъ ворвался въ пѣсню надтреснутый голосъ старухи, и полилась, зазвенѣла длинная плясовая пѣсня.

О, мой другъ, не обвиняй,

Что люблю я Май, Май *).

Бѣденъ, но царемъ я сталъ,

Только Май увидалъ.

Будемъ пѣть и пить съ тобой,

Разведемъ аракъ водой.

Ты склонись ко мнѣ на грудь,

Понѣжнѣй со мною будь!..

) Май — имя женщины.

Въ началѣ пѣсни изъ палатки вышла молодая, сильная баядерка, въ такомъ же, какъ и другія женщины, рваномъ, безпорядочномъ платьѣ, босикомъ, съ открытымъ, слегка татуированнымъ по подбородку и носу лицомъ. Она молча взяла бубенъ, встала въ средину нашего круга и, медленно передвигаясь, вся дрожа, ударила по немъ рукой…

Есть много прелести въ вольномъ дикомъ танцѣ баядерки. Куда лучше онъ нашихъ нѣмецкихъ танцевъ! Въ нашихъ театрахъ можно видѣть иногда и восточные танцы, но какая-же громадная разница между театромъ и этой дикой, босоногой настоящей баядеркой въ дикихъ горахъ Антиливана, которая медленно, опустивъ глаза, прямая, точно тополь, движется съ бубномъ по кругу передъ нашими глазами.. Дрожитъ каждая жилка молодого тѣла; она вся танцуетъ, даже тогда, когда въ неподвижной позѣ на мгновеніе замираетъ на мѣстѣ, какъ бы обдумывая новое, еще невиданное движеніе вольнаго танца. Она то плавно кружится передъ нами, то мечется въ кругѣ, точно пойманная только что птица въ клѣткѣ, и бубенъ ея разсыпается неумолчной трелью; то изовьется, какъ змѣя; то останавливается на одномъ мѣстѣ, за то пляшутъ, трепещутъ ея руки, бедра, грудь, волосы, разсыпавшіеся по лицу черными прядями, изъ-за которыхъ сверкаютъ возбужденные глаза; то раскидывается въ воздухѣ въ красивой, манящей позѣ… Кажется, самый мѣсяцъ и звѣзды остановились на небѣ и смотрятъ съ вышины, какъ въ сладострастныхъ мукахъ дикаго танца вьется и трепещетъ молодое тѣло египетской баядерки…

А гнусливая пѣсня лилась и металась въ ночномъ воздухѣ, припадала къ сѣрымъ скаламъ, стлалась по землѣ, какъ бы боясь подняться въ сверкающую безпредѣльную высь, гдѣ могли затеряться голоса человѣческихъ страстей, безумные звуки любовнаго восторга.

Возлюбленный! станъ твой — стройнѣй кипариса,

Быстрѣй ты газели, отважнѣе льва;

Нѣтъ юноши въ мірѣ сильнѣй и прекраснѣй,

Гордятся тобою отецъ твой и мать…

Меня твои черныя очи плѣнили…

Безъ милаго кто приголубитъ меня?

Одна, безъ тебя, обливаюсь слезами,

Приходишь — безумна отъ радости я!

Даже глаза старухи загорѣлись при послѣднихъ словахъ безумнымъ блескомъ; а Михаилъ Хури щелкалъ языкомъ и пальцами, хлопалъ въ ладоши, вскакивалъ и забѣгалъ то съ одной, то съ другой стороны танцовщицы, заглядывая ей въ глаза.

— Хорошо, хорошо, Шафика! — Онъ уже узналъ, какъ ее зовутъ. — Браво!

Онъ простиралъ къ ней объятія, ловилъ ея платье и восторженно вскрикивалъ.

Даже степенный учитель Иса прищелкивалъ и приговаривалъ: '

— Тислями, тислями, Шафика!

А Шафика приближалась къ каждому изъ насъ поочередно, становилась на колѣни и выгибалась медленно-медленно, запрокидывала назадъ голову и руки, и ея трепещущая грудь обрисовывалась подъ грязными лохмотьями одежды; потомъ, точно ужаленная, она перебрасывалась на бокъ, впередъ и пригибала къ самой землѣ копну своихъ черныхъ, разметавшихся вокругъ головы волосъ… Это она дѣлала каждому «салямъ» — привѣтствіе, выраженіе почета. Наконецъ, усталая, она опустилась у костра на землю и уставилась быстро угасшимъ, неподвижнымъ взоромъ въ огонь, точно за минуту передъ тѣмъ совсѣмъ не плясала. Только ея татуированныя ноздри съ небольшими серебряными колечками долго еще вздрагивали, да грудь волновалась сдерживаемымъ дыханіемъ.

Наконецъ, послѣдній гнусливый звукъ оборвался и замеръ въ горлѣ араба… Настало на минуту общее молчаніе. Стало какъ-то грустно, точно вспоминалось о быломъ счастіи. Луна-ли такъ дѣйствовала, или внезапная тишина послѣ веселой пѣсни привела съ собою грусть, но только мнѣ захотѣлось услышать иныя пѣсни. Я спросилъ араба:

— Вотъ ты пѣлъ веселую пѣсню, про то, какъ люди любятъ и чувствуютъ себя счастливыми. А ты спой теперь пѣсню про людское горе…

Арабъ сосредоточенно наморщилъ лобъ, ударилъ нѣсколько разъ по струнамъ, какъ бы спрашивая ихъ, могутъ ли онѣ дать звуки человѣческихъ страданій, потомъ рѣшительно сказалъ:

— Нѣтъ, господинъ! Мы такихъ пѣсенъ не знаемъ.

— Какъ не знаете? — продолжалъ я настаивать. — Неужели же нѣтъ у васъ ни горя, ни заботъ? Развѣ никто изъ васъ не терялъ въ жизни дорогое существо, — отца, мать, сына, мужа?..

Шафика, сидя у костра, вдругъ встрепенулась, но, спохватившись, еще ниже склонила голову, обхвативъ ее руками.

Старуха, до сихъ поръ молчавшая, заговорила. Голосъ ея зазвучалъ грубо, рѣзко, съ хрипотой.

— Нѣтъ у насъ такихъ пѣсенъ, говорятъ тебѣ! Мы не горюемъ и не плачемъ о покойникахъ. Умеръ — воля Бога! Вѣра наша не велитъ горевать о покойникахъ (она покосилась на Шафику). А больше въ жизни намъ терять нечего. Всѣ мы тутъ. И грустныхъ пѣсенъ мы не знаемъ. Зачѣмъ намъ? Никто не заставляетъ насъ пѣть грустныя пѣсни…

Вдругъ откуда-то раздались глухія, сдержанныя рыданія. Мы оглянулись по сторонамъ. За первымъ взрывомъ рыданій раздался другой, еще болѣе сдавленный. Тѣло Шафики вдругъ задрожало, спина запрыгала отъ частыхъ всхлипываній. Она не то закричала, не то застонала, вскочила съ искаженнымъ лицомъ, отбѣжала отъ костра въ сторону за сѣрую скалу, бросилась тамъ на землю и начала кататься, рыдать и рвать на себѣ съ визгомъ платье и растрепанные волосы.

— О, Аллахъ! Опять… — съ неудовольствіемъ сказалъ арабъ. — Поди къ ней, — обернулся онъ къ старой женщинѣ.

Та встала, бросила на насъ злобный взглядъ и пошла къ плачущей баядеркѣ.

— Вотъ ужъ недѣля, какъ умеръ ея женихъ, — сказалъ нашъ арабъ. — Съ нами ходилъ, пѣлъ. Красавецъ, сильный, веселый! Вотъ Шафика и плачетъ все. Конечно, глупость… Одинъ умеръ — другой будетъ, другого найдетъ… А въ мертвомъ что толку? Зачѣмъ объ мертвомъ плакать!

А недавно плясавшее и трепетавшее въ страстномъ танцѣ молодое гибкое тѣло Шафики извивалось теперь по землѣ въ судорогахъ страданій. Старуха сѣла около нея, гладила по растрепаннымъ волосамъ и что-то тихо говорила; говорила ласково, но вмѣстѣ и сердито, какъ бурлитъ весной сбѣгающій съ Гермона потокъ. Наконецъ, подняла Шафику на ноги и увела въ палатку.

Михаилъ Хури, сбитый съ толку такимъ неожиданнымъ оборотомъ дѣла, сердито отвязывалъ отъ камня свою кобылицу. Онъ ругалъ ее за каждый неловкій поворотъ, наконецъ, вскочилъ на сѣдло и завертѣлся на мѣстѣ. Мы тоже сѣли на лошадей, расплатившись съ хозяиномъ за танецъ Шафики. Тотъ взялъ деньги, положилъ ихъ въ карманъ и сказалъ:

— Завтра пріѣдемъ къ господину въ Рашайю. Шафика хорошо умѣетъ плясать. Завтра она плясать будетъ лучше, чѣмъ сегодня, только не проси пѣть грустныя пѣсни. Съ миромъ, мой господинъ…

Въ палаткѣ было тихо. Мѣсяцъ заглянулъ въ дверь и освѣтилъ двѣ неподвижныя фигуры, провожавшія насъ глазами.

«Грустныхъ пѣсенъ мы не знаемъ. Зачѣмъ намъ. Никто насъ не заставляетъ пѣть грустныя пѣсни»… — вспомнились мнѣ слова старухи. Но глупое человѣческое сердце, очевидно, нуждается иногда въ грустныхъ пѣсняхъ, которыя облегчаютъ горе, смягчаютъ его грубые, тяжелые удары. Мнѣ было досадно на что-то и тяжело. Спутники мои ѣхали молча.

Михаилъ Хури попробовалъ было затянуть пѣсню про ночь, про возлюбленную, но вскорѣ замолкъ. Залаяли собаки. Мы въѣхали въ Рашайю.

— Завтра посмотримъ, какъ будетъ плясать Шафика, — сказалъ Михаилъ Хури, прощаясь со мною. — Хорошо она пляшетъ. Только дура — объ женихѣ плачетъ.

Мы, молча, разъѣхались по домамъ. Араба съ баядеркой я больше никогда не видалъ.

II.

Акулина въ Триполи.

Акулина пріѣхала въ Іерусалимъ года два тому назадъ. По примѣру многихъ старухъ-богомолокъ она рѣшилась умереть въ Святой землѣ. У нея были маленькія деньги, на которыя она могла бы просуществовать въ Іерусалимѣ нѣсколько лѣтъ. Но, разсчитывая прожить еще довольно долго, свыше своихъ средствъ, она должна была искать себѣ работу и попала на службу къ русскимъ барышнямъ-учительницамъ православной русской школы въ Триполи (въ Сиріи).

Здѣсь-то я и увидѣлъ Акулину. Это была уже довольно ветхая старушка съ желтоватымъ, дряблымъ лицомъ, покрытымъ морщинами, съ нависшими бровями, подъ которыми бѣгали еще довольно бойкіе, но злые глаза. Ходила она всегда въ черномъ платкѣ, немного согнувшись, шлепая туфлями; отвѣчала рѣзко, будто на кого-то сердясь; посуду, ножи и вилки всегда разбрасывала своими кривыми, узловатыми пальцами съ шумомъ и трескомъ, что-то бормоча себѣ подъ носъ.

Съ тѣхъ поръ, какъ она появилась въ Триполи, мирное теченіе домашней жизни сразу нарушилось. Акулина какъ-то умѣла и всѣхъ окружающихъ заставлять чувствовать недовольство всѣмъ свѣтомъ… Въ домѣ начались шумъ, брань, настроеніе постоянной ссоры… Съ особеннымъ озлобленіемъ относилась она къ арабамъ, которыхъ считала низшей расой, чѣмъ-то такимъ, что существуетъ на землѣ совершенно незаконно. Среди арабской прислуги дома она считала себя госпожей и на ней вымещала всю накопившуюся въ сердцѣ злобу противъ арабской націи. Въ первый же день пріѣзда она едва было не побила горничную-арабку Хнине, дѣвушку смирную и очень симпатичную. Разсердилась на нее Акулина по самому ничтожному поводу. Ловила Акулина бѣгавшую по кухнѣ курицу. Хнине вошла въ кухню и остановилась въ двери.

— Что же ты глаза-то вытаращила, дура полоротая! Лови курицу-то! — набросилась на нее Акулина.

— Шу, дижаже? — переспросила ее Хнине, не знавшая ни слова по-русски.

— Я вотъ тебѣ дамъ «жажа»! — закричала на дѣвушку и злобно сверкнула глазами Акулина. — Какая «жажа», коли я тебѣ говорю «курица»! — И Акулина полѣзла на нее со своими большими кулаками. Дѣвушка задрожала, поблѣднѣла и начала кричать. Прибѣжала одна изъ хозяекъ.

— Что ты дѣлаешь Акулина, какъ тебѣ не стыдно?!

— Да вотъ, я ей, барышня, говорю — курица, а она мнѣ «жажа»? Какая же это, барышня, «жажа»? Вѣдь это курочка!

— Да это по ихнему, Акулина, по-арабски курица называется дижаже.

— Какой это такой арабскій языкъ? У меня языкъ красный и у ней — красный, больше ничего. А курочка такъ и будетъ курочка, а не «жажа». И какъ это они, барышня, понимаютъ другъ друга? Удивительно! Бормочутъ что-то, а ни слова не разберешь.

Только одна судомойка Жалиле умѣла ладить съ Акулиной и то лишь благодаря чрезмѣрной почтительности. Это была огневая дѣвочка. Она все дѣлала такъ быстро, что, казалось, въ одинъ моментъ была въ пяти мѣстахъ. Она одновременно и мела полъ, и разговаривала, и смѣялась, и грызла фисташки, и пѣла пѣсни, и гоняла кошекъ и собакъ, и бросалась по первому зову изъ одного этажа въ другой, какъ птица, какъ вѣтеръ. Говорила она такъ же быстро, какъ и работала. Да она и не говорила, а просто гудѣла, такъ что даже понять ее было трудно. Ея смуглое лицо отражало малѣйшіе оттѣнки настроенія: горе, радость, смѣхъ, печаль, боль, удовольствіе, лукавство — все это, какъ въ калейдоскопѣ, сверкало въ ея бойкихъ, точно два маленькихъ мышенка, глазахъ. Она всюду приносила съ собой оживленіе, точно оно было ея постояннымъ двойникомъ. И вотъ эта дѣвочка сумѣла понравиться Акулинѣ даже съ ненавистнымъ арабскимъ языкомъ. Съ первыхъ же дней появленія Акулины Жалиле поняла, откуда дуетъ вѣтеръ, и выучила по-русски у барышенъ слова: «Здравствуйте, Акулина». На утро пришла Жалиле на кухню, въ акулинино царство, подошла къ Акулинѣ тихо и скромно, точно это была не шалунья Жалилька, и сказала ей, цѣлуя руку:

— Здравствуйте, Акулина!

Акулина руки не отняла, покосилась, но глаза подъ ея нависшими бровями затеплились лаской. Съ этихъ поръ Жалиле здоровалась такъ съ Акулиной каждое утро. За то Акулина никогда ее не бранила, не била, исправно кормила, даже выказывала иногда по отношенію къ ней материнскія заботы.

Своихъ дѣтей у Акулины не было. Оттого, можетъ быть, она и была зла на весь міръ. Живъ былъ еще и мужъ ея, но она давно съ нимъ не жила. Барышнямъ-хозяйкамъ она довольно краснорѣчиво доказывала всѣ выгоды «свободной» жизни.

— И зачѣмъ, барышня, замужъ выходить! Одна только забота. Вонъ у меня двѣ племянницы. Одна замужемъ, — у ней нужда, дѣти; она ни день, ни ночь спокою не знаетъ, по уши въ грязи съ ними возится. А другая у меня племянница не пошла замужъ, живетъ въ монастырѣ. Кроватка у ней бѣленькая, чистенькая, ѣстъ она вдоволь, игуменья ее любитъ… На скрипочкѣ она играетъ, регентшей будетъ. То ли дѣло! Такъ хорошо живетъ, не какъ сестра!

— Да вѣдь ты, Акулина, была же вотъ замужемъ.

— По глупости, матушка, все по глупости! На кой лядъ онъ мнѣ, мужъ-то! Я въ Одестѣ такъ и чиновнику одному сказала… Одинъ стрикулистъ тамъ сталъ у меня видъ отъ мужа требовать. Я ему такъ и сказала: «ужъ ты, батюшка, мнѣ этого не говори, — видъ отъ мужа! Ну, зачѣмъ мнѣ мужъ, да и я ему? А коли тебѣ два цѣлковыхъ въ зубы нужно, такъ и скажи. Возьми вотъ и пропусти»… Одна только забота съ мужемъ-то, матушка, одна забота. Я такъ рада, что у святыхъ мѣстъ одна живу…

Всѣ торговцы въ Триполи на базарѣ, куда ходила за провизіей Акулина, боялись ея строптиваго характера и злобнаго взгляда. Акулина кричала на весь базаръ, бранилась, бросала мяснику корзинку прямо въ лицо, разбрасывала по улицѣ плоды и овощи, а однажды, разсердившись, возвратилась домой совсѣмъ безъ провизіи.

— Я говорю ему, барышня, — ты дай мнѣ мяса не такого, а лучше, отъ ноги дай мнѣ мяса, — а онъ вытаращилъ бурколы-то и не понимаетъ… Будто я ему не русскимъ языкомъ говорю!

— Да ты бы, Акулина, показала ему, что тебѣ нужно. Вѣдь онъ не понимаетъ русскаго языка, — говоритъ хозяйка.

— Какъ не понимаетъ?! И какой это вы арабскій языкъ выдумали! — вдругъ набросилась Акулина на барышню. — Никакого такого арабскаго языка нѣтъ. Вѣдь Христосъ-то, развѣ на арабскомъ языкѣ говорилъ? На ру-у-уско-омъ! Значитъ, арабскій языкъ — одна выдумка, беззаконіе. И чего это нашъ батюшка царь смотритъ! Задала бы я имъ арабскій языкъ! У меня черезъ день они всѣ заговорили бы по-русски.

Уходя, Акулина еще долго бормотала: «Ну, развѣ плохо — разъ, два, три?! И понятно, и хорошо. А у нихъ три — телята (талятатъ); по-русски — мыло, а у нихъ — сапунъ (сабунатъ)… Окаянные, разбойники, арабье проклятое. Обрыдли они мнѣ, какъ собаки!

Такъ шло время. Акулина бранилась и дралась съ „арабьемъ“, выживала изъ дому сторожей и горничныхъ, только бойкую Жалильку всячески ласкала. Барышни терпѣли злобную старуху, ибо найти хорошую кухарку, да еще русскую, въ Триполи — очень трудно. Всѣ русскія старушки жмутся ближе къ святымъ мѣстамъ, чтобы смерть не застала ихъ вдали отъ Гроба Господня. Удаляться отъ Іерусалима рѣшаются весьма немногія.

Акулина ходила иногда съ барышнями на море купаться, гдѣ удивлялась „огню въ водѣ“ — свѣтящимся инфузоріямъ. Тамъ, на морскомъ берегу, она собирала раковины, морскія пѣнки, которыя, по ея мнѣнію, годились не то для чистки ножей, не то для настоя отъ лихорадки. Ходя по базарамъ, она удивлялась чернымъ лоснящимся лицамъ негровъ-рабочихъ въ таможнѣ. Про нихъ она говорила: „человѣкъ, какъ человѣкъ, а обшитъ чортовой кожей“. Если негръ на нее заглядывался, то она совала ему почти подъ самый носъ кулакъ и совѣтовала „почистить ваксой рожу“. А дома бранилась и дралась съ арабской прислугой, кормила ее хуже кошекъ и собакъ и ни за что не хотѣла сказать по-арабски ни одного слова.

Съ нѣкоторыхъ поръ по дому началъ разноситься залахъ ладона, и чѣмъ дальше, тѣмъ больше. Особенно по вечерамъ Акулинина комната прямо дымилась.

— Акулина, что ты тамъ дѣлаешь?

— Ладономъ курю. Слышите, чай, барышня, запахъ-то.

— Знаю, ладономъ. Да зачѣмъ это? Что ты — чертей, что ли, выгоняешь?

Акулина даже вздрогнула.

— Съ нами крестная сила! Откуда же ты знаешь-то, барышня? И то его выгоняю, поганаго. Мучаетъ онъ меня, мучаетъ, покою не даетъ. Жить бы мнѣ, жить въ Русалимѣ! Нѣтъ вотъ, погналась за лакомымъ кускомъ, поѣхала въ Триполи. Анъ врагъ-то и тутъ, какъ тутъ. Старая я кошка. дурища простоволосая.

— Ну, поди, Акулина, я тебѣ „Да воскреснетъ Богъ“ почитаю, — говоритъ одна изъ хозяекъ.

Но и „Да воскреснетъ Богъ“ не помогло. Акулина все дымила ладономъ и читала по ночамъ молитвы. Днемъ она становилась все злѣе и злѣе. Даже Жалилькѣ и той доставалось. А ужъ остальному „арабью“ и подавно. Въ такомъ настроеніи Акулина однажды разбила торговцу объ голову арбузъ за то только, что онъ хотѣлъ его, по обыкновенію, взвѣсить.

— Что это за проклятый народъ, — ругалась Акулина дома. — И продаютъ-то не по-христіански: арбузы, дыни, огурцы вѣшаютъ, а яблоки считаютъ…

Къ довершенію всѣхъ Акулининыхъ несчастій она вдругъ заболѣла триполійской лихорадкой. Пригласили доктора, но Акулина не хотѣла съ нимъ говорить даже черезъ переводчика.

— Коли по-христіански говорить не умѣетъ, какой толкъ отъ его лѣченія! — говорила она. Прописанныя докторомъ лѣкарства она отказалась принимать. Безъ стоновъ, молча, угрюмо лежала она въ своей комнатѣ. Только Жалилька постоянно забѣгала къ ней и приносила съ собой задорное, живое веселье. Она спрашивала Акулину о здоровьѣ, говорила ей ласковыя слова, утѣшала ее, одѣвала и прибирала. Акулина, не понимая ни слова, только слѣдила за Жалилькой ласковыми глазами. А то вздумаетъ Жалиле ей пѣсню спѣть, и, не смотря на жестокую головную боль, Акулина покорно выслушиваетъ гнусливые, однообразные арабскіе напѣвы.

Иногда Акулина говорила:

— Совсѣмъ была бы хорошая дѣвочка, кабы христіанскимъ языкомъ говорила…

А Жалиле въ утѣшеніе Акулинѣ и новую фразу русскую выучила. Каждое утро, входя въ кухню, она спрашивала, стараясь сдѣлать серьезнымъ свое еще дѣтское лицо:

— Какъ здоровье, Акулина?

Но вотъ Акулина начала поправляться и понемногу ходить. Во время болѣзни у нея уже окончательно выработалось убѣжденіе, что врагъ мучилъ ее и Богъ наказалъ болѣзнью за то, что она, „погнавшись за лакомымъ кускомъ“, уѣхала изъ Іерусалима. Однажды утромъ въ четвергъ, въ день прихода изъ Россіи русскаго парохода, Акулина объявила, что уѣзжаетъ. Никто ее не удерживалъ. Изъ дому она вышла злобная, ни съ кѣмъ не простившись. Только Жалильку долго цѣловала въ кухнѣ и крестила со слезами на глазахъ. А та, по обыкновенію, поцѣловала у нея руку и сказала: „До свиданья, Акулина“. По уходѣ Акулины изъ дому, дѣвочка около часа была молчалива и тиха, словно о чемъ-то думала. Потомъ вдругъ точно съ цѣпи сорвалась, — начала кувыркаться и гудѣть на оба этажа…

III.

Абу-Масудъ.

Я любилъ Абу-Масуда. Это былъ высокій, статный, красивый старикъ съ открытымъ, величаво-спокойнымъ лицомъ, правильныя черты котораго часто освѣщались хорошею, доброю улыбкой. Хотя ему было уже около 65 лѣтъ, но ходилъ онъ довольно бодро и прямо: его величественную фигуру можно было узнать еще издали въ лабиринтѣ маленькихъ домиковъ горнаго села.

Когда я пріѣзжалъ по своимъ дѣламъ въ Машгару — небольшое селеніе на восточной сторонѣ южнаго Ливана — я завертывалъ всегда къ нему. Я спѣшилъ въ его домъ съ радостнымъ чувствомъ, такъ какъ зналъ, что Абу-Масудъ встрѣтитъ меня привѣтливой улыбкой, раскроетъ передо мной свои широкія объятія, и мы съ нимъ поцѣлуемся, т. е. потремся недѣлю тому назадъ бритыми подбородками и щеками и пожмемъ другъ другу руки. Этотъ обычай завелъ Абу-Масудъ.

— Добро пожаловать! Тысячу разъ добро пожаловать! Отчего долго не пріѣзжалъ? — И Абу-Масудъ почти стаскивалъ меня съ сѣдла, помогая слѣзать.

Навстрѣчу выходила вся семья: жена — маленькая, подвижная старушка, благоговѣвшая передъ своимъ мужемъ; взрослый, красивый — весь въ отца — сынъ, Ибрагимъ; дочь — подростокъ; лѣтъ девяти сынишка; невѣстка съ маленькими дѣтьми — жена старшаго сына, живущаго въ Америкѣ; сбѣгались пѣтухи, куры, собаки; поднимался веселый шумъ, хлопотливая бѣготня и крики. Выметалась просторная и чистая комната, устилалась коврами; даже ставился жестяной самоварчикъ, нарочно для меня пріобрѣтенный Абу-Масудомъ, ибо онъ зналъ, что русскіе любятъ чай. Онъ даже все населеніе земного шара дѣлилъ только на двѣ породы: люди, пьющіе чай — одна, люди, пьющіе кофе — другая, тоже великая человѣческая раса… Окруженный такимъ ласковымъ вниманіемъ, я чувствовалъ себя всегда прекрасно. Обмѣнявшись взаимными привѣтствіями и любезностями, мы входили съ Абу-Масудомъ въ комнаты, садились рядомъ, снова по арабскому обычаю раскланивались, сидя, и начинали бесѣдовать. Говорилъ Абу-Масудъ всегда оживленно, съ жаромъ, сильно жестикулируя; рѣчь его была выразительна, картинна, даже поэтична. Онъ убѣждалъ всегда примѣрами. Такъ однажды я очень торопился въ обратный путь. По дорогѣ приходилось переѣзжать черезъ Лейтанію, протекающую по долинѣ ниже Машгары. На мостъ ѣхать было далеко, въ бродъ, можетъ быть, рискованно, такъ какъ дѣло было зимой, во время сильныхъ дождей: рѣка поднялась и бурлила своими желтыми водами.

— Можно-ли, Абу-Масудъ, проѣхать мнѣ прямо? — спросилъ я.

Абу-Масудъ прямо на вопросъ не отвѣтилъ.

— Былъ, мой господинъ, въ Машгарѣ одинъ человѣкъ, — началъ онъ разсказывать. — Онъ точно такъ же, какъ и ты, торопился, не захотѣлъ идти на мостъ, пошелъ черезъ Лейтанію и утонулъ. Послѣ него остались жена и маленькій сынъ. Когда сыну исполнилось десять лѣтъ, онъ спросилъ свою мать, — „Мать, а гдѣ же мой отецъ“? „Утонулъ въ Лейтаніи“ — „Почему, развѣ онъ былъ слѣпъ“? — „Нѣтъ, но онъ не хотѣлъ идти на мостъ, пошелъ прямо черезъ воду и утонулъ“. — „Сколько лѣтъ тому назадъ онъ утонулъ“? — „Вотъ скоро десять лѣтъ“. — „А что, матушка, если бы онъ пошелъ не прямо черезъ рѣку, а на мостъ, то въ эти десять лѣтъ онъ дошелъ бы туда, куда шелъ или нѣтъ“? — „Конечно! Да, тутъ, сынъ мой, и разница-то всего на часъ пути“. — Значитъ, отецъ мой поступилъ неблагоразумно», — сказалъ мальчикъ…

И по лицу Абу-Масуда разлилась добрая улыбка. Конечно, послѣ такого разсказа я поѣхалъ на мостъ, а не прямо.

Абу-Масудъ чаще всего разсказывалъ мнѣ о дѣлахъ маленькой православной общины въ Машгарѣ, о томъ, какъ онъ двадцать лѣтъ тому назадъ былъ почти одинъ православнымъ среди уніатовъ, какъ его смущалъ уніатскій патріархъ принять унію, но онъ не захотѣлъ.

— Вотъ былъ тутъ у насъ, недавно, владыка Герасимъ и уніатскому митрополиту, который тоже былъ здѣсь, онъ сказалъ: «У меня здѣсь немного паствы, но я уловилъ газелей, а ты — хромыхъ и безухихъ ословъ».

И по лицу Абу-Масуда снова разливалась та улыбка, которую я такъ любилъ. Я охотно соглашался, что вся православная община Машгары состоитъ изъ «газелей», хотя достойные ея представители, обыкновенно сидѣвшіе при этомъ въ комнатѣ Абу-Масуда, на газелей ни въ какомъ случаѣ не походили…

А то о политическихъ и общественныхъ новостяхъ разговаривали мы съ Абу-Масудомъ. Молодое поколѣніе, подобно другимъ старикамъ, онъ не порицалъ, хотя имѣлъ на то полное право. Уже больше пяти лѣтъ прошло, какъ уѣхалъ въ Америку его старшій сынъ на заработки; на рукахъ старика онъ оставилъ жену съ двумя малолѣтними дѣтьми и не присылалъ ни гроша денегъ, даже писалъ очень рѣдко…

— Скоро вся Машгара въ Америку уѣдетъ. Всѣ собираются. Завидно. Пріѣхалъ Насыфъ, привезъ съ собой пятьсотъ золотыхъ, пріѣхалъ Мансуръ — триста золотыхъ. Вотъ и всѣмъ хочется заработать.

— А давно-ли, Абу-Масудъ, стали ѣздить изъ Сиріи въ Америку?

— Лѣтъ пятнадцать, не больше. Сначала изъ Ливана стали ѣздить, торговать въ Америкѣ. Купятъ товару и ходятъ тамъ по селамъ и городамъ, продаютъ. Такъ и зарабатываютъ. Скоро, должно быть, вся Сирія поѣдетъ въ Америку. Только правительство наше не позволяетъ.

— Какъ же уѣзжаютъ теперь?

— Возьмутъ maskupe до Яффы, напримѣръ, или до Кайфы. Ну, а попадутъ въ море — и прости — прощай! Въ Америкѣ паспортовъ, говорятъ, не требуютъ… Только работа эта унизительная. Не такъ жили наши дѣды, не такъ я жилъ! — съ какимъ-то горделивымъ упрекомъ восклицалъ Абу-Масудъ.

— Чѣмъ же унизительная работа?

— Чего хорошаго — ходить съ коробкой товару по домамъ. Въ однихъ Соединенныхъ Штатахъ, говорятъ, нашихъ до ста тысячъ человѣкъ. И всѣ торгуютъ. Природные американцы какъ завидятъ нашихъ торговцевъ, такъ велятъ слугамъ гнать ихъ отъ дверей… Унизительная работа, потому что лишняя. Да и бѣдствуютъ же тамъ наши сирійцы! Деньги наживаютъ немногіе. А страна наша пустѣетъ. Жены безъ мужей развратничаютъ; да и мужчины живутъ въ Америкѣ безъ женъ, всякія болѣзни съ собой домой привозятъ… Плохое дѣло, мой господинъ!

— А сынъ твой тоже торгуетъ?

— Нѣтъ. Онъ въ Бразиліи хлѣбъ сѣетъ…

— Хорошо онъ тамъ работаетъ?

— Хорошо, должно быть, коли ничего не пишетъ, — говорилъ Абу-Масудъ и улыбался при этомъ очень грустно; потомъ призывалъ внучку, маленькую четырехлѣтнюю дѣвочку, и училъ ее:

— Скажи: "Я Рабби!

— Я Лабби, — лепетала дѣвочка.

— Принеси мнѣ моего отца!

— Плинеси мнѣ моего отца!

Дѣвочка повторяла за старикомъ слова, била себя, по его примѣру, кулачкомъ въ грудь и закатывала къ небу большіе, темно-каріе глазки. Послѣ этого Абу-Масудъ давалъ ей гостинца — кусокъ сахару или апельсина, цѣловалъ и отсылалъ къ матери.

Обыкновенно вечеромъ въ день моего пріѣзда къ Абу-Масуду въ домъ собирались гости, чтобы сдѣлать мнѣ «салямъ» — привѣтствіе. Сидѣли они, обыкновенно, молчаливо. больше всѣхъ говорилъ Абу-Масудъ, сидя на коврѣ около манкала и непрестанно кипятя черный кофе. Говорилъ онъ, что всѣ православные сирійцы любятъ Россію и постоянно молятъ Бога, о томъ, чтобы Россія защищала сирійскихъ православныхъ отъ притѣсненій мусульманъ и дала имъ свободу жить на своей милой родинѣ… Онъ разсматривалъ при этомъ рисунки журналовъ и газетъ, которые я возилъ всегда съ собою, и съ самой благодушной улыбкой, держа книгу «вверхъ ногами», передавалъ сидящему рядомъ съ нимъ Абу-Абдаллѣ, говоря:

— Возьми, почитай намъ.

Абу-Абдалла бралъ журналъ, конфузливо усмѣхался, но, чтобы поддержать шутку, передавалъ дальше со словами:

— Развѣ, вотъ, Абу-Насыфъ прочитаетъ.

Такъ, попивая черный кофе, проводили мы время до ужина, за которымъ хлопотала женская половина дома. Если я пріѣзжалъ вечеромъ, Абу-Масудъ предупреждалъ меня арабской пословицей: «Кто пріѣхалъ вечеромъ, тому нѣтъ ужина». Но ужинъ, конечно, всегда являлся… Приглашались и гости. Нѣкоторые ужинали съ нами, а нѣкоторые послѣ. Самъ Абу-Масудъ уже не слѣдовалъ арабскому обычаю, чтобы хозяинъ служилъ гостю за столомъ, и ѣлъ всегда вмѣстѣ со мною, усердно потчуя. На широкій, мѣдный, круглый подносъ ставились, обыкновенно, всѣ кушанья сразу. Мы всѣ, сидя на подушкахъ, ѣли по выбору, кто чего хотѣлъ. Хозяйка, стоя около стола, всегда извинялась за недостойный такого высокаго гостя ужинъ.

— Какъ хочешь, мой господинъ! Мы мужики. Хочешь — осудишь, хочешь — нѣтъ, — добавлялъ Абу-Масудъ.

Послѣ ужина, передъ сномъ, мы любили съ Абу-Масудомъ помечтать, сидя на площадкѣ передъ домомъ. Площадка падала обрывистой стѣной на нижнюю террасу въ садъ Абу-Масуда. Весною оттуда поднимались ароматы цвѣтущихъ абрикосовъ, миндаля, грушъ и яблокъ. Едва слышно прокрадывалась тамъ по оросительнымъ каналамъ вода. Ниже, въ темнотѣ, перемѣшанныя съ кудрявою зеленью тутовыхъ деревьевъ и тополей, виднѣлись плоскія крыши домовъ, скатывающихся по обрыву внизъ къ шумящей по камнямъ рѣчкѣ. Надъ нами поднималось высокое южное небо съ сіяющими звѣздами. Позади, почти надъ самыми нашими головами, висѣли сѣрыя, вѣчныя скалы Ливанскаго хребта. Шумъ горныхъ водъ, говоръ тополей, чуткое эхо горъ — все сливалось въ одинъ непрерывный, таинственный гулъ… Казалось иногда, что всѣ эти горы, всѣ эти звѣзды только на мгновеніе застыли на мѣстѣ, что гигантскій размахъ природы остановился не надолго. Минута — и все начнетъ двигаться, разрушаться: задрожитъ богатырь Ливанъ и стряхнетъ съ себя на насъ сѣрыя глыбы; заволнуется небо, и попадаютъ на горы трепещущія въ своихъ свѣтлыхъ одеждахъ южныя звѣзды… Но нѣтъ, все оставалось неподвижно и величаво по-прежнему…