Небожественная комедия (Красинский) — ДО

Front matter

З. КРАСИНСКІЙ

НЕБОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДІЯ

ПЕРЕВОДЪ А. КУРСИНСКЛГО

I

Звѣзды надъ головой твоею, волны моря подъ ступнями твоими, радуга разсѣкаетъ и гонитъ мглу предъ тобою… Все, что ты видишь, твое: и берега, и города, и люди принадлежатъ тебѣ; самое небо — твое, и, мнится, ничто не равняется въ славѣ съ тобою.

Твоя пѣснь ласкаетъ слухъ несказанной усладой, ты сплетаешь сердца и расплетаешь ихъ снова, подобно вѣнку-игрушкѣ рукъ твоихъ; ты выжимаешь слезы, сушишь ихъ улыбкой, и улыбку снова стираешь съ устъ на мгновенье, на нѣсколько мгновеній, иногда на вѣки. Но самъ ты что чувствуешь, что творишь, что мыслишь? Сквозь тебя струится потокъ красоты, но самъ ты не есть Красота. Горе тебѣ, горе! Ребенокъ, который плачетъ на груди няньки, полевой цвѣтокъ, не знающій своего аромата, болѣе угоденъ передъ Господомъ, нежели ты.

Откуда-жъ явился ты, суетный призракъ, который несешь откровеніе свѣта, а свѣта не знаешь, не видѣлъ, и ввѣкъ не увидишь? [(то тебя создалъ въ часъ гнѣва иль дикой забавы? Кто далъ тебѣ жизнь ничтожную, и однако столь соблазнительную, что ты сумѣешь блеснуть ангеломъ на мгновеніе, прежде чѣмъ погрязнешь въ болотѣ, станешь пресмыкаться, подобно гаду, или задохнешься въ тинѣ? — Тебѣ и женщинѣ — одно начало.

Страданье — удѣлъ твой. И ты страдаешь, хотя страданіе твое ничего не создастъ, ничему не послужитъ. Стонъ ничтожнѣйшаго бѣдняка не пропадаетъ въ аккордѣ небесныхъ арфъ, а стоны твоего отчаянія упадаютъ книзу. Діаволъ собираетъ ихъ, ликуя присоединяетъ къ своимъ клеветамъ и соблазнамъ, и настанетъ день, въ который Богъ отвергнетъ ихъ, какъ они отвергли Бога.

Но не тебя корю я, Поэзія, мать Красоты и Спасенія. Несчастенъ лишь тотъ, кто въ зарождающемся или замирающемъ мірѣ обреченъ вспоминать или предчувствовать тебя: потому что ты губишь лишь тѣхъ, кто отдались всецѣло тебѣ, стали живыми голосами твоей славы.

Блаженъ, въ комъ живешь ты, какъ Богъ живетъ въ мірѣ, невидимый и неслышимый, но чувствуемый въ движеніи малѣшаго атома, — великій Богъ, предъ Которымъ преклоняются твари и вторятъ: «Онъ съ нами!» — Онъ будетъ нести тебя, какъ звѣзду на челѣ своемъ и не отдѣлится отъ Красоты твоей бездною слова. Онъ будетъ любить людей и будетъ мужъ среди своихъ братьевъ. — А кто не останется вѣренъ тебѣ до конца, кто тебѣ рано измѣнитъ и отдастъ на ненужную потѣху людей, — на голову тому ты бросишь нѣсколько цвѣтковъ и отвернешься прочь. Онъ тѣшится завядшими цвѣтами и всю жизнь сплетаетъ изъ нихъ гробовой свой вѣнокъ. Ему и женщинѣ — одно начало.

Ангелъ-хранитель. Миръ людямъ, чья мысль устремлена къ добру, — благословенъ среди тварей имѣющій сердце, — для него еще возможно спасеніе! Жена благочестивая и скромная да встрѣтится на пути его, и дитя да родится въ ихъ домѣ!

Пролетаетъ.

Хоръ злыхъ духовъ. Въ дорогу, въ дорогу, адскіе призраки; летите, спѣшите къ нему! И ты впереди всѣхъ, ты во главѣ всѣхъ, тѣнь погибшей любовницы! Ты, освѣженная въ сырости, цвѣтами украшенная, дѣва — любовь поэта, впередъ, впередъ!

Въ дорогу и ты, призракъ-слава, чучело стараго орла, набитое въ аду! Срывайся съ кола, на который повѣсилъ тебя осенью охотникъ! Лети, распростри свои крылья, огромныя, блестящія на солнцѣ, — надъ головою поэта!

Выползай и ты изъ пыльнаго адскаго склепа, истлѣвшее изображеніе Эдема, творенье Вельзевула! Дыры залѣпимъ, лакомъ покроемъ, а тамъ — свивайся чародѣйское полотно легкою тучей, лети къ поэту, развернись вокругъ него поясомъ скалъ и заливовъ, переливайся лучами солнца, тѣнями ночи. — Природа! ты зачаруешь поэта!

Деревня Церковь. Надъ церковью медлитъ въ полетѣ АНГЕЛЪ-ХРАНИTЕЛЬ.

Сдержи свою клятву — и ты будешь братомъ моимъ въ образѣ Отца небеснаго!

Исчезаетъ.

Внутренность церкви. Свѣчи въ алтарѣ. СВЯЩЕННИКЪ совершаетъ вѣнчальный обрядъ. Свидѣтели.

Помните клятвы ваши!

Брачующаяся чета отходитъ. МУЖЪ, пожавъ руку жены, передаетъ ее родственнику; всѣ выходятъ; онъ остается въ церкви.

Я снизошелъ до земного брака, потому что встрѣтилъ ту, о которой мечталъ. Проклятіе на мою голову, если когда-либо перестану любить ее!

Залъ, полный гостей. Балъ. Музыка, огни, цвѣты. НОВОБРАЧНАЯ танцуетъ и послѣ нѣсколькихъ турокъ вальса отходи: ъ въ сторону, встрѣчаетъ въ толпѣ МУЖА и склоняетъ голову ему на плечо.

Новобрачный. Какъ ты прекрасна въ своемъ изнеможеніи, въ безпорядкѣ цвѣты и жемчугъ въ волосахъ твоихъ. Вся ты млѣешь отъ стыда и утомленія… О, вѣчно, вѣчно тебѣ будетъ звучать пѣснь моя!

Новобрачная. Я буду твоей вѣрной женою, какъ наставляла меня мать и какъ мнѣ подсказываетъ сердце. Но сколько же здѣсь народу, какъ жарко, какъ шумно!

Новобрачный. Поди, протанцуй еще одинъ туръ, а я останусь здѣсь и буду смотрѣть на тебя, какъ часто въ мысляхъ моихъ смотрѣлъ я на парящихъ ангеловъ.

Новобрачная. Иду, если ты хочешь, — но у меня почти нѣтъ уже силъ.

Новобрачный. Пойди для меня, любовь моя!

Танцы и музыка.

Хмурая ночь. ЗЛОЙ ДУХЪ пролетаетъ въ дѣвичьемъ образѣ.

Давно ли шаталась я по землѣ въ такую вотъ пору! Теперь черти гоняютъ меня и велятъ прикидываться святою.

Пролетаетъ надъ садомъ.

Цвѣты, оторвитесь отъ стеблей и летите въ мои волосы!

Пролетаетъ надъ кладбищемъ.

Свѣжесть и красота умершихъ дѣвицъ, въ испареніяхъ разливающаяся по воздуху, парящая надъ могилами, — летите освѣжить ланиты мои! — Здѣсь разлагается трупъ черноокой брюнетки, — пусть густая тѣнь ея прядей повиснетъ на вискахъ моихъ! Подъ этимъ камнемъ угасла пара голубыхъ глазъ, — ко мнѣ, ко мнѣ, огонь, который искрился въ нихъ! За этой рѣшеткой теплится сотня свѣчей: здѣсь сегодня схоронили княжну. Атласное платье бѣлѣй молока, оторвись отъ нея! Вотъ оно, цѣпляясь за рѣшетку, уже летитъ ко мнѣ, трепеща, какъ огромная птица… Впередъ, впередъ!

Спальня. Ночная лампа на столикѣ бросаетъ блѣдный свѣтъ на МУЖА, спящаго около ЖЕНЫ.

Мужъ во снѣ. Откуда же являешься ты, которую такъ давно я не видѣлъ, не слышалъ? Какъ плавно теченіе водъ, плавна поступь твоя, — словно двѣ бѣлыхъ волны. Благоговѣйный покой на челѣ твоемъ. Все, что любилъ я, о чемъ мечталъ я, — все соединилось въ тебѣ.

Пробуждается.

Гдѣ я? А! — близъ жены моей. Это — жена моя.

Вглядывается въ жену.

Я думалъ, ты — воплощеніе мечты моей. Но вотъ, послѣ долгаго перерыва она возвращается ко мнѣ и — она не одно съ тобою. Ты добра, ты мила, но та… О, Боже! что вижу! Она на яву…

Дѣва. Ты измѣнилъ мнѣ.

Исчезаетъ.

Мужъ. Да будетъ проклята минута, когда я взялъ жену себѣ и забылъ любовь юныхъ лѣтъ, грезу грезъ моихъ, душу души моей.

Жена пробуждаясь. Что это значитъ? — ужъ разсвѣло? — за нами пріѣхала коляска? Ахъ намъ сегодня предстоитъ столько хлопотъ и разъѣздовъ.

Мужъ. Нѣтъ, нѣтъ! глухая ночь. Спи! спи крѣпче!

Жена. Или ты чувствуешь себя плохо? Я встану, чтобы дать тебѣ лекарство…

Мужъ. Усни!

Жена. Скажи мнѣ, что съ тобою. Твой голосъ измѣнился и щеки горятъ, какъ въ огнѣ.

Мужъ, срываясь съ постели. На воздухъ, я долженъ выйти на воздухъ!.. Нѣтъ, нѣтъ, — останься, не слѣдуй за мной, — не вставай, еще разъ говорю тебѣ.

Выходитъ.

Садъ, освѣщенный луною. Вдали церковь.

Мужъ. Со дня свадьбы я спалъ сномъ одеревенѣнія, сномъ обжоръ, сномъ фабриканта-нѣмца близъ жены-нѣмки. Цѣлый міръ словно заснулъ вокругъ меня, какъ и я. Я разъѣзжалъ по родственникамъ, по докторамъ, по магазинамъ, и, предвидя рожденіе ребенка, выбиралъ кормилицу.

Два удара на церковной башнѣ.

Ко мнѣ же, мои прежнія сферы, полныя образовъ, полныя жизни, будящія мысль мою, внимающія пѣснямъ моего вдохновенія, — нѣкогда отзвукъ ночного звона былъ символомъ вашимъ.

Идетъ, заламывая руки.

Боже! ужели это Ты освятилъ связь двухъ тѣлъ и сказалъ, что никакая сила не разорветъ ея, даже тогда, когда души оттолкнутся одна отъ другой и пойдутъ различными путями, и тѣла, какъ два трупа, останутся другъ возлѣ друга?!

Ты снова со мною — моя — моя! Возьми же меня съ собою! — А если ты лишь видѣніе, лишь мечта моя, если ты создалась изъ меня и теперь вотъ являешься мнѣ, — то пусть же и я буду призракомъ, стану дымчатой тѣнью, лишь бы не разлучаться съ тобою.

Дѣва. А ты пойдешь за мною, если когда-нибудь я прилечу за тобой?

Мужъ. Во всякую минуту я уже твой.

Дѣва. Такъ помни!

Исчезаетъ.

Мужъ. О, останься! Зачѣмъ таешь, какъ сновидѣніе? Если ты — высшая красота и чистѣйшая греза, почему ты не хочешь помедлить дольше, чѣмъ возникаетъ желаніе, чѣмъ зарождается мысль?

Открывается окно въ домѣ.

Женскій голосъ. Дорогой мой! Холодъ ночи можетъ упасть на грудь твою; вернись, ненаглядный мой, мнѣ такъ грустно одной въ этой большой, томной комнатѣ.

Мужъ. Хорошо. Сейчасъ!

Призракъ исчезъ, но онъ обѣщалъ вернуться. А тогда — прости, мой садикъ, прости, мой домикъ, и ты, которая создана для садика и для домика, но не для меня!

Женскій голосъ. Помилуй, ночь все холоднѣе подъ утро.

Мужъ. А дитя мое? — о, Боже!

Уходитъ.

Гостиная. Двѣ свѣчи на фортепіано. Въ углу колясочка со спящимъ ребенкомъ. МУЖЪ полулежитъ въ креслѣ, закрывъ лицо руками, ЖЕНА у фортепіано.

Жена. Заходила къ отцу Веніамину. Назначилъ на послѣ-завтра.

Мужъ. Прекрасно.

Жена. Посылала къ кондитеру сказать, чтобы заготовилъ нѣсколько тортовъ — не мало гостей приглашено присутствовать при обрядѣ, — знаешь, такіе шоколадные торты… съ иниціалами Георгія-Станислава.

Мужъ. Прекрасно.

Жена. Слава Богу! Наконецъ-то состоится этотъ обрядъ, и нашъ Орціо станетъ вполнѣ христіаниномъ. Потому что, хоть онъ и крещенъ уже водою, а все мнѣ казалось, что ему не достаетъ чего-то. (Идетъ къ колыбели.) Спи, дитятко мое, спи, ненаглядное! Или тебѣ уже снится что-либо, что ты отбросилъ отъ себя одѣяльце? Вотъ такъ, лежи такъ… Сегодня ты у меня такъ неспокоенъ, крошка моя. Спи, моя прелесть!

Мужъ въ сторону. Душно. Паритъ: собирается буря. Скоро вдали грянетъ громъ, а здѣсь сердце мое разорвется.

ЖЕНА возвращается къ фортепіано; начинаетъ играть, бросаетъ, слова начинаетъ и бросаетъ снова. Сегодня, вчера, — Боже! — всю недѣлю, и даже ужъ нѣсколько недѣль, цѣлый мѣсяцъ — ты не сказалъ мнѣ ни слова; — всѣ, кто видятъ меня, увѣряютъ, что у меня скверный видъ.

Мужъ въ сторону. Часъ насталъ, и его ничто не отсрочитъ, вслухъ. Мнѣ кажется, ты выглядишь прекрасно…

Жена. Тебѣ безразлично. Ты уже и не смотришь на меня; ты отворачиваешься, когда я вхожу и закрываешь глаза, если я сижу близко. Вчера была я на исповѣди, припоминала всѣ грѣхи свои — и ничего не нашла, чѣмъ могла бы обидѣть тебя.

Мужъ. Ты никогда не причиняла мнѣ обиды.

Жена. Боже мой! Господи, Боже!

Мужъ. О, я знаю, что долженъ любить тебя.

Жена. Ты добиваешь меня этимъ «долженъ». Лучше встань и скажи прямо «не люблю больше!» По крайней мѣрѣ буду знать все, все.

Срывается съ мѣста и беретъ дитя изъ колыбели.

Его, его не покидай лишь, а я примирюсь съ твоимъ гнѣвомъ. Люби дитя мое, дитя наше, Генрихъ! Опускается предъ нимъ на колѣни.

Мужъ поднимаясь съ мѣста. Не придавай значенія словамъ. Иногда на меня находитъ дурное настроеніе, — скука!

Жена. Прошу тебя единаго слова, единаго обѣщанія: скажи, что его ты будешь всегда любить.

Мужъ. И его, и тебя, — вѣрь мнѣ.

Цѣлуетъ ее въ лобъ, она обнимаетъ его. Въ это время слышенъ громъ, затѣмъ музыка: аккордъ за аккордомъ слѣдуютъ, странные и дикіе.

Жена. Что это значитъ?

Сжимаетъ крѣпче ребенка. Музыка умолкаетъ.

Дѣва входитъ. Возлюбленный мой! Приношу тебѣ благословеніе и радость. Иди за мной!

Возлюбленный мой! Сбрось съ себя земныя оковы, въ которыхъ заплетаются ноги твои! Я прихожу изъ свѣтлаго міра, которому нѣтъ конца и ночи. Я твоя!

Жена. О защити меня, пречистая Дѣва! То блѣдный призракъ мертвеца: очи погасли, скрипъ похоронной колесницы напоминаетъ голосъ его.

Мужъ. Какъ ясно чело твое, что за чудо цвѣты въ волосахъ твоихъ. О, дорогая!

Жена. Саванъ лохмотьями спадаетъ съ плечъ ея.

Мужъ. Тихій свѣтъ разливается вкругъ тебя, — голосъ твой… еще разъ дай услышать, — потомъ пусть погибну!

Дѣва. Она, которая удерживаетъ тебя, она — призракъ. Жизнь ея быстролетна, любовь ея — что листъ, который сохнетъ среди тысячи такихъ же. Я — не прейду.

Жена. Генрихъ, Генрихъ! Закрой меня, загороди собою, не выдавай меня! Я чувствую запахъ сѣры и плѣсень гроба…

Мужъ. Женщина, созданная изъ глины и грязи, — но завидуй, не повторяй хулы. Вотъ — первая мысль Творца о тебѣ. Но ты вняла наущеніямъ змія и-стала тѣмъ, что ты есть.

Жена. Я не пущу тебя.

Мужъ. Излюбленная моя! Оставляю домъ мой и иду за тобою.

Уходитъ.

Жена. Генрихъ, Генрихъ!

Падаетъ въ обморокѣ вмѣстѣ съ ребенкомъ. Другой ударъ грома.

Крестины. ГОСТИ. ОТЕЦЪ ВЕНІАМИНЪ. КРЕСТНЫЙ ОТЕЦЪ. КРЕСТНАЯ МАТЬ. НЯНЬКА съ ребенкомъ. Въ сторонѣ на диванѣ сидитъ Жена. Въ глубинѣ слуги.

Первый гость тихо. Гмъ, странное дѣло: гдѣ графъ?

Второй. Заболтался гдѣ-нибудь, а не то — пишетъ.

Первый. Хозяйка блѣдна, разстроена; слова ни къ кому не скажетъ.

Третій. Сегодняшнія крестины напоминаютъ мнѣ что-то тѣ званные вечера, на которыхъ хозяинъ, проигравшись наканунѣ въ карты, принимаетъ гостей съ любезностью отчаянія.

Четвертый. Я оставилъ преинтересную княжну. Явился въ разсчетѣ на торжественный обѣдъ, а вдругъ, какъ въ Писаніи сказано, — плачъ и скрежетъ зубовъ…

От. Веніаминъ. Георгій-Станиславъ, принимаешь-ли св. Помазаніе?

Отецъ и мать крестные. Принимаю.

Одинъ изъ гостей. Глядите, глядите: встала и идетъ словно во снѣ.

Второй. Вытянула руки впередъ и шатаясь направляется къ сыну.

Третій. Подайте руку: она сейчасъ упадетъ въ обморокъ.

От. Веніаминъ. Георгій-Станиславъ, отрицаешься-ли сатаны и гордости его?

Отецъ и мать крестные. Отрицаюсь.

Одинъ изъ гостей. Т-съ! слушайте…

Жена кладя руку на голову ребенка. Гдѣ отецъ твой, Орціо?

От. Веніаминъ. Прошу не прерывать.

Жена. Благославляю тебя, Орціо, благословляю, дитя мое! Будь поэтомъ, — чтобы отецъ твой любилъ тебя и не отвергъ когда либо.

Мать крестная. Но позволь же, моя Маруся…

Жена. Ты угодишь отцу своему и заставишь полюбить себя. И тогда онъ проститъ твоей матери.

От. Веніаминъ. Бойтесь Бога, графиня!

Жена. Будь проклятъ, если не будешь поэтомъ!

Падаетъ. Слуги выносятъ ее.

Голоса гостей. Ужасное что-то стряслось въ этомъ домѣ… Идемте, идемте!

Между тѣмъ обрядъ кончился и плачущее дитя уносятъ въ колыбель.

Отецъ крестный надъ колыбелью. Георгій-Станиславъ! Ты сталъ теперь христіаниномъ, тѣмъ самымъ уже вошелъ въ общество людей. Со временемъ ты станешь гражданиномъ, а заботами родителей и милосердіемъ Бога — и славнымъ дѣятелемъ на пользу общественную. Помни: родину любить надо, и даже погибнуть за отчизну прекрасно!

Всѣ уходятъ.

Красивая мѣстность. Холмы и лѣсъ Вдали горы.

Мужъ. Къ этимъ высотамъ стремился я, объ этомъ молился я долгіе годы, и вотъ я близъ цѣли. Долины, люди, все осталось позади. Пусть тамъ мурашки тѣшатся каждая своей соломинкой, а когда потеряетъ ее, пусть надрывается отъ злости или умираетъ отъ сожалѣнія.

Голосъ дѣвы. Выше, выше!

Горы и пропасти надъ моремъ. Тяжелыя тучи. Буря.

Мужъ. Куда исчезла ты? Вдругъ испарились благоуханія утра и день омрачился. Стою на вершинѣ, пропасть подо мною, пронзительно бушуютъ вѣтры.

Голосъ дѣвы. Ко мнѣ, ко мнѣ, возлюбленный мой!

Мужъ. Ты уже такъ далеко, а я не въ силахъ преодолѣть эту пропасть.

Голосъ очень близко. Гдѣ жъ твои крылья?

Мужъ. Духъ зла, зачѣмъ смѣешься надо мною: тебя я презираю.

Другой голосъ. Здѣсь, у отвѣса скалы, вотъ изнемогаетъ твоя безсмертная душа, которая все небо устремлялась перелетѣть однимъ взмахомъ! И бѣдняжка проситъ у ногъ твоихъ, чтобы не шли онѣ дальше. Великая душа! великое сердце!

Мужъ. Покажитесь мнѣ, примите явный образъ, чтобы я могъ согнуть его и свергнуть въ бездну. Если вы устрашите меня, пусть я никогда ея не достигну.

Дѣва за другой сторонѣ пропасти. Схватись за мою руку, лети!

Мужъ. Но что дѣлается съ тобою? Цвѣты отрываются отъ волосъ и падаютъ на землю, и, прикасаясь къ ней, скользятъ, какъ ящеры, ползутъ какъ змѣи?…

Дѣва. Возлюбленный мой!

Мужъ. …Вотъ вѣтеръ сорвалъ платье съ плечъ твоихъ и разорвалъ его въ клочья…

Дѣва. Зачѣмъ ты медлишь?

Мужъ. ..Дождь каплетъ съ головы твоей, а изъ груди глядятъ нагія ребра…

Дѣва. Ты обѣщалъ, ты клялся!

Мужъ. ..Молнія выжгла зрачки глазъ ея…

Хоръ злыхъ духовъ. Возвращайся въ преисподнюю, старуха! Ты смутила великое и гордое сердце, удивленіе людей и самого себя. Великое сердце, слѣдуй за твоею возлюбленной!

Мужъ. Господь! ужели ты осудилъ меня за мою вѣру, за вѣру въ то, что Твоя красота неизмѣримо превосходитъ красоту земли? Ужели за то, что я стремился къ ней и страдалъ во имя ея, я долженъ былъ стать игрушкою дьяволовъ?

Злойдухъ. Слушайте, братцы, слушайте!

Мужъ. Бьетъ послѣдній часъ. Буря кружитъ черными вихрями, море рвется на скалы и тянется ко мнѣ, невидимая сила увлекаетъ меня все дальше — все ближе… Сзади — толпы людскія давятъ на меня и толкаютъ въ бездну.

Злой духъ. Радуйтесь, братцы, радуйтесь!

Мужъ. Бороться напрасно… Меня влечетъ къ себѣ забвеніе пропасти… Безуміемъ исполнена душа… Боже! твой врагъ побѣждаетъ.

Ангелъ-хранитель надъ моремъ. Миръ вамъ, волны, — успокойтесь! — Въ эту минуту на голову твоего ребенка льется святая вода. Вернись въ домъ твой и не грѣши болѣе. Вернись въ домъ твой и люби дитя твое.

Гостиная. Фортепіано. Входитъ МУЖЪ. ГОРНИЧНАЯ со свѣчей.

Мужъ. Гдѣ графиня?

Горничная. Ея сіятельство нездоровы.

Мужъ. Я былъ въ ея комнатѣ: тамъ никого нѣтъ.

Горничная. Ея сіятельства нѣтъ здѣсь.

Мужъ. Но гдѣ же она?

Горничная. Ихъ отвезли вчера.

Мужъ. Куда?

Горничная. Въ больницу для умалишенныхъ.

Убѣгаетъ изъ комнаты.

Мужъ. Послушай, Маня, — быть можетъ, ты шутишь… спряталась, желая наказать меня? Отзовись! Маня! Маруся!..

Нѣтъ. Нѣтъ отвѣта. Да кто же тамъ? Иванъ? Катерина? — Весь домъ этотъ оглохъ и онѣмѣлъ? Ту, которой присягалъ въ вѣрности и любви, я самъ сбросилъ въ толпу погибшихъ для этого міра. Да, я уничтожалъ все, чего ни касался въ жизни. Подъ конецъ и себя уничтожу. Такъ неужели адъ пощадилъ меня лишь для того, чтобы я дольше былъ живымъ его воплощеніемъ на землѣ?

Куда же она преклонитъ сегодня свою голову? Какіе звуки будутъ убаюкивать ее въ эту ночь? Ха! Завыванія и визги сумасшедшихъ! Какъ на яву вижу ее передъ собою: чело, на которомъ свѣтится мысль, спокойная, привѣтливая, ласковая, — она опустила къ землѣ, а чистую думу свою послала въ невѣдомую безбрежность, — быть можетъ, за мною. И путается въ ней, бѣдняжка, и плачетъ…

Голосъ откуда-то. Сочиняешь драму?

Мужъ. Ха! мой демонъ отзывается! (Поспѣшно раскрываетъ двери.) Осѣдлать Татарина. Плащъ и пистолеты!

Домъ умалишенныхъ въ красивой гористой мѣстности. Садъ кругомъ.

Жена доктора. Вы не родственникъ графини?

Мужъ. Я пріятель ея мужа, и онъ поручилъ мнѣ…

Жена доктора. Видите ли, ужъ очень-то большихъ надеждъ относительно ея питать не приходится. Вотъ мужъ-то мой уѣхалъ, — онъ объяснилъ бы вамъ пообстоятельнѣе… Привезли ее вчера, въ конвульсіяхъ… Какъ жарко!

Стираетъ лицо.

У насъ много больныхъ, но она меньше всѣхъ подаетъ надежды… Знаете ли, этотъ институтъ стоитъ намъ около двухсотъ тысячъ. Взгляните, какой видъ на горы. Впрочемъ, вы, видимо, торопитесь ее видѣть. Скажите, а это правда, будто якобинцы похитили ночью ея мужа?

Комната. Окно съ рѣшеткой; нѣсколько креселъ, кровать. ЖЕНА на диванѣ.

Мужъ. Входитъ. Я хочу, чтобы вы оставили насъ вдвоемъ.

Голосъ за дверью. Мой мужъ разсердится, если…

Мужъ. Ахъ, не безпокойтесь!

Запираетъ за собою двери и направляется къ женѣ.

Голосъ надъ потолкомъ Бога связали цѣпями. Одинъ ужъ погибъ на крестѣ. Я второй богъ и тоже среди палачей.

Голосъ изъ-подъ пола. На плаху головы королей и владыкъ! Я начало свободы народовъ.

Голосъ за стѣною справа. На колѣни предъ королемъ, владыкой вашимъ!

Голосъ за стѣною слѣва. Комета уже сверкаетъ, день Страшнаго Суда приближается.

Мужъ. Ты узнаешь меня, Марія?

Жена. Тебѣ клялась я въ вѣрности до гроба.

Мужъ. Дай же руку — и идемъ отсюда.

Жена. Не могу подняться: душа оставила мое тѣло и вошла въ голову.

Мужъ. Лишь согласись, я вынесу тебя.

Жена. Погоди лишь немного: я стану тебѣ подходящей.

Мужъ. Какъ такъ?

Жена. Я молилась три ночи и Богъ услышалъ меня.

Мужъ. Не могу понять тебя.

Жена. Когда я утратила тебя, во мнѣ произошла перемѣна. «Господи Боже», — говорила я, и била себя въ грудь, и лампаду подносила къ груди моей, и каялась во грѣхахъ своихъ, — «ниспосли мнѣ духа поэзіи!» — и на третій день утромъ я стала поэтессой.

Мужъ. Марія!

Жена. Теперь, Генрихъ, ты не будешь презирать меня; я вся — вдохновеніе, — ты не будешь покидать меня по ночамъ.

Мужъ. Нѣтъ, никогда, никогда!

Жена. Смотри на меня: развѣ я не достигла тебя? — все пойму, все уразумѣю, выражу словами, игрою, пѣніемъ… Море, звѣзды, буря, битва… Да, да!.. звѣзды, море, буря… — ахъ, что-то еще ускользнуло изъ памяти… Битва! Ты долженъ повести меня на битву; я увижу и все опишу: трупъ, саванъ, кровь, волны, роса, могила…

Безпредѣльностью объята,

Я въ безбрежности, какъ пташка,

Разсѣку эѳиръ крылами

И, взлетая въ высь, развѣюсь

Въ безпредѣльное Ничто.

Мужъ. Проклятье! о, проклятье!

Жена обнимая и цѣлуя его. Генрихъ, Генрихъ, какъ я счастлива!

Голосъ изъ-подъ пола. Трехъ королей убилъ я собственной рукою, — десять еще остается, — и сто поповъ, правящихъ обѣдню.

Голосъ за стѣною слѣва. Солнце утратило треть своего блеска, звѣзды начинаютъ сталкиваться на путяхъ своихъ. Горе, горе!

Мужъ. Для меня уже наступилъ день Суда.

Жена. Разгладь морщины. Ты.снова пугаешь меня. Зачѣмъ? Чего не достаетъ тебѣ? Знаешь, что еще я скажу тебѣ?

Мужъ. Говори, говори до конца!

Жена. Твой сынъ будетъ поэтомъ.

Мужъ. Что?

Жена. При крещеніи священникъ далъ ему первое имя — поэтъ, а потомъ ужъ, знаешь, Георгій-Станиславъ. Я такъ устроила. Благословила и закляла: онъ будетъ поэтомъ, — О, какъ я люблю тебя, Генрихъ!

Голосъ надъ потолкомъ. Прости имъ Отче, — не вѣдаютъ бо, что творятъ.

Жена. Не правда ли, какое странное у него помѣшательство?

Мужъ. Удивительное.

Жена. Только онъ самъ не смыслитъ, что говоритъ. Я скажу тебѣ, что стало бы, если бы Богъ лишился разума. Беретъ его за руку. Всѣ звѣзды летятъ вверхъ и внизъ… Каждый человѣкъ, каждый червякъ вопитъ «азъ есмь Богъ!» — и каждое мгновеніе умираютъ одинъ за другимъ. Гаснутъ кометы и солнца. Христосъ не спасетъ насъ вторично. Онъ взялъ свой Крестъ обѣими руками и бросилъ въ пропасть. — Слышишь, какъ Крестъ, — надежда милліоновъ, бьется о звѣзды, ломается, трещитъ, разлетается въ куски, все ниже и ниже… Туманъ великій поднялся отъ его обломковъ. Пресвятая Богоматерь одна еще творитъ молитвы, и звѣзды, служащія ей, еще не отступили отъ Нея… но и Она пойдетъ туда, куда идетъ міръ.

Мужъ. Ты хочешь видѣть сына, Марія?

Жена. Я приколола ему крылья и послала блуждать въ міровомъ пространствѣ, чтобы онъ упился всѣмъ, что прекрасно, и страшно, и величественно. Нѣкогда онъ вернется и очаруетъ тебя… Ахъ!

Мужъ. Тебѣ дурно?

Жена. Въ головѣ моей кто-то зажегъ лампаду… лампада качается невыносимо…

Мужъ. Марія, дорогая моя! Теперь ты снова можешь быть покойна, какъ прежде.

Жена. Кто живетъ поэзіей, тотъ не животъ долго.

Мужъ. О, кто тамъ? — помогите, спасите!

Вбѣгаютъ женщины и ЖЕНА ДОКТОРА.

Жена доктора. Пилюли… порошки.. впрочемъ, нѣтъ, ничего твердаго… какое-либо жидкое лекарство… Маргаритка, бѣги въ аптеку! — Вы сами всему причиной… мужъ узнаетъ, будетъ бранить меня…

Жена. Прощай, Генрихъ!

Жена доктора. Такъ это вы сами, ваше сіятельство?

Мужъ. Марія? Марія? прижимаетъ ее къ груди.

Жена. Мнѣ хорошо: я умираю близъ тебя.

Закинула голову.

Жена доктора. Какая она красная… кровь бросилась въ голову.

Мужъ. Но это ей не опасно?

ДОKTОPЪ вошелъ и приблизился къ дивану. Теперь ужъ ей ничто не опасно: она мертва.

II

Дитя мое! Почему ты не скачешь верхомъ на тросточкѣ, не ломаешь игрушекъ, мухамъ не обрываешь крылья, не сажаешь мотыльковъ на шпильки, не кувыркаешься по травкѣ, не воруешь сластей, не смачиваешь слезами всѣхъ буквъ отъ А и до Z? Король мухъ и бабочекъ, старинный пріятель полишинеля, маленькій дьяволъ, — почему ты такъ похожъ на ангела? Что выражаютъ эти голубые глаза, опущенные внизъ, живые, но уже полные воспоминаній, хотя лишь нѣсколько весенъ про неслось надъ твоей головой? И эта головка, — почему оперта она на бѣлыя ручки, словно ты задумался глубоко? Почему, какъ цвѣтокъ отягченъ росою, такъ чело твое мыслями?

А когда зарумянятся твои щечки и ты весь пылаешь, какъ столиственная роза, и, откинувъ кудри назадъ, взоромъ устремляешься въ небо, — скажи, что ты видишь, что слышишь, съ кѣмъ говоришь въ эти минуты? Морщинки выступаютъ тогда на твоемъ лбу, словно тонкія-тонкія нити, выходящія изъ невидимаго клубка, въ глазахъ загорается искра огня, котораго никто не можетъ разгадать. И няня твоя зоветъ тебя, и плачетъ, и думаетъ, что ты ее не любишь, а родные и знакомые окликаютъ тебя и кажется имъ, что ты не узнаешь ихъ; — одинъ лишь отецъ молчитъ, хмурый взглядъ устремляя въ пространство; медленно слеза навертывается на глаза его и медленно исчезаетъ куда-то…

Врачъ взялъ твою руку, сосчиталъ біенія пульса, заявилъ, что ты нервенъ.

Крестный отецъ принесъ тебѣ пирожнаго, потрепалъ но плечу и предсказалъ, что будешь виднымъ гражданиномъ среди великаго народа.

Профессоръ подошелъ, ощупалъ голову твою и замѣтилъ, что у тебя способности къ отвлеченнымъ наукамъ.

Нищій, которому на улицѣ ты бросилъ грошъ въ шапку, пожелалъ тебѣ красавицу жену на землѣ и вѣнецъ въ небесахъ.

Военный подскочилъ, схватилъ тебя и подбросилъ, крикнувъ: «будетъ славный полковникъ!»

Цыганка долго читала на ладони твоей, и правой, и лѣвой, — прочесть ничего не могла, отошла со вздохомъ, принять мзду отказалась.

Магнетизеръ наложилъ пальцы на глаза твои, длинными пальцами окружилъ лицо и — отскочилъ въ испугѣ, почувствовавъ, что самъ засыпаетъ.

Священникъ готовилъ тебя къ первой исповѣди и порывался стать на колѣни передъ тобою, какъ передъ образомъ.

Художникъ, вошедшій въ моментъ, когда ты топалъ ножками въ гнѣвѣ, набросалъ съ тебя маленькаго демона и на картинѣ Суднаго Дня помѣстилъ тебя среди проклятыхъ духовъ.

Межъ тѣмъ ты растешь и лицо твое становится все прекраснѣе, — не дѣтской свѣжестью румяной земляники, но красотою чудныхъ, непонятныхъ мыслей, которыя словно изъ иного міра приплываютъ къ тебѣ. Пусть часто меркнетъ блескъ твоихъ глазъ, а лицо становится угрюмымъ и грудь впалой, — всякій, кто увидитъ тебя, остановится хоть на минуту и скажетъ: «Что за чудный ребенокъ!» — Если бы цвѣтокъ, увядающій, имѣлъ душу изъ огня и вдохновеніе съ неба, если бы на каждомъ поникшемъ лепесткѣ его тяготѣла ангельская мысль вмѣсто капли росы, — этотъ цвѣтокъ былъ бы подобенъ тебѣ, дитя мое! Выть можетъ такіе и были до паденія Адама.

Кладбище. МУЖЪ и ОРЦIО передъ склепомъ съ готической колоннадой и башенками.

Мужъ. Сними шляпочку и помолись за душу мамы.

Орціо. Богородице — Дѣво, радуйся! — благословенна ты въ женахъ! — Царица неба — Владычица красотъ, цвѣтущихъ по землѣ, на нивахъ, на лугахъ, и…

Мужъ. Зачѣмъ измѣняешь слова молитвы? Молись, какъ тебя учили, — за маму, которая десять лѣтъ тому назадъ скончалась въ этотъ самый часъ.

Орціо. Богородице-Дѣво, радуйся, благодатная Марія, Господь съ тобою! Благословенна Ты въ сонмѣ ангеловъ, изъ коихъ каждый на пути твоемъ бросаетъ лучезарное перо своихъ крылъ подъ стопы Твои, и какъ по волнамъ…

Мужъ. Орціо!

Орціо. Но эти слова невольно врываются въ голову мнѣ и давятъ мозгъ мой: мнѣ нельзя ихъ не высказать.

Мужъ. Такая молитва не доходитъ до Господа. Не помнишь матери, любить ее не можешь.

Орціо. Я часто вижу маму.

Мужъ. Гдѣ, моя крошка?

Орціо. Во снѣ; т.-е. не совсѣмъ во снѣ, но вотъ когда засыпать начинаю… вотъ, напримѣръ, вчера.

Мужъ. Дитя, что ты болтаешь?

Орціо. Была такая блѣдная, худая…

Мужъ. И говорила что-нибудь тебѣ? Орціо. Казалось мнѣ, что шла она въ глубокомъ, обширномъ мракѣ, сама вся бѣлая, и говорила:

Въ волнахъ простора и свѣта

Бродитъ усталый мой взоръ…

Стройно плыветъ за планетой планета,

Слышится ангельскій хоръ:

Здѣсь я блуждаю, сбирая,

Для тебя мой младенецъ родной,

Нѣжные отзвуки рая,

Чудныхъ образовъ рой.

Отъ духовъ райскихъ,

Отъ демоновъ скорби и зла

Всѣ созвучья и краски,

И лучи собрала,

И тебѣ изъ нихъ ясный

Я сплетаю вѣнецъ,

Чтобъ тебя, мой далекій, прекрасный,

Полюбилъ твой отецъ.

Видишь, я помню все отъ слова до слова, и вѣрь мнѣ: я не выдумалъ.

Мужъ. Марія! Ужели народное дитя не пощадишь ты, и меня поразишь второю утратой. Что говорю я! Она гдѣ-то тамъ, въ небѣ, тихая и спокойная, какой была при жизни… — грезится этому несчастному мальчугану!

Орціо. Вотъ и сейчасъ слышу голосъ ея — только не вижу.

Мужъ. Откуда? съ какой стороны?

Орціо. Какъ-будто отъ этихъ двухъ лиственницъ, на которыя падаютъ лучи заходящаго солнца:

Я напою твои уста

Могучей силой пѣснопѣній,

Твое чело украшу я

Повязкой яркихъ сновидѣній;

Моя любовь въ твоей душѣ

Пробудитъ чувство неземное, —

Любовь къ тому, что на землѣ

Назвали люди Красотою, —

Чтобъ твой отецъ,

Мое дитя,

Любилъ тебя!

Мужъ. Неужели послѣдняя мысль человѣка при кончинѣ сопутствуетъ душѣ его въ самое небо? Неужели духъ можетъ быть чистымъ, святымъ и несчастнымъ вмѣстѣ?

Орціо. Голосъ мамы слабѣетъ… вотъ ужъ совсѣмъ замираетъ за стѣной часовни… вотъ, вотъ, слышишь, еще повторяетъ:

Чтобъ твой отецъ,

Мое дитя,

Любилъ тебя!

Мужъ. Боже, сжалься надъ этимъ ребенкомъ, котораго, мнится, въ гнѣвѣ Своемъ, Ты обрекъ безумію и ранней смерти! Господи, не отнимай разума у созданій Твоихъ, не отвергай алтарей, которые Самъ Ты воздвигъ Себѣ! Склони взоръ Твой къ страданіямъ моимъ, не предавай мукамъ ада этого херувима. Мнѣ хоть далъ Ты силу выдержать натискъ мыслей, страстей и чувствъ, — а ему что? — Далъ тѣло подобное паутинѣ, которое разорвется подъ напоромъ первой серіозной мысли. О, Господи Боже, о Боже!

Отъ дѣтскихъ лѣтъ не зналъ я дня покоя. Ты окружилъ меня толпой людей, которые говорили о моемъ счастіи, завидовали или выражали пожеланія, -ти послалъ на меня море страданій, мимолетныхъ видѣній, смутныхъ предчувствій и грезъ. Благоволеніе Твое снизошло на разумъ мой, и ничего на сердце. Дай же мнѣ спокойно любить дитя мое, и да будетъ миръ между Творцомъ и Его тварью.

Перекрестись, сынъ мой, и пойдемъ. Вѣчная память!

Уходятъ.

Гулянье. Дамы и кавалеры. ФИЛОСОФЪ и МУЖЪ.

Философъ. Повторяю — и въ этомъ мое непоколебимое убѣжденіе — наступаетъ время освобожденія женщинъ и чернокожихъ.

Мужъ. Вы правы.

Философъ. А вслѣдствіе этого и время великихъ перемѣнъ въ строѣ общественной жизни, какъ въ его общемъ, такъ и въ частностяхъ. Изъ этого я заключаю о неизбѣжномъ перерожденіи человѣчества кровью и объ уничтоженіи всѣхъ старыхъ формъ.

Мужъ. Вы думаете?

Философъ. И подобно тому, какъ шаръ земной, то выпрямляется, то наклоняется на своей оси подъ вліяніемъ внезапныхъ революцій…

Мужъ. Видите это прогнившее дерево?

Философъ. Съ молодыми листиками на нижнихъ вѣткахъ?

Мужъ. Вотъ именно. Какъ думаете, сколько лѣтъ оно простоитъ еще?

Философъ. Кто знаетъ? — Годъ, — можетъ, два…

Мужъ. Сегодня оно выпустило изъ себя нѣсколько свѣжихъ листковъ, но корни гніютъ все болѣе и болѣе.

Философъ. И что-жъ изъ этого?

Мужъ. Ничего. Только то, что оно свалится и пойдетъ на угли и пепелъ, потому что даже столяру ни на что пригодиться не можетъ.

Философъ. Но вѣдь рѣчь не объ этомъ?

Мужъ. И тѣмъ не менѣе, это — символъ всѣхъ вамъ подобныхъ, вашего вѣка и вашей теоріи.

Проходятъ.

Ущелье въ горахъ.

Мужъ. Много лѣтъ трудился я надъ тѣмъ, чтобы найти предѣлъ всякаго познанія, чувства и мысли, и вотъ — нашелъ могильную пустоту въ своемъ сердцѣ. Всѣ чувства знакомы мнѣ но имени, и ни единой страсти, никакой вѣры и любви нѣтъ въ душѣ моей. И однако нѣсколько предчувствій кружится въ этой пустынѣ: относительно сына, — что онъ ослѣпнетъ, относительно общества, въ которомъ я выросъ, — что оно исчезнетъ. И ношу я все это, какъ Богъ свое блаженство, — самъ въ себѣ, самъ для себя.

Голосъ ангела-хранителя. Полюби страждущихъ, алчущихъ, скорбящихъ ближнихъ твоихъ, несчастныхъ ближнихъ твоихъ, да спасенъ будешь.

Мужъ. Кто говоритъ ко мнѣ?

Мефисто проходя мимо. Поклонъ нижайшій! Люблю иногда удивить прохожаго даромъ, которымъ наградила меня природа: обладаю способностью чревовѣщанія.

Мужъ прикладывая руку къ шляпѣ. Это лицо видѣлъ я на какой-то гравюрѣ…

Мефисто въ сторону. У графа отличная память, вслухъ. Слава и нынѣ и присно…

Мужъ. И во-вѣки вѣковъ, аминь.

Мефисто входя въ горы. Тебѣ и твоей глупости!

Мужъ. Бѣдный ребенокъ, за грѣхи отца за безуміе матери, обреченный вѣчной слѣпотѣ, недоразвившійся, не знающій желаній, живущій одними грезами, — тѣнь летящаго ангела, брошенная на землю и блуждающая по ней, пока не угасла…