Петр Великий по его письмам

I

Петра Великого очень занимала мысль о составлении истории России. Неоднократно он предписывал собирать источники для этой истории: летописи, грамоты и другие памятники, а вместе с тем заказывал и литературную обработку истории. Следует и в этом деле отметить черту, вполне совпадающую с общим практическим направлением мысли Петра. В отечественной истории его интересует то, что можно извлечь из нее практического, насущно полезного; его занимают не досужие гипотезы о древнейших, покрытых туманом неизвестности временах, не «начало света», как он выражается, а ближайшие к нему два века — XVI и XVII, начиная с княжения Василия III1, составлявшие для него «новую и новейшую историю», как бы мы теперь сказали. Такое сочинение по русской истории должно было познакомить Петра с недавней стариной, рассказать ему о событиях, с близкими последствиями которых он стал лицом к лицу, объяснить ему происхождение тех окружавших его явлений русской жизни, на которые он сам стремился воздействовать своею волей. Немало также заботился Петр и о составлении истории собственного царствования. И эта забота вызывалась всего более практическим интересом. В истории своего царствования Петр, оглядываясь на свою деятельность и подводя ей итоги, хотел дать ей объяснение, указать на ее разумность и полезность, и в этом случае история должна была служить ему таким же публицистическим орудием, каким были политические трактаты, заказываемые Феофану Прокоповичу, или его собственные предисловия к разного рода указам, где выяснялась полезность и необходимость их издания и те благие цели, к которым эти законы были направлены. Занимавшая его мысль о составлении истории царствования нашла себе выражение в нескольких оставшихся после него собственноручных заметках. «Написать о войне, — пишет он раз, — как зачалась, и о нравах и случаях, как и кем делана». Война, разумеется, казалась тогда главным событием царствования. Но Петр вовсе не думал ограничиться в предполагаемой истории изображением одной только войны. Его программа была шире. «Чтоб вписать в историю, — гласит другая его заметка, — что в сию войну сделано, каких и когда распорядков земских и воинских обоих путей регламентов (т. е. сухопутных и морских) и духовных; також строения фортец, гаванов, флотов корабельного и галерного и мануфактур всяких, и строения в Питербурхе и на Котлине, и в прочих местах».

Для составления истории царствования постоянно собирались необходимые материалы. Предписано было доставлять в кабинет государя из разных ведомств и учреждений и отдельные документы, и далее целые исторические записки, составление которых поручалось очевидцам и участникам подлежащих описанию событий. Так, начальник Преображенского приказа кн. Ромодановский должен был представить записку о стрелецком бунте 1698 г., о котором он мог хорошо знать потому, что бунтовщики прошли через его руки при розыске о мятеже. Кн. В. В. Долгорукий, командовавший войсками, посланными укрощать Булавинский бунт2, составил записку об этом бунте. Фельдмаршал Б. П. Шереметев, генералы кн. М. М. Голицын, кн. Репнин, гр. П. М. Апраксин написали о своей деятельности во время Северной войны. Генерал-фельдцейхмейстер Брюс дал очерк развития русской артиллерии; генерал-полицмейстер Девьер изложил историю возникновения Петербурга и Кронштадта. Из Коллегии иностранных дел потребована была записка о Дипломатических сношениях, из военной — о рекрутских наборах. Даже пленные шведские офицеры были привлечены к этой работе. Так, генерал Шлиппенбах2 доставил сведения о действиях Карла XII после Нарвской битвы.

При этом собирании документов один их род не привлекал к себе внимания Петра — это его собственные письма. Точнее, впрочем, надо будет сказать, что Петр не придавал значения той стороне этих писем, за которую мы теперь этот род источников особенно ценим, именно их частной стороне, не касавшейся государственных дел. Надо заметить, что в переписке Петра нет сколько-нибудь резкой черты, отделяющей их частную сторону от официальной. Обращаясь к близкому человеку с самым шутливым письмом, полным подробностей интимного характера, он тут же диктует сбою волю как государь. И наоборот, к письму официального характера присоединяет нередко какую-нибудь приписку совершенно приватного свойства. В кабинете государя перед отправлением его писем по назначению их содержание в более или менее сокращенном виде вносилось в особую книгу «исходящих», в так называемые «Тетради записные указам, отходящим за рукою государевою». Бывало и так, что Петр набрасывал собственноручно черновик письма; затем адресату отправлялась подписанная государем чистовая копия, а черновик оставлялся в делах кабинета. Но сохранять содержание письма в канцелярии государя тем или иным способом: посредством ли занесения его в тетради исходящих или посредством оставлении в бумагах черновика побуждал отнюдь не исторический, а чисто практический, деловой интерес. Ведь письма Петра — по боль шей части в то же время и указы, обязательные для тех лиц, кому они адресовались; а раз это так, то порядок делопроизводства требовал регистрации этих указов там, откуда они отправлялись. Можно заметить, что в кабинете обнаруживали больше интереса к деловой, официальной стороне писем как документов выражения высочайшей воли, чем к частной, интимной. Письма-указы государя в тетрадях записных передаются подробно, иногда почти полностью, с точным воспроизведением текста, касающегося тех дел, о которых в письмах даются распоряжения. Но содержание такого совершенно частного письма, как письмо от 17 августа 1707 г. к известной участнице всешутейшего собора князь-игуменье Дарье Гавриловне Ржевской, в тетрадях записных, где оно было также все-таки зарегистрировано — пере дано одним только словом «кумплемент». Точно так же содержание письма от 28 мая 1707 г. к сестре Наталье Алексеевне выражено в Тетрадях двумя словами: «о здоровье». И для самого Петра, и для его канцелярии важно было хранить содержание писем-указов для памяти и для соображений в тот момент, когда станут доносить об исполнении переданных письмом повелений, и также и для порядка в дальнейших распоряжениях. Если и придавалась цена этим письмам как историческим документам, то именно с их деловой стороны, поскольку они были указами и поскольку свидетельствовали о разных приказанные от монарха делах. Те же стороны письма, где о делах не говорилось, но где, может быть, ярче всего выражались черты личности и их писавшем, не привлекали к себе внимания и как исторический документ но рассматривались.

И мы но можем упрекать Петра как историографа в таком пробеле при оценке источников. Надо припомнить, что вообще в его время письма не входили еще в круг источниковедения и не ценились как исторический материал. Правда, уже и ранее письма собирались и издавались, но не в качестве исторических документов, а как произведения особого вида литературы, эпистолярной словесности, и только ужо поною научной историографией частная переписка была оценена как исторический источник. Впрочем, для нас, историков, в этой недооценке Петром Великим своих писем заключается особая выгода. Можно даже сказать, что письма Петра имеют для нас тем большую цену исторического документа, чем меньше он сам смотрел на них как на исторический документ. В наши дни перед всяким сколько-нибудь выдающимся человеком, когда он пишет дневник или мемуары или когда он ведет переписку, вероятно, не раз мелькнет представление о красной обложке «Русской старины» или бледно-желтой обложке «Русского архива», и не напрасно: в тот или другой журнал его бумаги рано или поздно и попадут. Действие письма одним адресатом не ограничится; оно со временем сделается достоянием широкого крута читателей. И вот письмо перестает быть надежным зеркалом; оно дает не совсем правильное изображение пишущего, оно отражает не то, что есть, а то, чем пишущий хочет быть или, по крайней мере, казаться.

Когда пишет письмо Петр Великий, он разумеется, совершенно не представляет его себе в печатном виде на страницах того или другого исторического издания. Его письма не рассчитаны на печать, поэтому всегда искренни, всегда верно и точно отражают его, как он есть, и имеют значение чистого и прозрачного исторического источника, трудно заменимого при изучении личности Петра. С делами Преобразователя мы можем познакомиться но многим другим, может быть, гораздо более полным и подробным документам. Но взгляды, мысли, настроения, чувства, — словом, все то, что составляет внутреннюю сторону личности Петра Великого, все это ни в каком другом источнике не отображается с такою полнотой и отчетливостью, как в письмах. По другим источникам, по отзывам о нем соприкасавшихся с ним современников мы знакомимся с тем впечатлением, которое Петр на этих современников производил. Как бы ни были верны и близки к истине эти переданные впечатления, это все же изображения приблизительные, либо преувеличенные, либо преуменьшенные, это не Петр Великий, а только легенда о Петре. В письмах перед нами сам Петр в своем подлиннике. Читая письма, мы становимся с ним лицом к лицу непосредственно. Нам виден не только его внешний облик, но перед нами раскрываются и его внутренние душевные движения.

II

Петр много и охотно пишет. По последним томам того тщательного хронологического собрания его писем, какое мы имеем в издании «Писем и бумаг», можно видеть, пересматривая его переписку день за днем, что в каждом месяце число дней, когда Петр ведет корреспонденцию, обыкновенно больше числа дней, в которые он не берется за перо. Притом на каждый день, когда он занимался перепиской, приходится по нескольку писем. Есть дни, в которые он отправлял по 7 и по 10 писем. Наибольшее число писем за 1707 год приходится на 6 июля, день, когда было написано 12 писем. Перо постоянно у Петра в руке; он пишет собственноручно или, как мы уже видели выше, собственноручно набрасывает черновик, с которого затем посылается адресату подписанная государем копия. Иногда он диктует письма. Можно заметить, что к близким людям Петр обыкновенно пишет собственноручно. Таковы, напр<имер>, его письма к Екатерине, к Меншикову, к Апраксину. Наоборот, к тем, даже выдающимся и ценимым, сотрудникам, с которыми, однако, государь далек и холоден, чаще отправляются письма, лишь подписанные им. Князя Дмитрия Михайловича Голицына, выдающегося государственного человека, занимавшего все время важнейшие и ответственные посты, Петр очень уважал, но не любил, так как знал, что Голицын многих его поступков и предприятий не одобряет. Из 35 писем, отправленных Голицыну в то время, как тот занимал место киевского губернатора, и напечатанных в XI т. «Сборника Императорского Русского исторического общества», всего 7 собственноручных; остальные только подписаны государем. Письма Петра обыкновенно очень кратки; всего чаще размером в 7—8 строк печати в издании «Писем и бумаг». Он бережет время; в немногих строках он умеет вполне ясно выразить свою мысль. Но он не затрудняется написать Федору Матвеевичу Апраксину, своему шурину, собственноручное письмо и в 35 строк того же печатного текста, да притом, уже подписав письмо и пометив дату, присоединить к нему еще postscriptum в 8 строк. Собственноручное письмо к поручику В. Д. Корхмчину, который был послан возобновить и усилить укрепления в Москве, еще больше, занимает 50 строк текста. Нередко в беловик письма, сделанный рукою писца, Петр вносит своею рукою новые вставки и дополнения, а иногда снабжает его собственноручною припиской. В письмах Петр тщательно обозначает время и место написания, и эти даты свидетельствуют, как неутомим и аккуратен был Петр в переписке. На полученное письмо он отвечает тотчас же и сам подчеркивает эту аккуратность. Так, один из ответов Меншикову Петр пометил: «Ис Тикотина в 13 д. (в тот же час, как писмо подано) сентября 1707 г.». Лихорадка, которою он болел в августе 1707 г. в Варшаве, не удерживает его от письменного стола. В собственноручном письме к Ф. М. Апраксину, проставив дату 3 августа 1707 г., Петр сделал при обозначении места особую приписку в скобках: «Из Варшавы (в которой едва не все так трактованы от лихорадки, как я)». Даже в самый разгар пира он отрывается от него и располагается отвечать на письмо тут же за обеденным столом. 28 июля 1706 г. под Киевом, получив письмо от Меншикова, государь обстоятельно ответил на его вопросы, дал ему несколько руководящих указании и письмо закончил добродушным поклоном и обозначением Момента, когда оно писалось: «За сим, предав вас в сохранение Вышнему и всех пребывающих с вами, еще прошу должный поклон отдать господам генералам-поручикам и генералам-майорам Рену, Розену, Боуру, Флюку и всем офицерам и рядовым, понеже мы теперь в дому генерала Брюса про ваше здоровье подливаем». В другом письме к Меншикову, помеченном «Из парадеза, или Санктпитербурха в 11 д. сентября 1706», Петр сделал такую приписку: «Еще же, хотя и малое, однакож зол о раретейт, что перед моим приездом за несколько недель привезли из Волги от Твери и сквозь Ладожское озеро в прорезном стругу 80 стерледей живых, из которых севодни трех выняв и от святейшия руки закланныя едим сейчас и про ваше здоровье при рюмке ренскова». Одно из следующих писем Меншикову, также из Петербурга от 17 ноября 1706 г., Петр пометил так: «Писано в доме вашем, принося жертву Бахусу довольную вином, а душею Бога славя».

По обращению к адресату заметна большая или меньшая степень его близости к царю. Из упомянутых выше писем к кн. Д. М. Голицыну только в первом находим фамильярное обращение по-голландски «Min Her»; остальные Петр начинает сухим официальным обращением: «господин Голицын», «господин губернатор». Название адресата по фамилии, по должности или о чину — обыкновенная форма обращения в официальных письмах Петра. В письмах к фельдмаршалу Б. П. Шереметеву, таланты которого Петр ценил, но к которому так же, как и к Голицыну, не питал теплых чувств, царь называет его Her, Her Kavalir, но по большей части «господин фельдмаршал». Зато в письмах к сотрудникам, к которым Петр чувствует расположение, часто обращение на голландском языке, иногда шутливое и нежное. Ф. М. Апраксин называется Min Her Admiralteic, Min Her Admirai. А. В. Кикин носит название: Mem Grotvader. Управлявшего монастырским приказом И. А. Мусина-Пушкина Петр называет Bruder. К старому и преданному слуге Т. Н. Стрешневу, в руках которого во время юности Петр сосредоточивал все управление внутренними делами, в одном из писем он тепло обращается, называя его по имени и отчеству: «Тихон Никитич», что делается вообще очень редко. В переписке с знаменитым князем Ф. Ю. Ромодановским, несмотря на самое деловое содержание отправляемых к нему писем, Петр постоянно ведет игру в «кесаря» и «подданного», называет его Min Gnadigste Kenich, Min Gnadigste Her или Sur, титулует «вашим величеством» и подписывается «Вашего Величества нижайший подданный Piler Miehaylof», «Вашего Величества нижайший слуга Piter». Но особенной сердечностью отличается обращение в письмах к Меншикову, которому ласковые голландские названия пишутся почему-то по большей части русскими буквами: «Мейн либсте камарат», «Мейн линсте фринт», «Мейн безсте фринт», «Мейн брудер», Mein Неге. Соответственно с этим обращением письма к Меншикову иногда и заканчиваются подписью «Ваш каморат». Обыкновенно в деловых письмах Петр подписывается по-голландски — Piter; в письмах к Екатерине — неизменно по-русски. Преобладает в переписке местоимение «вы». Но это «вы» не выдерживается и чередуется со вторым лицом единственного числа «ты», что так характерно для разговорного языка начала XVIII в. «Grotvader, — пишет Петр А. В. Кикину от 23 мая 1709 г. — объявляю вали что полковник Яковлев запорожцев штурмовал и хотя 300 человек потерял, однакож проклятое их гнездо — сечу, взял и оных всех порубили. И тако последней корень мазепии, с помощью Божиею, выкоренен, и о сем объяви господину вице-адмиралу, также генералу-майору Брюсу и прочим и сим от меня всех поздравь. Piter».

Слог писем отличается сжатостью, точностью и силой выражения. Вообще Петр как писатель проникнут правилом, гласящим, что краткость есть душа мудрости. Так, в 1724 г., обдумывая устройство празднования третьей годовщины Ништадтского мира, царь набросал конспект, или программу, торжественной оды. «Надлежит, — читаем мы в этом конспекте, — во первом стихе помянуть о победах, а потом силу писать о всем празднике следующую: 1) неискусство наше во всех делах, 2) а наипаче в начатии войны, которую, не ведая противных силы и своего состояния, начали как слепые. 3) Бывшие неприятели всегда не только в словах, но и в историях писали, дабы никогда не протягать войны, дабы не научить тем нас. 4) Какие имели внутренние замешания, также и дела сына моего, також и турков подвигли на нас. 5) Все прочие народы политику имеют, дабы баланс в силах держать меж соседов, а особливо, чтобы нас не допускать до света разума во всех делах, а наипаче в воинских; но то в дело не произвели, но якобы закрыто было сие пред их очесами. Сие по истине чудо Божие; тут возможно видеть, что все умы человеческие ничто есть против воли Божией. Сие пространно развести и надлежит, а сенсу довольно». «Разводить» поручено будет какому-нибудь досужему ритору или пиите; царя же интересует только самый «сенс». Письма Петра — не литературные произведения, подобно переписке Екатерины с ее знаменитыми корреспондентами; они не предназначаются для того, чтобы доставлять адресатам занимательное чтение, поражать остроумием, вызывать те или другие эмоции. Они по большей части в то же время и указы, в которых Петр не только делится с корреспондентом своими мыслями, но и предписывает корреспонденту свою волю, и его воля выражена всегда настолько ясно, что едва ли когда-либо выражения его письма вводили в недоумение читателя, которому оно предназначалось. Когда он пишет письмо, его цель, чтобы его ясно поняли и в точности исполнили то, что он в письме приказывает; поэтому он и старается выразиться кратко, ясно и энергично. Он нисколько не заботится о синтаксисе, нагромождая одно за другим придаточные предложения, начинающиеся словами «который», «понеже», «ибо» — лишь бы был ясен смысл и лишь бы мысль была выражена достаточно полно. Подобно тому как, попадая к кому-либо на обед, Петр занимал первое попавшееся место, он, когда пишет, берет для выражения мысли первое попавшееся ему слово, одинаково русское или иностранное; всякое слово для него пригодно: победа или виктория, слава или фама, лихорадка или фибра и т. д. Тою же неразборчивостью отличается его орфография, орфография чисто слуховая. Петр пишет по слуху, употребляет первую попавшуюся букву для того звука, который ему хочется изобразить. Все буквы для него одинаково пригодны: е и ѣ, i и и, в, ф и ѳ, и только к твердому знаку ъ он питает какую-то особую любовь, ставя его к месту и не к месту. Он пишет: «непъриятель», «противъный», «Въсех», «полк Семеновъской» и т. д.

Итак, письма Петра всегда деловиты. Но le style c’est l’homme, и при всей своей деловитости, при всем их практическом значении, в слоге писем постоянно отражаются черты разносторонне одаренной природы автора. Письмо Петра не монотонно и не бесцветно. Он умеет в нем блеснуть начитанностью, привести ту или другую цитату. Очень нередко цитируется текст Св. Писания. Собственноручное письмо к поручику В. Д. Кормчину. командированному «фортификовать» московский кремль и приславшему проект укрепления кремля, полно детальных замечаний на этот проект, технических указаний и распоряжений. «О Къремле. От Свирловой башни до Водовъвзодной башни F. G. весма без всякой обороны зделан, того ради здесь попъравълен линеями А. В. С. А перед Боровицкими вороты и от оных до Каменного мосту i до башни Охотново ряду ничего не надлежит делать ради горы, точию такие Оланки i реданы, как у Спасских i Николских ворот; разве по самой нужде у Боровитских ворот зделать болворок [хотя i ѳ ѳace проезд будет]». И далее в этом большом письме речь идет о болворках, фасах, палисадах, контрэскарпах, горн-верках и т. п. Но среди всех этих технических подробностей читаем: «Что же принадлежит о Ѳеодосиевой церкви, i втом мое мнение: лутче оною сломать, нежели ѳортецию испортить, iбo не горазда нужно на Москве церквями: чаю i пустых есть; а особлива сия церковь не чаю, чтоб зело была Богу приятна, понеже серебро, на которое оная строена, тако приятно Богу, как Симоново было святому Петру». Церковь св. Феодосия в Стрелецкой слободе пред Никольскими воротами сооружена была ненавистными Петру стрельцами; их серебро здесь и разумеет Петр, упоминая эпизод о Симоне-волхве из Деяний Апостольских. В письме от 28 июля 1706 г. в Польшу к Меншикову Петр наказывает ему подлинно проведать о всем, а паче о короле Польском. «Хотя и ведаю, — продолжает царь, — что вы о том равное попечение имеете, однакож вспоминать часто не хуже, о чем и святый Петр не стыдился писать к веровавшим» — слова, показывающие знакомство Петра В<еликого> с посланиями апостола Петра. К текстам Св. Писания прибегает Петр в письмах, в которых хочет выразить овладевшее им горе. «Письмо твое, — пишет он Екатерине 11 янв. 1716 г. в ответ на сообщение о смерти царевича Павла Петровича, — получил [о чем уже прежде уведал] о незапъном случае, которой радость в печаль пременил. Но что ж могу на то ответило дать? токмо с многострадальным Иовом: Господь даде, Господь i взъят; якоже же годе ему, тако i бысть. Буди имя Господне благославенно отныне i до века».

Есть в письмах Петра В<еликого> строки, свидетельствующие о его знакомстве с классической мифологией, и он щеголяет ее подробностями. Так, в письмах к адмиралу Головину из Курляндии государь, сожалея о том, что шведский генерал Левенгаупт отступает и уклоняется от сражения, сравнивает его отступление с уклонением равнодушного красавца Нарцисса3 от любви горной нимфы Эхо4, которая от этой безнадежной любви настолько высохла, что от нее остался только один голос. «Мы здесь великое несчастье имеем, — пишет царь, — понеже господин Лейнгопт, яко Нарциц от Еха, от нас удаляетца». В официальных письмах с известием о Полтавской победе Петр участь шведской армии уподобляет участи Фаэтона, сына Гелиоса-солнца, который задумал на отцовской огненной колеснице совершить путь по небесному своду, но не справился с колесницей, чуть было не причинил всемирного пожара и стремглав упал с небес, пораженный молнией Зевса, усмотревшего опасность для вселенной от дерзкой затеи неопытного юноши. «И единым словом сказать, — заключает Петр В<еликий> свой рассказ о гибели шведов, — вся неприятельская армия Фаэтонов конец восприяла». В письме к Меншикову от 4 июля 1703 г. из-под Дерпта встречаем метафору, взятую из астрономии и показывающую знание Коперниковой системы. Приехав под Дерпт, Петр остался недоволен предпринятыми осадными работами. «Все негодно, — с горечью сообщает государь Меншикову, — и туне людей мучили. Когда я спрашиваю их: для чего так? то друг на друга, а больше на первого» (на Б. П. Шереметева складывали ответственность). Осадные сооружения возведены слишком далеко от города: «Ибо здешние господа зело себя берегут, уже кажется и над меру… Но я, — продолжает государь, — принужден сию их Сатурнусову дальность в Меркуриусов круг подвинуть». Вовремя и кстати приведет Петр в тексте письма подходящую русскую пословицу, которая хорошо подчеркивает высказанную им мысль. «Прусскому (посланнику) ответствовать, — распоряжается он в письме к Ф. А. Головину из Митавы, — понеже он желает, когда мы возьмем, чтобы отдали; но у меня на сие старое слово: что, не убив медведя, отнюдь кожи сулить не надлежит». Предложение прусского посланника Кейзерлинга6 заключалось в том, чтобы Курляндию по изгнании из нее шведов отдать под управление прусскому королю. Особенно пестрят пословицами письма Петра к Екатерине. «Понеже пословица есть, — читаем в письме от 25 дек. 1712 г. из заграницы, — два медведя в одной берлоге не уживутца — возьми с собою князь-папу». Взять князь-папу с собою в поездку, о которой идет речь и письме, Екатерина должна, видимо, для того, чтобы предупредить его ссору с кем-то, с кем он не уживается. Сообщая Екатерине от 29 янв. 1716 г. из Нарвы о плохом состоянии здоровья в пути, из-за чего он был уже готов отказаться от поездки, он успокаивает ее, однако, известием о наступившем затем улучшении; «но вчерашнего дня, как поехал, то час от часу, слава Богу, лутче стала. I что слышал в диѳърагмени месте, то в пути меньшеть стала, отчего осмелился i ночью ехать, но i то безвредно было так, как преж сего. Iтак теперь сбылась пословица, что обыкновение — другая природа». Петр хочет сказать, что он так привык к поездкам, что ему во время путешествия не вредят и болезни. «Дан Боже милость свою… чтоб с добром возвратитца по старой пословице: хотя не скоро, да здорова», — пишет царь Екатерине 11 авг. 1718 г. из Гангута, уведомляя ее о своем выезде к ней, но выражая при этом опасение, что может запоздать к разрешению ее от бремени. В одном из писем к Екатерине Петр приводит даже голландскую пословицу, предупредительно написанную русскими буквами. «После ваших писем, что непъриятели намерились отаковать, по ся поры ничего нет поновъки (нового); знать у них тверда голанская пословица: тюсхен дут эн зеге — ѳюль того берге леге».

Если случится, Петр прибегает к образному выражению, не заботясь при этом о красоте образа и не обнаруживая особого вкуса в выборе сравнений. «Объявляю вам, — радостно пишет он Екатерине от 14 июня 1710 г., — что вчерашнего дня город Выборх здался i сею доброю ведомостию [что уже крепъкая падушка Санкт-Питербурху устроена через помощь Божию] вам поздравъляю». Сравнение Выборга с подушкою для Петербурга едва ли можно найти особенно удачным: оно все же требует пояснения. О битве при Добром 29 авг. 1708 г. Петр известил Екатерину в следующих образных выражениях: «Правда, что я как стал служить такой игърушки не видал; аднакож сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцовали; аднакож более въсех попотел наш полк». Разлад между участниками Северного союза, бывший причиной их неэнергичных действий против шведов, царь в одном из писем обозначил сравнением этого союза с экипажем, запряженным несъезженными конями разного возраста: «О здешнем объявляем, что балтаемся туне; iбо что маладые лошади в карете, так наши соединенные, а наипаче каренные: сволучь хотят, да каренные ни думают». Нередко под перо просится острота; при этом, если Петр пишет в хорошем настроении духа, блёстки его остроумия согреты теплотой добродушного юмора, какого особенно много в переписке его с Екатериной. Уведомляя ее в сентябре 1711 г. о своем приезде в Карлсбад для лечения водами, царь пишет: «Мы сюды доехали, слава Богу, здорова i завътра начнем лечитца. Место здешнее так весело, что мочно чесною тюрмою назвать, понеже междо таких гор сидит, что солнца почитай не видеть; всего пуще, что доброва пива нет». Об ответном визите семилетнего французского короля Людовика XV, которого Петр при свиданиях с ним поднимал на руки, он сообщил Екатерине в письме от 2 мая 1717 г. из Парижа: «Объявъляю вам, что в прошлой понедельник визитовал меня здешней каралища, которой палца на два более Луки нашева (карлика), дитя зело iзрядная образом i станом; i по возрасту своему доволно разумен, которому седмь лет». В письме к царице от 11 окт. 1718 г. Петр поздравляет ее с годовщиною взятия города Шлиссельбурга, острит по этому поводу над шведским происхождением Екатерины (из Лифляндии) и, играя словами (Schlüssel — ключ), остроумно намекает на значение взятия Шлиссельбурга в ходе войны. «Поздравляю вам сим счасливым днем, в котором руская нога в ваших землях Эут взяла… и сим ключем много замков отперто». В упомянутом уже письме от 27 июня 1709 г. с сообщением о Полтавской победе Петр остроумно выразился о шведском короле, судьба которого после битвы была еще в русском лагере неизвестна: «А о короле еще не может ведать, с нами ль или с отцы нашими обретается». В письмо к Меншикову от 26 апр. 1703 г. Петр вложил письмо к П. М. Апраксину, которого он шутя называет воеводой. «Письмо вложенное, — пишет царь Меншикову, — изволь послать до его милости воеводы; а храбрость его по бегу видна».

Если письмо Петра выходит из-под его пера в те моменты, когда он чем-нибудь недоволен и расстроен, его остроумие разражается горечью злой иронии и жестокой шуткой. Нетрудно представить себе, какое недовольство должна была возбудить в государе неисправность и задержка в доставке артиллерии к берегам Невы в начале 1703 г., когда он собирался продолжать там так удачно начатые взятием Шлиссельбурга военные действия. «Siir, — жалуется царь в письме из Шлиссельбурга в Москву к Ф. Ю. Ромодановскому, — извествую, что здесь великая недовоска алтиллери есть… самых нужных не довезено 3033 бомбив трехпудовых, трубок 7978, дроби i ѳитилю ни ѳунта, лопаток и кирок железных самое малое число, а паче всего мастера, которой зашрублевает (sic) запалы у пушек, по сей час не прислан, от чего прошлоготские пушъки ни одна в паход негодна будет, от чего нам здесь великая останоѳка делу нашему будет без чего i починать нелзя. О чем я сам многажды говорил Виниусу, которой отиотчивал меня Московъским тотчасом. О чем изволь ево допросить: для чего так делается такое главъное дело с таким небрежением, которое тысячи ево головы дороже». Излив свой гнев по поводу недосылки артиллерии в выражениях, не предвещавших голове медлительного Виниуса ничего доброго, подписав письмо и снабдив его датой, Петр спохватился, чтобы указать еще на одно упущение, о котором он и говорит в приписке: «Iз опътеки ни золотника лекарстѳ не прислана». Далее следует жесткая игра словами: «Того для принуждены будем мы тех лечить, которые то презирают». В том же роде острота в письме от 3 авг. 1707 г. к А. В. Кикину из Варшавы: «Щербаку i Астровскому скажи, что они ко мне не пишут о моем дворе, а паче о огороде, за то iм сам привезу по каѳтану стеганаму доброму». Письмо это вообще полно укоризн и упреков за разные неисправности. Раздражительность Петра, так заметная в этом письме, может быть, объясняется не только неприятными известиями и отсутствием известий, но и болезненным состоянием, Жестокой лихорадкой, от которой страдал государь в 1707 г. в Варшаве. «Писал ты к Макарову, — читаем далее в этом же письме, — что Ѳедосей (Скляев) был за несколко минут до смерти; i сие едваль не зговорясь мы учинили; iбо i я толко ѳутоѳ за пять был до смерти: в сам Iльин день уже i людей не знал, i не знаю, как Бог паки велел жить: такая была жестокая ѳибра, от которой теперва еще вполы в себя не могу притить!» Слова относительно Щербака и Островского «привезу по каѳтану стеганому доброму», как совершенно правильно замечает издатель писем, «надо понимать иносказательно: будут подвергнуты телесному наказанию». Игра словами — нередкая форма, в которую выливается остроумие Петра в письмах. «Правда, что зело жесток сей орех был, однакож, слава Богу, счастливо разгрызен», — так извещал Петр Виниуса о взятии города Нотебурга, старинного новгородского пригорода Орешка. Нотебург был переименован Петром в Шлиссельбург, и это название, как мы видели, подавало также повод к остротам, к сравнению города с ключом, отпирающим многие замки. Оканчивая лечение водами в Пирмонте, Петр пишет Екатерине от 11 июня 1716 г.: «Надеюсь, Богу изволшу, дней в десять вас видеть; ибо по трех днях кур (cur = лечение) или петух наш окончается». 14 авг. 1704 г. о взятии Нарвы Петр сообщает А. В. Кикину таким письмом: «Her Hrotvader. Iнова не могу писать, толко что Нарву, которою 4 года нарывала, ныне, слава Богу, прорвало, о чем пространнее скажу сам. Piter».

III

Содержание деловой переписки Петра до крайности разнообразно, и обозреть его в небольшой статье по какой-либо системе нет возможности. В письмах оставила следы вся кипучая, неутомимая, разносторонняя деятельность государя. Военные распоряжения, движение войск на театре военных действий, организация военных сил, комплектование и вооружение войска, постройка кораблей, дипломатические сношения, все стороны внутреннего управления, — словом, все, что занимало мысль Петра в тот или другой момент его жизни, непременно нашло себе отражение в его необъятной переписке. Читая его письма, начинаешь понимать, до какой степени все управление при нем было личным, каким руководящим началом была его мысль, какою громадною и неистощимою движущею силой была его воля, каким возбуждающим средством была его энергия. Его письма, летевшие от него в разных направлениях, как бы от центра по радиусам, были проводниками его мысли и воли. Я беру для примера один день в жизни Петра — 6 июля 1707 г. — тот день, на который приходится максимальное количество отправленных им писем из всех дней 1707 г. Исследуем переписку за этот день; это исследование покажет нам разнообразие содержания писем и широту круга лиц, которых они касаются. Собираясь в этот день покинуть Люблин, где он тогда находился, и отправиться в Варшаву, Петр ответил на последнюю полученную в Люблине корреспонденцию, им были получены письма от Курбатова, К. А. Нарышкина, кн. Ф. Ю. Ромодановского и Б. П. Шереметева. А. А. Курбатов, опер-инспектор московской ратуши, ходатайствовал перед государем о распоряжении, чтобы в Ратушу были внесены причитающиеся ей деньги из приказов адмиралтейского, поместного и сибирского, а сверх того просил указаний по поводу перечеканки монеты. Письмо Курбатова вызвало четыре письма от Петра в Москву: к стольнику Гр. А. Племянникову6, одному из членов адмиралтейского приказа, к думному дьяку Автоному Иванову7, заведывавшему поместным приказом, и к кн. М. П. Гагарину, начальнику сибирского приказа, ко всем троим о взносе в ратушу следующих ей денег и о счете с ней и, наконец, к самому Курбатову с уведомлением об этих сделанных по его просьбе распоряжениях и с указанием относительно перечеканки медной монеты и ефимков.