Шумский (Богословский) — ДО

РАЗСКАЗЫ О БЫЛОМЪ.

ВРЕМЕНА ВОЕННЫХЪ ПОСЕЛЕНІЙ.

Сочиненія Словскаго.

ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ НОВГОРОДСКОМУ СБОРНИКУ.

НОВГОРОДЪ.

1865 г.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Учрежденіе военныхъ поселеній въ Новгородской губерніи имѣло особенное вліяніе на крестьянъ и купечество въ этомъ краѣ. Осталось въ живыхъ очень мало изъ современниковъ гр. Аракчеева, — теперь уже ихъ смѣнило новое поколѣніе: но подъ вліяніемъ возникшихъ преданій народное развитіе тѣхъ мѣстъ, гдѣ были поселенія, имѣетъ и теперь свой особенный характеръ, по которому сей-часъ можно отличить потомка пахатнаго солдата отъ обыкновеннаго нашего крестьянина. По тому времена поселеній заключаютъ въ себѣ много интереснаго и могутъ дать понятіе о томъ, на сколько можетъ быть примѣнима западная цивилизація къ Русскому Народу. Всѣ событія и факты изъ временъ гр. Аракчеева, имѣютъ важное значеніе для исторіи, а тѣмъ болѣе самъ гр. Аракчеевъ, какъ главный дѣятель потому я сначала въ моемъ изданіи «Разсказѣ о быломъ», представилъ гр. Аракчеева каковъ онъ былъ по преданію въ общественныхъ и домашнихъ отношеніяхъ. Надѣюсь, что первый томъ моихъ сочиненій будетъ принятъ и оцѣненъ обществомъ милостиво, что послужитъ лучшимъ поощреніемъ къ продолженію трудовъ моихъ. Я не думаю остановиться только на этомъ: постараюсь разработать собранные мною матеріалы по этому предмету, въ теченіи десяти лѣтъ, съ добросовѣстностью и безпристрастіемъ.

Словскій.

ШУМСКІЙ.

Въ H—ской губерніи, на правомъ берегу рѣки Волхова, находится село Г—ино. Чудное это село! Оно издали кажется городомъ съ безконечными садами и красивыми зданіями. На первомъ планѣ представляется огромный каменный трехъ-этажный домъ, назначенный для кадетскаго корпуса; за нимъ высится большой, окруженный колоннами куполъ собора и золотой шпицъ колокольни; а тамъ, въ разныхъ мѣстахъ, выглядываютъ зеленыя и красныя кровли зданій, за которыми безконечный садъ сливается съ горизонтомъ. Видъ Г—ина тѣмъ болѣе пріятенъ, что въ этомъ мѣстѣ берега Волхова низки, плоски и опушены мелкимъ лѣсомъ; однообразіе ихъ утомительно и скучно — точно необитаемая пустыня, гдѣ не видно никакой жизни, и послѣ такой скучной и безжизненной мѣстности, вдругъ изъ-за колѣна рѣки возстаетъ цѣлый городъ, окруженный воздѣланными полями, которыя пересѣкаются дорогами во всѣхъ направленіяхъ. Дороги эти очень замѣтны: онѣ обсажены березками и, сливаясь съ садомъ и паркомъ, кажутся однимъ общимъ безконечнымъ садомъ. Чѣмъ ближе подъѣзжаешь къ Г—ину, тѣмъ яснѣе представляются окружающіе его предметы; но самое Г—ино остается все еще загадкою: городъ ли это, или мыза? Огромный домъ заслоняетъ всѣ детали Г—ина. Надо пройти этотъ домъ, чтобъ видѣть самое Г—ино.

Когда войдешь на площадь, гдѣ соборъ, тогда только объяснится, что это мыза вельможи, много истратившаго денегъ на украшеніе своего жилища.

Противъ алтаря собора, на откосѣ холма, на красивомъ мѣстѣ, откуда можно видѣть далеко окрестности Г—ина воздвигнутъ чугунный изящный храмъ въ іоническомъ вкусѣ; въ немъ, подъ шатромъ, утвержденномъ на шестнадцати ростральныхъ колоннахъ, поставлено колоссальное бронзовое изображеніе св. апостола Андрея Первозваннаго — подарокъ Императора Александра Благословеннаго владѣльцу Г—ина, А***. Надобно полагать, это сдѣлано не безъ значенія; есть преданіе, что Г—ино посѣтилъ св. апостолъ Андрей, когда онъ путешествовалъ къ скиѳамъ и славянамъ.

На сѣверной сторонѣ собора замѣчателенъ по своему изяществу памятникъ. Онъ состоитъ изъ пяти бронзовыхъ фигуръ, чрезвычайно-изящной и отчетливой отдѣлки. На нижнихъ уступахъ гранитнаго пьедестала, по обѣимъ его сторонамъ, расположены двѣ фигуры въ сидячемъ положеніи: съ правой — русскій воинъ со щитомъ, а на лѣвой — Европа въ видѣ женщины, попирающая ногою переломленное ярмо и окруженная аттрибутами, выражающими ея богатство и образованность. На самомъ верху пьедестала поставлены три бронзовыя фигуры, изображающія вѣру, милосердіе и надежду; онѣ поддерживаютъ грудной бюстъ, на голову котораго милосердіе возлагаетъ вѣнецъ изъ золотыхъ звѣздъ. Отъ памятника по обѣимъ сторонамъ площади построено шесть деревянныхъ домиковъ, очень-чистенькихъ, но простыхъ и несовсѣмъ красивыхъ; они упираются въ края каменнаго двухъ-этажнаго дома — жилища покойнаго графа А***. Домъ устроенъ въ срединѣ сада, спускающагося подъ гору — направо къ прудамъ и налѣво къ Волхову.

Мнѣ въ первый разъ случилось пріѣхать въ Г—ино весной въ 185* году. Удивительно хорошъ показался мнѣ садъ Г—ина, расположенный на холмѣ. Отъ графскаго дома по всему протяженію сада къ сѣверу тянутся въ два ряда аллеи вѣковыхъ липъ, и отъ нихъ идутъ дорожки во всѣ стороны, ведущія къ гротамъ, бесѣдкамъ, къ изящнымъ чугуннымъ мостикамъ, перекинутымъ черезъ пруды. Но на меня сдѣлала грустное впечатлѣніе его безлюдность. Въ немъ тишина, только изрѣдка прерываемая щебетаньемъ птицъ; человѣческихъ шаговъ не было слышно. «Почему» думалъ я: !такъ безлюдно это мѣсто? для чего тратилъ покойный владѣлецъ столько денегъ и трудовъ? Зачѣмъ заброшено людьми такое прекрасное мѣсто?" Эти вопросы навѣяли на меня грусть и я машинально, не замѣчая ничего, бродилъ по саду.

Незамѣтно я вернулся къ графскому дому и отъ него мимо домиковъ и памятника подошелъ къ собору. Я попросилъ позволенія осмотрѣть соборъ. Пока принесли ключи, я сталъ разсматривать наружность собора. Корпусъ собора квадратный, въ два свѣта; верхнія окна, впрочемъ, очень малы; къ восточной и западной стѣнамъ собора придѣланы портики, съ шестью колонами каждый. Огромная глава собора не соотвѣтствуетъ корпусу: она давитъ его. На западной сторонѣ собора, на разстояніи саженей десяти отъ него, на краю холма стоитъ массивное зданіе колокольни въ три этажа, съ высокимъ золоченымъ шпилемъ.

Верхній этажъ колокольни, вмѣстѣ со шпилемъ, весь чугунный. Кровля и шпиль утверждены на восьми колоннахъ, эти колонны въ срединѣ пустыя, иногда ихъ ставили, подъ нихъ А*** положилъ нѣкоторые важные историческіе документы подъ стеклянными колпаками. Съ какою цѣлью онъ это сдѣлалъ — неизвѣстно; но что они дѣйствительно есть — это несомнѣнно: мнѣ говорилъ очевидецъ, который и теперь еще живъ.

Въ это время отперли соборъ, и я вошелъ. Внутренность собора расположена крестообразно. Въ немъ три придѣла. Главный — во имя апостола Андрея Первозваннаго, съ правой стороны во имя трехъ святителей: Петра, Алексѣя и Іоны, а съ лѣвой во имя св. апостоловъ Петра и Павла; въ этомъ придѣлѣ погребенъ А***, Внутренняя отдѣлка собора изящна, и всѣ части строго соразмѣрны между собою. Куполъ внутри гораздо менѣе, чѣмъ снаружи, и гармонируетъ съ цѣлостью зданія.

Надъ могилою графа къ стѣнѣ придѣланъ памятникъ императору Павлу I; основаніе памятника изъ краснаго гранита; на немъ продолговатый пьедесталъ шоксенскаго мрамора и бронзовый алтарь; на верху алтаря положены императорскія регаліи. Съ лѣвой стороны памятника стоитъ на колѣняхъ молящійся воинъ съ обнаженной головой. На памятникѣ написано:. «Сердце чисто и духъ правъ предъ тобою». По стѣнѣ, вверху памятника, идетъ бронзовая вызолоченная дуга, съ знаками зодіака, изображающими мѣсяцы рожденія, воцаренія и смерти императора; надъ ней бронзовый силуэтъ императора Павла I въ сіяніи, а въ самомъ верху написано: «Чувствія облаготвореннаго».

На могилѣ графа А*** плоскій гранитный камень съ надписью: «Да будетъ и прахъ мой у подножія изображенія твоего. На семъ мѣстѣ погребенъ русскій новгородскій дворянинъ А***; родился 1769 года сентября 23 дня, умеръ 1834 года апрѣля 21 дня».

Въ ногахъ бронзовый ангелъ, въ сидячемъ положеніи, держитъ въ одной рукѣ образъ Знаменія Божіей Матери, а въ другой лампаду. На ангела надѣтъ небольшой финифтяный образъ съ изображеніемъ святыхъ Алексѣя митрополита и мученицы Анастасіи; а съ другой стороны надпись: «Двухъ христіан. друзей. Дни тезоимемитства 5 октября трехъ святит. москов. Петра, Алексія и Іоны, 29 октября муч. Анастасіи. Дни рожденія 23 сентября Зачатіе Предтечи, 29 марта преподоб. Марка».

Отъ памятника я перешелъ къ главному алтарю. Здѣсь у сѣверныхъ дверей, на стѣнѣ прибита мѣдная доска съ надписью о пожалованіи А*** въ генералы-отъ-инфантеріи.

У южныхъ дверей на мѣдной доскѣ надпись о пожалованіи Павломъ I села Г—ина нынѣшнему его владѣльцу.

Въ углахъ стѣнъ, поддерживающихъ куполъ и противоположныхъ алтарю, повѣшены: образъ апостола Андрея Первозваннаго, съ другой стороны бронзовый портретъ императора Петра I. На другой стѣнѣ портретъ императора Павла I и портретъ императора Александра I. Подъ образомъ апостола Андрея Первозваннаго, въ бронзовой рамѣ, за стекломъ, положена книга съ надписью: «Положеніе о г—инскомъ мірскомъ заемномъ банкѣ». Подъ портретомъ императора Петра I бронзовый гербъ князя Меншикова съ надписью: «Г—инская вотчина, бывшая во владѣніи монастырей, пожалована государемъ императоромъ Петромъ Первымъ князю Александру Даниловичу Меншикову». Подъ портретомъ императора Павла бронзовый гербъ графа А*** съ надписью; «Г—инская волость, въ двухъ тысячахъ душахъ состоящая, пожалованная государемъ императоромъ Павломъ Первымъ въ вѣчное потомственное владѣніе графу Алексѣю А*** 1796 года декабря въ 12 день».

Подъ портретомъ императора Александра, въ бронзовой рамѣ, рескриптъ его къ графу съ похвалою ему за устройство г—инской вотчины, и двѣ бронзовыя доски съ надписями годовъ и чиселъ, когда посѣщалъ А*** въ Г—мнѣ императоръ Александръ I.

Потомъ перешелъ я въ Алексѣевскій придѣлъ. Здѣсь замѣчателенъ образъ противъ лѣваго клироса; на немъ изображены св. апостолъ Андрей, Алексѣй и Петръ митрополиты, праведная Анастасія; надъ ними, въ облакахъ, апостолъ Павелъ одною рукою благословляетъ, въ другой держитъ книгу съ изображеніемъ императора Павла I въ мундирѣ его времени.

Въ этомъ придѣлѣ также есть памятникъ, придѣланный къ стѣнѣ противъ памятника императору Павлу I, съ которымъ онъ очень сходенъ. Кругомъ памятника арматура изъ воинскихъ доспѣховъ того времени и шесть знаменъ а—скаго гренадерскаго полка. На пьедесталѣ написаны бронзовыми буквами имена офицеровъ полка, павшихъ въ отечественную войну. Надъ памятникомъ золоченая дуга съ надписью: 1812, 1813 и 1814 годовъ.

Наконецъ меня ввели въ комнату, устроенную противъ Петропавловскаго придѣла. Въ ней хранятся сосуды и библіотека. Здѣсь мнѣ показали граммату, данную митрополитомъ С. г—инскому собору, по ходатайству графа А***.

«По уваженію онаго весьма для святыя церкви Нашея достопамятнаго событія, о коемъ какъ въ слѣдовательной Псалтири, такъ и въ другихъ разныхъ мѣстахъ упоминается, что святый Апостолъ Андрей Первозванный, проходя изъ полуденнаго края, былъ въ селѣ Г—инѣ и водрузилъ въ немъ жезлъ свой, отчего получило оно и наименованіе Друзино, по простонародномуже реченію Г—ино, и чрезъ таковое мѣста сего посѣщеніе, или паче проповѣдь свою, открылъ онъ предкамъ нашимъ, тьмою идолопоклонства омраченнымъ, двери къ спасительной вѣрѣ въ Господа Бога и Спаса нашего Іисуса Христа: благословляемъ мы въ соборной села Грузина церкви, имени сего святаго Апостола посвященной, богатою утварью и ризницею снабженной и превеликолѣпно украшенной, совершать Божественную литургію при отверстыхъ царскихъ вратахъ во все продолженіе оной, даже до причастнаго стиха, при началѣ коего оныя должны, исключая Св. Пасхи, быть затворенными для великой тайны Евхаристіи. Совершать такимъ же образомъ литургію не всегда, а только во дни воскресные, господскіе, высокоторжественные, въ храмовой праздникъ и при другихъ какихъ-либо важныхъ случаяхъ.26 марта 1825 года».

Въ силу этой грамматы, и теперь въ г—инскомъ соборѣ совершается литургія съ отверстыми царскими вратами по праздникамъ.

Здѣсь я видѣлъ нѣсколько изящныхъ серебряныхъ и вызолоченныхъ потировъ съ надписью на низу ихъ: «Графъ А*** въ г—инскій соборъ въ такомъ-то году». Замѣчательно, что на всѣхъ церковныхъ книгахъ отпечатанъ золотомъ гербъ А*** съ девизомъ: «Безъ лести преданъ»; есть даже одно Евангеліе, на задней серебряной доскѣ котораго награвированъ гербъ А***. Потомъ я осмотрѣлъ богатую ризницу собора, расположенную на хорахъ.

Отъ собора я пошелъ къ югу, къ зданію, назначенному для г—инскаго кадетскаго корпуса. Зданіе это выстроено въ видѣ буквы П, основаніемъ своимъ обращено къ собору и замыкаетъ въ себѣ довольно-большую площадь. Въ срединѣ зданія устроены три арки, служащія входомъ въ Г—ино. Выйдя изъ подъ арокъ, надо спуститься направо подъ гору, еще поворотить вправо и выйти на площадь, окруженную, съ одной стороны, чугунными рѣшетками, а съ другой, деревянными домами, чтобъ сойти на Волховъ. Съ этой площади къ западу идетъ дамба, обсаженная липами и оканчивающаяся на самомъ Волховѣ двумя башнями.

I.

По важнымъ дѣламъ мнѣ пришлось прожить цѣлый мѣсяцъ въ имѣніи А*** одному; и еслибъ не случайная встрѣча съ умнымъ человѣкомъ, то я, конечно, не умеръ бы отъ скуки, а похудѣлъ бы сильно.

А*** умеръ въ тридцатыхъ годахъ текущаго столѣтія, не оставя послѣ себя наслѣдниковъ, и прекрасная его усадьба стояла пустою.

Дня три я оборонялся отъ скуки, осматривалъ все, что только можно было осматривать, наконецъ все пересмотрѣлъ. Дня два еще прошатался по саду, на третій день, подъ-вечеръ, я замѣтилъ порядочно-одѣтаго человѣка, лѣтъ сорока, въ саду, обрадовался ему, какъ родному брату, и бросился ему на встрѣчу. Мнѣ хотѣлось поговорить съ нимъ; и еслибъ онъ, на бѣду мою, былъ неразговорчивъ, то я взялъ бы его, просто, за воротъ и заставилъ бы силою — хоть не говорить со мной, по крайней мѣрѣ выслушать меня. Но оказалось, что это былъ премилый и образованный человѣкъ — Ефимъ Васильевичъ, часто ѣздившій въ усадьбу А*** по своимъ дѣламъ. Разговоръ завязался у насъ живой; намъ обоимъ хотѣлось поговорить. Наконецъ, когда началъ истощаться запасъ нашихъ впечатлѣній, я первый сталъ жаловаться на скуку и одиночество.

Вольно же вамъ, отвѣтилъ мнѣ Ефимъ Василевичъ на мои жалобы: — бродить здѣсь по саду одному. Вы бы вышли на берегъ рѣки, къ перевозу. Тамъ есть скамейка: и давно бы познакомились и со мной, и съ здѣшнимъ священникомъ, который, замѣчу вамъ, очень умный человѣкъ.

Часто онъ бываетъ тамъ? спросилъ я.

Почти каждый день вечеромъ, въ это время, если не занятъ службою.

Такъ пойдемте, пожалуйста, къ перевозу, сказалъ я: — навѣрно тамъ встрѣтимъ и священника.

Пожалуй, пойдемте, сказалъ Ефимъ Васильевичъ.

Вотъ мы пришли къ перевозу, сѣли на скамью. Видъ, правду сказать, былъ не очень живописенъ (рѣка Волховъ течетъ въ плоскихъ и болотистыхъ берегахъ), за то здѣсь очень мало было комаровъ и сносно было сидѣть.

А вотъ и батюшка идетъ! сказалъ Ефимъ Васильевичъ.

Я обернулся въ ту сторону, куда указалъ мнѣ Ефимъ Васильевичъ. Ровной и солидной поступью шелъ къ намъ священникъ, немного склонивъ голову. Онъ былъ лѣтъ около сорока. Небольшіе каріе глаза свѣтились умомъ; черты лица его были пріятны и правильны, а каштановая клинообразная борода еще болѣе придавала красоты. Онъ былъ высокаго роста и плотнаго сложенія.

Священникъ, поздоровавшись, сѣлъ съ нами на скамью.

Вотъ молодой человѣкъ умираетъ здѣсь отъ скуки, сказалъ священнику Ефимъ Васильевичъ.

Немудрено, отвѣчалъ священникъ: — наша уединенная жизнь тяжела для горожанъ, привыкшихъ къ шуму.

А вы развѣ не скучаете здѣсь? спросилъ я священника.

Нѣтъ.

Просто, батюшка, что называется, въѣлся въ эту жизнь, потому и не скучаетъ, замѣтилъ Ефимъ Васильевичъ.

Лѣтомъ еще, пожалуй, можно какъ-нибудь перебиваться, а зимой? вотъ тоска-то здѣсь жить одному! сказалъ я.

Бываетъ время, что и взгрустнется, отвѣтилъ священникъ: — но болѣе оттого, что нельзя быть постоянно въ одинаковомъ расположеніи духа; иногда бываютъ и другія причины: заботы, непріятности — мало ли чего бываетъ!

Что ни говорите, а здѣсь очень скучно. Пустота страшная! замѣтилъ я.

Грустное впечатлѣніе дѣлаетъ на всѣхъ наша мыза, кто пріѣзжалъ сюда, сказалъ священникъ.

Это, я думаю, оттого, что всякій, кто пріѣзжаетъ сюда, надѣется встрѣтить много людей, смотря на эти огромныя строенія, а между-тѣмъ никого не находитъ. Разочарованіе это поневолѣ поселитъ въ сердце тоску, сказалъ Ефимъ Васильевичъ.

Большое имѣетъ вліяніе, отвѣтилъ священникъ: — но здѣсь есть еще тайная причина, которая выглядываетъ во всякомъ предметѣ.

Какая же это причина? спросилъ я, подстрекаемый любопытствомъ.

Уже-ли вы не замѣтили ее? она такъ осязательна, отвѣтилъ священникъ.

Право не придумаю, сказалъ я.

Какъ вы думаете, для чего А*** устроивалъ эту усадьбу? спросилъ священникъ.

Конечно, для собственнаго удовольствія, отвѣтилъ за меня Ефимъ Васильевичъ.

Пожалуй, и такъ, сказалъ священникъ; но его удовольствіе не въ томъ состояло, что онъ самъ любовался своею усадьбою, а въ томъ, что для него было удовольствіемъ, когда другіе любовались.

Вы, кажется, хотите сказать, что А*** устроивалъ свою усадьбу изъ тщеславія? сказалъ Ефимъ Васильевичъ.

Именно такъ, зимѣтилъ священникъ.

Не слишкомъ ли строгъ будетъ вашъ приговоръ, батюшка? сказалъ Ефимъ Васильевичъ.

Нимало. Вы всмотритесь хорошенько въ каждый предметъ, и онъ вамъ дастъ понять, что все это дѣлано подъ руководствомъ суетнаго тщеславія — увѣковѣчить свое имя на землѣ однимъ наружнымъ блескомъ.

Положимъ, что и такъ, отвѣтилъ Ефимъ Васильевичъ. Что вы находите тутъ дурнаго?

Напрасный трудъ, сказалъ священникъ.

Напрасный трудъ, когда онъ погибаетъ безъ слѣдовъ, сказалъ Ефимъ Васильевичъ: — а усадьба эта осталась послѣ владѣльца, и послѣ насъ еще долго оставаться будетъ.

Но ужъ не въ томъ видѣ, какъ была при владѣльцѣ, замѣтилъ священникъ. — Она теперь уже начинаетъ глохнуть и никому не приносить никакой пользы.

Ну, да А*** не виноватъ, что у него не было наслѣдниковъ. Еслибъ наслѣдникъ былъ, онъ бы и пользовался ею, отвѣтилъ Ефимъ Васильевичъ.

У А*** былъ наслѣдникъ, сказалъ священникъ.

Какъ! Кто такой? Я этого еще не зналъ. Разскажите, пожалуйста! сказалъ Ефимъ Васильевичъ.

Шумскій, сказалъ священникъ.

Что же, онъ былъ близкій родственникъ? спросилъ Ефимъ Васильевичъ.

А*** считалъ его очень близкимъ, а вышло что онъ ему совсѣмъ не родня, отвѣтилъ священникъ.

Да какъ же это такъ? спросилъ Ефимъ Васильевичъ.

Теперь разсказывать эту исторію поздно: пора идти домой мнѣ. А вотъ придите завтра ко мнѣ вечеромъ, я вамъ прочитаю исторію жизни Шумскаго, написанную мною со словъ его. До свиданія! сказалъ онъ, всталъ и ушелъ.

Мы съ Ефимомъ Вазильевичемъ побродили немного по берегу и разстались, условившись сойтись вмѣстѣ завтра вечеромъ у священника.

II.

На другой день вечеромъ мы собрались у священника и, усѣвшись уютно въ гостинной за чаемъ, приготовились слушать обѣщанный разсказъ. Священникъ принесъ большую тетрадь и началъ читать намъ:

Въ февралѣ 184. года одинъ день какъ-то крѣпко былъ непогодливъ; вьюга бушевала цѣлый день, а къ вечеру усилилась такъ, что свѣту божьяго не было видно. Былъ часъ одинадцатый вечера, и я совсѣмъ собрался лечь спать. Только хотѣлъ задуть свѣчу, слышу, какъ-будто кто-то стучится въ ворота. Не вѣтеръ ли тамъ проказитъ, подумалъ я, а можетъ-быть и странникъ проситъ пріюта. Я всталъ, отворилъ форточку, чтобъ взглянуть на улицу, но мнѣ все лицо обдало снѣгомъ; я долженъ былъ отшатнуться отъ окна, чтобъ отереть себѣ лицо. Въ это время стукъ въ ворота раздался внятно. Кто тамъ? спросилъ я. На вопросъ мой кто-то тихо отвѣчалъ; «Обороните отъ темной ночи!» Тотчасъ я послалъ служанку ввести ко мнѣ нежданнаго гостя. Вотъ, слышу, скрыпитъ снѣгъ подъ ногами людей въ сѣняхъ: отворили прихожую. «Господи, Іисусе Христе, Боже нашъ, помилуй насъ!» едва-слышно кто-то проговорилъ коснѣвшимъ языкомъ. «Аминь», сказалъ я, надобно сознаться, не совсѣмъ охотно. Мнѣ показалось, что посѣтитель былъ не совсѣмъ трезвый, но принять было надо.

— Милости прошу, сказалъ я, отворяя двери, и ко мнѣ едва вошелъ неровными шагами человѣкъ высокаго роста; но въ чемъ онъ былъ одѣтъ — рѣшительно нельзя было узнать: онъ весь былъ въ снѣгу. Длинные его волосы примерзли къ бородѣ и въ безпорядкѣ падали на лицо.

Тотчасъ я позвалъ прислугу и началъ раздѣвать я его; самъ онъ не могъ раздѣваться: члены его окоченѣли отъ холода. Когда съ него сняли верхнюю одежду, видно стало, что это былъ послушникъ изъ какого-нибудь монастыря. На немъ было надѣто два подрясника, одинъ на другой. Верхній, снятый нами, изъ толстаго чернаго сукна на ватѣ и на холстинной подкладкѣ, нижній изъ такого же сукна, только безъ ваты, — одежда слишкомъ неудобная для зимняго путешествія. Тепло въ моей комнатѣ было причиною, что съ нимъ сдѣлась лихорадка; онъ, въ изнеможеніи, упалъ на диванъ, трясясь всѣмъ тѣломъ и щелкая зубами. Вотъ почему нечаянный мой гость показался мнѣ пьянымъ.

Подали чай. Съ трудомъ онъ выпилъ первый стаканъ; блюдцо прыгало въ его рукахъ, и чай плескался во всѣ стороны. Съ третьимъ стаканомъ чая онъ согрѣлся немного, но за-то овладѣла имъ дремота и зѣвота. Я предложилъ ему выпить вина и закусить: онъ отказался. Я уложилъ его въ постель и окуталъ потеплѣе.

На другой день я всталъ къ утрени. Было пять часовъ утра. Смотрю, мой гость потянулся, сладко зѣвнулъ и прикрылся одѣяломъ: видно было, что онъ хотѣлъ встать, но стѣснялся моимъ присутствіемъ. Я вышелъ въ другую комнату и, минутъ чрезъ десять вернувшись, увидѣлъ гостя моего совсѣмъ одѣтымъ; онъ держалъ въ рукахъ колпакъ свой: ясно было, что онъ намѣренъ былъ уйти.

— Куда вы? спросилъ я.

— Въ церковь, помолиться, отвѣчалъ онъ скромно.

— Не будетъ ли вредно для васъ выходить на холодъ? Вы вчера сильно прозябли. Я думаю, вамъ не мѣшало бы посидѣть хоть одинъ день въ теплѣ.

— Ничего, я къ этому привыкъ.

— Пойдемте же вмѣстѣ, сказалъ я, когда увидѣлъ, что его намѣреніе идти въ церковь было рѣшительно.

Отъ моего дома до церкви будетъ добрыхъ полверсты. Впрочемъ, намъ дорогой было не до разговоровъ. Снѣгу за ночь набило столько, что въ другомъ мѣстѣ мы уходили почти по поясъ. Едва мы добрались до церкви. До обѣда я былъ занятъ службою, потому не могъ переговорить съ нимъ; и когда уже мы послѣ обѣда остались въ моей комнатѣ одни, Шумскій сказалъ мнѣ:

Простите, батюшка, моему невѣжеству; я не сказалъ еще вамъ, кто я такой.

Я ничего ему не отвѣчалъ на это.

Я — послушникъ Отенскаго Монастыря Михаилъ Шумскій.

«Шумскій» подумалъ я, «что-то знакомое», но никакъ не могъ вспомнить.

Онъ, должно-быть, замѣтилъ, что я что-то припоминаю.

Тотъ Шумскій, который былъ когда-то офицеромъ, а теперь передъ вами смиренный послушникъ, сказалъ онъ.

«Ба»! подумалъ я, «мнимый сынъ А***».

Невольно я пристально вглядѣлся въ него. Это былъ мужчина лѣтъ сорока, высокаго роста, съ русыми волосами, съ большими голубыми глазами, мутными и утомленными. Черты лица его были красивы; но на нихъ лежала печать весело-проведенной юности: все лицо уже было въ морщинахъ и блеклаго цвѣта. Впрочемъ, русые волосы и клинообразная борода скрывали многіе недостатки лица. Въ походкѣ и манерахъ его еще остались ухватки военнаго.

Благодарю случай, доставившій мнѣ удовольствіе видѣть васъ у себя въ домѣ, сказалъ я, подавая ему руку.

А я благодарю васъ за ваше гостепріимство, отвѣтилъ онъ, крѣпко пожимая мою руку. — Прошу вашего благословенія и молитвъ на дорогу, сказалъ онъ, ища глазами дорожной сумы своей.

Куда вы идете?

Въ Дымскій Монастырь.

Дорога дальняя, холодъ сильный, а вы очень-легко одѣты; пока не сдѣлается потеплѣе, я не отпущу васъ, сказалъ я рѣшительно.

Послушаніе паче поста и молитвы, смиренно отвѣчалъ Шумскій. — Сказать вамъ откровенно: мнѣ пріятно отдохнуть подъ вашимъ гостепріимнымъ кровомъ, но я боюсь отяготить васъ.

Онъ тяжело вздохнулъ, сѣлъ на стулъ и опустилъ голову.

Мнѣ стало жаль его. Чтобъ перемѣнить тяжелый для него разговоръ, я, не думая, кинулъ вопросъ:

— Вамъ не нравится образъ вашей жизни?

— Не нравится!.. сказалъ онъ съ ироніей: — просто, такъ тяжелъ, такъ не выносимъ, что я иногда…

Онъ не договорилъ фразы и еще ниже наклонилъ голову.

Поздно я схватился, что такъ неосторожно дотронулся до больнаго мѣста, но поправить ошибку нельзя было. Я молчалъ.

— Я вижу ваше участіе ко мнѣ, сказалъ Шумскій, взглянувъ на меня: — за него я буду платить вамъ полною моею откровенностью; я разскажу вамъ мою жизнь: по ней вы можете судить о моемъ положеніи. Можетъ-быть, вы не захотите сами слушать ее? Она есть сцѣпленіе ошибокъ, заблужденій, грѣховъ и паденій; утѣшительнаго въ ней ничего не найдете. Какія-то кара тяготѣетъ надо мной; она отравила немногія сладкія минуты моей жизни.

Слова эти были сказаны съ такимъ горемъ, что возбуждали къ нему участіе.

— Не думайте такъ Михаилъ Андреичъ, сказалъ я ему. Я слышалъ много о васъ; но слышать исторію вашей жизни отъ васъ самихъ для меня будетъ очень-пріятно и интересно. Говорите откровенно: вы найдете во мнѣ истинное участіе и, разсматривая жизнь вашу вмѣстѣ, мы можетъ быть, въ ней найдемъ и средство сдѣлать конецъ ея счастливымъ.

— Можетъ-быть!.. Сомнительно, отвѣчалъ Шумскій. — Гонимый всѣми, конечно, за свои вины, я рѣшился избѣгать общества порядочныхъ людей: мнѣ неловко и стыдно встрѣчаться съ ними. Повѣрьте, я никогда бъ не рѣшился зайти къ вамъ, чувство самосохраненія только заставило меня искать у васъ пріюта; я чувствовалъ, что члены мои костенѣли отъ холода, когда я увидѣлъ огонь въ вашемъ домѣ.

— Благодарю Бога, что онъ помогъ мнѣ оказать вамъ помощь! сказалъ я.

— И я благодарю Бога, сказалъ Шумскій, что Онъ привелъ меня въ домъ вашъ: я узналъ здѣсь, что еще добрые люди не отворачиваются отъ меня съ презрѣніемъ, что я еще несовсѣмъ отвергнутъ Богомъ и людьми.

— Что вы! полноте! отвѣтилъ я: — за что? и какое имѣютъ право люди презирать васъ?

— За что?.. за то, что я самъ презиралъ людей, что имѣлъ всѣ средства быть полезнымъ людямъ и ни на грошъ не сдѣлалъ пользы; что легкомысленно растратилъ богатые дары, данные мѣѣ Богомъ и людьми, что оскорбилъ званіе, которое носилъ… Да мало ли за что? сказалъ онъ, махнувъ рукой.

Шумскій всталъ и началъ ходить по комнатѣ рѣдкими шагами. Чрезъ нѣсколько минутъ онъ остановился передо мной, вытянувшись во весь ростъ и, съ достоинствомъ поднявъ голову кверху, сказалъ: — Повѣрьте, во мнѣ еще не совсѣмъ угасло сознаніе своего достоинства; я еще не совсѣмъ такъ низко палъ, чтобъ въ моемъ сердцѣ не было добрыхъ чувствъ, чтобъ моя совѣсть была заглушена вовсе. — Нѣтъ! я чувствую, я сознаю, что дѣлаю худо, но не могу совладѣть съ собой и, противъ собственной воли, поддаюсь моимъ сквернымъ привычкамъ, какъ-будто кто-то насильно толкаетъ меня въ эту бездну. Слабъ ли я характеромъ, или есть другая тому невѣдомая причина — не знаю… Да что толковать напрасно! Вы сами все увидите, когда я вамъ разскажу про себя.

Зазвонили къ вечернѣ. Я долженъ былъ отложить разсказъ Шумскаго до другаго, удобнаго времени.

III.

— Что сказать вамъ о моемъ дѣтствѣ? говорилъ Шумскій, когда началъ разсказывать свою исторію на другой день вечеромъ. Дѣтство — счастливый, безпечный возрастъ, пролетѣлъ совсѣмъ не такъ пріятно для меня, какъ для другихъ дѣтей. Мать моя болѣе мучила, чѣмъ берегла меня. Это была женщина безъ всякаго образованія, грубая, жестокая; она старалась направить мое воспитаніе къ тому образу жизни, къ которому я назначался. Не имѣя понятія о жизни аристократіи и зная о ней только по наслышкѣ, она старалась привить мнѣ аристократическія манеры и дать мнѣ видъ природнаго аристократа. Я былъ ребенокъ здоровый; яркій румянецъ не сходилъ съ моихъ щекъ: это сильно огорчало мать мою; она старалась придать интересную блѣдность лицу моему, чтобъ я походилъ на аристократа. Для этой цѣли она никогда не давала мнѣ ѣсть до-сыта и даже поила меня уксусомъ. Еслибъ добрая кормилица, находившаяся при мнѣ въ качествѣ няньки, тайкомъ не кормила бы меня — не знаю, что и было бы со мною? Я былъ связанъ во всѣхъ своихъ движеніяхъ. При матери я велъ себя, какъ солдатъ на ученьи: вытянувшись въ струну, важно расхаживалъ, какъ павлинъ, закинувъ голову назадъ. За-то, вырвавшись отъ нея, я вполнѣ вознаграждалъ себя за всѣ лишенія — неудержимо носился по саду и лугамъ до истощенія силъ. Много разъ доставалось и мнѣ и ходившимъ за мною за эти продѣлки. Не смотря на то, что мать готовила изъ меня изящнаго аристократа, она безъ милосердія порола меня розгами. Много было горькихъ сценъ въ это время. Кормилица всегда жалѣла меня и заступалась, когда сбирались меня наказывать; она, со слезами на глазахъ, просила за меня прощенія и помилованія, становилась предъ матерью на колѣни, цѣловала ея руки, называя ее всѣми сладкими именами. Иногда она принимала угрожающее положеніе, говорила: «сейчасъ пойду къ барину и все разскажу ему, чтобъ ты не смѣла тиранить дѣтище». Угрозы сильнѣе дѣйствовали, чѣмъ ласки; меня оставляли, за то кормилица всегда послѣ этой сцены много плакала и даже стонала. Развивать во мнѣ добрыя чувства вовсе не заботились. Меня учили и молитвамъ, только не для того, чтобъ молиться Богу, а для того, чтобъ я твердо и бойко прочиталъ ихъ, когда вздумается А*** спросить меня. Мнѣ съ младенчества старались привить гордость и презрѣніе къ низшимъ. Если замѣчала мать, что я говорилъ съ мужикомъ, или намѣренъ былъ поиграть съ крестьянскимъ мальчикомъ, она сѣкла меня непремѣнно. Но если я билъ по лицу ногой дѣвушку, обувавшую меня, она смѣялась отъ чистаго сердца. Можете судить, что готовили изъ меня…

Вамъ, можетъ-быть, очень-страипо, что я безъ уваженія отзываюсь о матери. Она вовсе не мать мнѣ, какъ вы впослѣдствіи увидите изъ моего разсказа. Впрочемъ, теперь скажу вамъ, кто она была. Мнимая мать моя была жена садовника; ее звали Настасьей Ѳедоровной; она была экономкою у А***, Настасья (я буду такъ называть ее — болѣе она не стоитъ) была средняго роста, довольно-полная; лицо ея было смугло, черты пріятны; особенно-замѣчательны были ея глаза, большіе, черные, полные огня; волосы черные и жосткіе. Характера она была живаго и пылкаго, а въ гнѣвѣ была безгранична. Она старалась держаться какъ-можно-приличнѣе и всегда одѣвалась въ черное. Самыми близкими къ ней были моя кормилица, Авдотья Филипповна Шеина, и Агаѳошиха. Кормилица, женщина веселаго и безпечнаго характера, была очень-красива. Настасья любила ее за веселость нрава и забавлялась, заставляя ее пѣть пѣсни и плясать. Агаѳошиха — старуха съ свинымъ рыломъ, хитрая, вкрадчивая. Съ льстивыми рѣчами, съ низкими поклонами, она, какъ змѣя, незамѣтно заползала въ сердце своей жертвы, вывѣдывала всѣ тайны и сообщала ихъ Настасьѣ, которой все извѣстно было, что дѣлается вокругъ нея. Даже она посылала Агаѳошиху и за предѣлы своего околотка, если нужно было что-нибудь разузнать; отъ ней ничто не укрывалось, потому-то Настасья слыла въ народѣ колдуньей. Вотъ между какими людьми я росъ, хоть и недолго! А*** очень любилъ меня и ласкалъ; не разъ я сиживалъ у него на колѣняхъ; но я дичился и боялся, всѣми силами старался избѣгать его; мнѣ неловко было въ его присутствіи. А*** былъ очень-занятъ, и потому наши свиданія съ нимъ были рѣдки и коротки.

Съ восьми лѣтъ я началъ жить болѣе въ Петербургѣ, въ домѣ А*** съ Настасьею. Ко мнѣ приставили учителей: француза, нѣмца, англичанина и итальянца. Французъ находился при мнѣ неотлучно; къ нему я былъ болѣе расположенъ; онъ, въ свободное время, училъ меня гимнастикѣ, что очень мнѣ нравилось, разсказывалъ про Парижъ, про оперу, про театры, про удовольствіе жить въ свѣтѣ; многаго я не понималъ тогда изъ его разсказовъ; но темное понятіе осталось въ моей памяти, и когда я уже былъ лѣтъ восьмыадцати, разсказы француза стали мнѣ понятны и много помогли моимъ шалостямъ. Англичанинъ былъ строгъ, холоденъ и неразговорчивъ; онъ много мучилъ меня, оговаривая постоянно и стараясь охладить во мнѣ живость, которую развивалъ французъ. Нѣмца я терпѣть не могъ за нѣмецкій языкъ, мнѣ крайне-ненравившійся. Съ нетерпѣніемъ я дожидался часовъ, когда приходилъ итальянецъ. Онъ училъ меня музыкѣ и итальянскому языку. Меня учили играть на скрипкѣ, на фортепьяно и гитарѣ: это мнѣ очень-нравилось. По русски я мало учился; всѣ науки читались мнѣ на иностранныхъ языкахъ, а болѣе на французскомъ. Закону Божію учился ли я въ это время — хорошенько не помню; кажется, что нѣтъ. При помощи такихъ наставниковъ я былъ вполнѣ джентльменомъ, развязенъ, ловокъ, лепетливъ, надмененъ и немножко даже безнравственъ. При помощи петербургскаго климата и моихъ менторовъ я сдѣлался интересно-блѣденъ, что приводило въ восторгъ Настасью и моихъ менторовъ. А*** какъ-нельзя-болѣе былъ доволенъ моимъ воспитаніемъ. Я зналъ Парижъ, не видавъ его, знакомъ былъ съ образомъ жизни французовъ, англичанъ и итальянцевъ. Нѣмцовъ я не любилъ въ образѣ моего учителя, и потому мало ими занимался.

Я зналъ даже, гдѣ въ Парижѣ можно провести время весело, но во все не зналъ Россіи; съ Петербургомъ мало былъ знакомъ. Познанія мои о Россіи ограничивались начальными уроками географіи и нашей усадьбой, куда я ѣздилъ лѣтомъ на праздники, да и тамъ болѣе занимался изученіемъ лошадей, собакъ и мѣстъ, удобныхъ для охоты. Мой французъ былъ страшный охотникъ; во время прогулокъ онъ обращалъ мое вниманіе на мѣста, удобныя для охоты, и на разныя породы дичи. Бѣдная моя кормилица! сколько она пролила слезъ въ это время! Я не обращалъ на нее вниманіе: простая русская баба не стоила того!… Такъ я воспитывался до того времени, когда отдали меня въ корпусъ.

IV.

Въ пажескомъ корпусѣ жизнь моя пошла правильнѣе (продолжалъ разказывать про себя Шумскій). Избавившись отъ докучливыхъ менторовъ, я старался пользоваться свободой, какую могъ имѣть въ корпусѣ. Много я дѣлалъ проказъ, и онѣ мнѣ всегда сходили съ рукъ: имя А*** было для меня могущественнымъ талисманомъ. Впрочемъ, я учился хорошо; способности мои были бойки: моимъ знаніемъ иностранныхъ языковъ всѣ были восхищены. На лекціяхъ закона Божія я читалъ Вольтера и Руссо, правда немного понималъ ихъ; но тогда это было современно: кто не приводилъ въ разговорахъ цитатъ изъ Вольтера, того считали отсталымъ, невѣждой. Незамѣтно пролетѣло время въ корпусѣ — я кончилъ курсъ въ числѣ первыхъ и былъ выпущенъ въ гвардію. Это было счастливое время. Получивъ блестящее воспитаніе по тогдашнимъ понятіямъ, я вступилъ на широкую дорогу; будущность представлялась мнѣ въ самомъ восхитительномъ видѣ. Воображеніе мое терялось въ пріятныхъ картинахъ разсѣянной свѣтской жизни.

Я пріѣхалъ въ усадьбу къ А***. Онъ, съ слезами на глазахъ, любовался мною: видно было, что его самолюбіе вполнѣ было удовлетворено моимъ образованіемъ. А*** отвелъ мнѣ комнаты у себя въ домѣ, былъ ласковъ ко мнѣ и твердилъ постоянно, что я, какъ честный дворянинъ и офицеръ, долженъ быть преданъ царю до послѣдней капли крови. Настасья была въ восторгѣ; она незнала, куда меня посадить и чѣмъ подчивать; болѣе обращалась со мною, какъ служанка, чѣмъ мать. Какъ-то А*** отлучился на одинъ день куда-то; безъ него Настасья допьяна напоила меня шампанскимъ. А кормилица? Она, глядя на меня, плакала, и съ какою нѣжною любовью улыбалась мнѣ сквозь слезы! Она не сводила глазъ съ меня, порывалась обнять прижать къ своему сердцу, но удерживалась присутствіемъ постороннихъ. Наконецъ, она дождалась счастливой минуты, когда мы остались одии. Она обхватила руками мою голову, крѣпко прижала къ своему сердцу, горячо цаловала меня въ губы, въ лобъ, въ глаза, и шептала въ изступленіи: «желанный мой! родной мой!» Я чувствовалъ, что на мое лицо падали ея горячія слезы, но не старался освободиться отъ ласкъ ея: мнѣ было пріятно въ ея объятіяхъ! Отъ ея ласкъ какое-то, невѣдомое мнѣ прежде, новое чувство наполняло грудь мою. Это были минуты перваго и послѣдняго истиннаго счастія моего на землѣ.