Записки еврея (Богров) — ДО

ЗАПИСКИ ЕВРЕЯ.

Мнѣ уже сорокъ лѣтъ. Жизнь моя не наполнена тѣми романическими неожиданностями, которыя бросаютъ читателя въ жаръ и холодъ. Напротивъ того, она очень проста и мелка. За всѣмъ тѣмъ, еслибы я владѣлъ даромъ слова присяжнаго разсказчика, она могла бы заинтересовать, если не всякаго читателя, то, покрайней мѣрѣ, еврейскую читающую публику. Какъ иногда одна капля воды представляетъ вооруженному глазу натуралиста цѣлый микрокозмъ для наблюденій, такъ и узкая тропинка, по которой протащилъ я красную половину своей разнообразной жизни, вмѣщаетъ въ себѣ замѣчательнѣйшія стороны еврейской общественной и религіозной жизни послѣднихъ четырехъ десятилѣтій, съ ея прямыми и косвенными вліяніями на жизнь каждаго отдѣльнаго еврея. Еслибы удалось мнѣ облечь все то, что я видѣлъ и перечувствовалъ въ теченіе моей жизни, въ соотвѣтствующую форму слова, то мои собратія по вѣрѣ живо сознали бы тотъ особаго рода кошмаръ, который душилъ тяжело спавшій духъ еврея, — кошмаръ, который лишалъ даже возможности облегчить грудь крикомъ или движеніемъ. Но повторяю: я считаю свой трудъ лишь первымъ и можетъ быть очень слабымъ шагомъ на томъ пути пробужденія сознанія, который долженъ привести евреевъ къ новой жизни, соотвѣствующей разумной природѣ человѣка.

I. Отецъ и его покровитель.

Я сказалъ выше, что мнѣ наступилъ нынѣ уже сороковой годъ. Добросовѣстность разсказчика, однакожъ, не позволяетъ мнѣ подтвердить это съ достовѣрностью, по неимѣнію къ тому фактовъ. Съ средневѣковыхъ временъ еще, евреи привыкли смотрѣть на жизнь, какъ на пытку, а на смерть, какъ на спасительницу тѣла отъ поруганій, а души — отъ смертныхъ грѣховъ. Рожденіе у евреевъ совсѣмъ не считалось такимъ радостнымъ событіемъ, чтобы о немъ помнить. Смерть и похороны семейныхъ членовъ гораздо счастливѣе въ этомъ отношеніи. Этимъ и объясняется то обстоятельство, что у евреевъ празднуются не дни рожденія, а дни похоронъ, хотя и самымъ грустнымъ образомъ. Да и чему радоваться при рожденіи на свѣтъ новаго страдальца?

Единственный фактъ для опредѣленія моихъ лѣтъ — это мой паспортъ; но онъ, сколько мнѣ извѣстно, такъ же неточенъ, какъ и его примѣты, нарисованныя воображеніемъ секретаря думы. Я помню цѣлую эпоху въ моей жизни, въ которую секретарь думы называлъ мои глаза пивными, собственно по особенной его любви къ пиву. Лишь по смерти этого добраго секретаря, глаза мои были пожалованы въ каріе, и то, кажется, потому, что новый секретарь питалъ особенное уваженіе къ карему цвѣту своихъ лошадей. Лѣта мои, по метрическимъ отмѣткамъ, то стояли на одномъ пунктѣ, то подвергались приливу и отливу, смотря по обстоятельствамъ. До записки меня въ ревизскую сказку, я долгое время совсѣмъ еще не родился, а существовалъ не въ зачетъ. Потомъ, долгое время считался груднымъ ребенкомъ. Когда мнѣ наступилъ, по вычисленію моей матери, пятнадцатый годъ, и когда мои родители начали серьезно задумываться, какъ бы скорѣе покончить съ моей холостой жизнью, я вдругъ выросъ по метрическимъ книгамъ до восемнадцати лѣтъ. Совершеннолѣтіе мое, однакожъ, продолжалось не болѣе полугода послѣ женитьба, потому что рекрутскую повинность начали отбывать по числу совершеннолѣтнихъ членовъ семейства. Было необходимо толкнуть меня назадъ, и я вдругъ опять сдѣлался шестнадцатилѣтнимъ. Въ этомъ возрастѣ я оставался около двухъ лѣтъ. Въ промежуткѣ этого времени большое семейство наше разбилось на нѣсколько маленькихъ семействъ, и рекрутская очередь отдалилась отъ насъ опять на нѣсколько лѣтъ. Любовь моихъ родителей заставила сдѣлать новый и послѣдній скачокъ, и вотъ я внезапно выросъ до двадцати-двухъ лѣтъ. «Еще нѣсколько лѣтъ, и мой Сруликъ не годится уже въ солдаты!» воскликнула моя мать, прижимая меня къ сердцу, и я вполнѣ сочувствовалъ ея радости.

Когда отецъ мой женился на моей матери, онъ былъ молодымъ вдовцомъ послѣ первой жены, съ которой развелся. Отецъ мой остался круглымъ сиротой въ самомъ раннемъ возрастѣ дѣтства. Отецъ и мать его скончались отъ холеры, оба почти въ одинъ и тотъ же день. Утверждали, что бабушка моя умерла не отъ холеры, а отъ любви къ мужу, котораго не могла пережить, но такъ-какъ у старосвѣтскихъ евреевъ, особенно хасидимской секты, любви, даже въ законномъ смыслѣ, не полагается (любовь есть увлеченіе, и увлеченіе абсолютно тѣлесное, а слѣдовательно — постыдное, недостойное каббалистки), то дѣло и было свалено на холеру. Отецъ мой былъ принять въ дои богатаго и бездѣтнаго дяди, гдѣ онъ и получилъ свое воспитаніе.

Въ тогдашнее время, особенно въ литовскихъ и польскихъ городахъ и посадахъ, всѣ евреи учились по одному образцу. Всѣ одинаково проходили несвязную систему ученія еврейскихъ меламедовъ. Всѣхъ одинаково заставши ломать голову надъ кудрявыми коментаріями, не понимая общаго смысла текста. Всѣмъ одинаково преподавался талмудъ, для пониманія котораго способны только рѣдкія натуры. Всѣ одинаково напитывались наукой при помощи толчковъ и пинковъ.

Сказать какому-нибудь отцу, что его хилый золотушной сынишка не рожденъ для пониманія тонкостей талмудейскаго ученія, значило его осрамить и лишиться его милостей навсегда. Какому же меламеду могла придти охота подвергнуться такой непримиримой враждѣ? Поэтому меламеды, терзая несчастныхъ учениковъ въ стѣнахъ хедера, аттестовывали ихъ предъ родителями съ самой лучшей стороны. А изъ этого выходило, что родители благодарили меламедовъ, а меламеды, оставаясь довольны родителями, раздавали ученикамъ-мученикамъ двойную порцію побоевъ, чтобы выжать изъ нихъ что-нибудь. Путаница эта продолжалась очень долго, и изъ-подъ колотушекъ выдвигалось новое поколѣніе, истощенное тѣломъ, робкое, пугливое, забитое, съ совершенной пустотой въ головѣ и сердцѣ.

Отецъ мой былъ исключеніемъ между своими сотоварищами по хедеру. Одаренный отъ природы способностью быстраго пониманія, порядочной памятью и терпѣніемъ, онъ въ восьмилѣтнемъ уже возрастѣ удивлялъ всѣхъ еврейскихъ ученыхъ городка Р. неимовѣрными успѣхами въ изученіи талмуда. Къ одиннадцати годамъ, курсъ его ученія былъ совершенно оконченъ, такъ что онъ былъ въ состояніи вступать въ диспутъ со всѣми знаменитостями ученаго міра города, и одерживать надъ ними побѣдѣ.

Такой феноменъ не могъ оставаться долго въ безвѣстности. Богатый дядя, у котораго онъ воспитывался, гордился имъ и позаботился о немъ, какъ о родномъ сынѣ. Слѣдствіемъ было то, что моего бѣднаго отца — въ двѣнадцать лѣтъ женили на дочери знаменитѣйшаго и бѣднѣйшаго раввина во всей губерніи.

О тѣлесныхъ и душевныхъ качествахъ первой супруги моего отца исторія умалчиваетъ; извѣстно только, что отецъ мой, не видѣвъ назначенной ему спутницы жизни до втораго дня свадьбы, нашелъ ее, при дневномъ свѣтѣ, не слишкомъ соблазнительною. Спустя нѣкоторое время, онъ не могъ скрыть своего горя и невольно высказался одному изъ своихъ. друзей, принадлежавшему хасидимской школѣ. Въ отвѣтъ онъ получилъ слѣдующій выговоръ въ свое утѣшеніе:

— Смотри, Зельманъ! Ты поддаешься вліянію діавола-искусителя. Ты ропщешь на Бога, именно за то, за что истинный служитель Его долженъ бы благодарить и восхвалять. Будь твоя жена красивѣе и привлекательнѣе, она отвлекала бы тебя отъ. молитвы и благочестиваго служенія, а съ такою женою, какъ твоя, ты можешь остаться чистымъ душою и тѣломъ".

Послѣ такого отвѣта, отецъ мой твердо рѣшился таить свое горе отъ всѣхъ. Между тѣмъ, богатый дядя его, единственная поддержка его существованія, лопнулъ на какихъ-то подрядахъ, и, въ довершеніе горя, умеръ, не оставивъ ничего, кромѣ неоплатныхъ долговъ и казенныхъ взысканій. Необходимо было серьезно подумать о средствахъ къ жизни, тѣмъ болѣе, что Богъ благословилъ уже отца моего дочерью. Отецъ мой ни къ чему не былъ приспособленъ, кромѣ преподаванія талмудейской мудрости. И вотъ, онъ въ пятнадцать лѣтъ сдѣлался меламедомъ

Сколько я могъ заключить изъ разсказовъ отца, профессія эта ему очень надоѣла. Эта была вѣчная возня съ учениками, которые были гораздо старше учителя, и не уважали его по той простой причинѣ, что не боялись его физической способности отпускать назидательныя пощечины. Онъ ясно видѣлъ всю безплодность своихъ трудовъ и грубость умственныхъ способностей своихъ почти бородатыхъ уже питомцевъ. Въ домашнемъ быту онъ терпѣлъ крайнюю бѣдность. Въ женѣ онъ встрѣтилъ сварливую и вѣчно воркующую голубку съ ястребинымъ клювомъ. Одно развлеченіе заключалось въ талмудейскомъ ученіи, которому онъ и предался всей душой. Но все не прочно подъ луною. Однажды, порывшись въ скудной библіотекѣ, наслѣдованной имъ отъ покойнаго дяди, онъ нечаянно наткнулся на книгу Маймонида, и хотя по уставу хасидизма книга эта считается запрещенною, но отецъ не могъ преодолѣть любопытства, и унесъ книгу тайкомъ въ свой хедеръ.

Незамѣтнымъ образомъ даръ мышленія, спавшій въ немъ, какъ казалось, непробуднымъ сномъ, пробудился, и мало по малу различныя сомнѣнія выростали въ головѣ. Но въ книгѣ Маймонида все-таки многое оставалось недоступнымъ отцу моему, и требовались хоть первоначальныя, поверхностныя познанія въ математикѣ и астрономіи, то-есть въ такихъ наукахъ, которыя были знакомы отцу моему по одному лишь еврейскому ихъ названію. И вотъ, онъ твердо рѣшился познакомиться съ этими предметами, на сколько возможно будетъ.

Чтобы не предаваться слишкомъ большимъ подробностямъ, я вкратцѣ скажу, что послѣ неимовѣрныхъ трудовъ и удачныхъ случайностей, отцу моему посчастливилось достать старинныя еврейскія книги по части математики и астрономіи, и онъ на изученіе ихъ бросился съ невыразимою жадностью.

Онъ постигъ, что солнце восходитъ и заходитъ не для одного опредѣленія часа молитвы, что луна всплываетъ на горизонтѣ не для того только, чтобы къ ней подпрыгивать, что человѣческая голова создана не для одной ермолки. Новый рядъ идей, родившихся въ его головѣ, поглотилъ всѣ его способности; новый яркій свѣтъ, озарившій его умъ, придалъ блескъ окружающей его грязноватой обстановкѣ. Ученики перестали ему казаться глупыми, а домашній бытъ — горькимъ. Въ немъ создавался новый міръ, и онъ всѣми чувствами и всѣмъ чутьемъ души прислушивался въ процессу собственнаго возрожденія.

Недолго однакожь суждено было бѣдному отцу моему блаженствовать. Внутренніе помыслы человѣка невольно вырываются по временамъ наружу и разрываютъ плотину внутренней замкнутости, какъ бы крѣпка она ни была. Въ диспутахъ моего отца вырывались иногда такія мысли и выраженія, которыя были совершенно чужды талмудейскому и хасидимскому ученіямъ. Даже съ своими учениками онъ при удобныхъ случаяхъ отдалялся отъ прямаго предмета преподаванія, и объяснялъ имъ значеніе и законы новолунія, причины затмѣній и тому подобное. Въ своемъ забытьи, онъ не замѣчалъ той пропасти, которая образовалась мало по малу вокругъ него; не замѣчалъ возраставшей холодности своихъ прежнихъ друзей, и подозрительныхъ пріемовъ родителей своихъ учениковъ, число которыхъ съ каждымъ днемъ уменьшалось подъ различными предлогами. Онъ уже тайно обвинялся въ эпикуреизмѣ, и катастрофа подкрадывалась къ нему все ближе и ближе.

Въ одну изъ пятницъ, вдругъ самымъ неожиданнымъ образомъ, притащился на одноколкѣ тесть отца моего, знаменитый раввинъ города X. Раввинъ этотъ родился, учился, достигъ высокаго сана и состарѣлся въ родной норѣ, выѣзжая изъ своего городка всего раза два въ теченіе семидесяти лѣтъ жизни, и то въ самыхъ торжественныхъ случаяхъ. Въ этомъ дряхломъ фанатикѣ содержалось болѣе стоицизма и пренебреженія къ жизни, чѣмъ въ цѣлой дюжинѣ самыхъ сумасбродныхъ факировъ. Его внезапный пріѣздъ, натуральнымъ образомъ, возбудилъ много толковъ въ городкѣ Р. Послѣ холоднаго, истинно-раввинскаго привѣтствія, гость, не сообщая никому о цѣли своего посѣщенія, отправился въ баню. Возвратившись оттуда раскраснѣвшимся донельзя, съ пейсами и бородою, похожими на мочалки, онъ, не говоря ни слова, переодѣлся въ субботнее платье и побѣжалъ въ синагогу. Цѣлый вечеръ затѣмъ и весь день субботній онъ такъ былъ поглощенъ различными религіозными обрядами, такъ былъ погруженъ двойною своей душою въ небесныя созерцанія, что отцу моему рѣшительно не было возможности подступить къ нему съ разспросами. Да и было бы напрасно его разспрашивать: этотъ святой по субботамъ даже не разговаривалъ о житейскихъ вздорахъ и вообще не выражался будничнымъ языкомъ. Тѣмъ не менѣе отецъ мой не могъ не замѣтить какой-то скрытой перемѣны въ обращеніи дражайшей своей половины, и какой-то холодной злобы со стороны святаго тестя, выражавшейся въ частыхъ косвенныхъ взглядахъ и мурлыканіи.

Насталъ часъ таинственной трапезы, послѣдней въ день субботный. Къ пріѣзжему гостю собрались всѣ знаменитости кагала города Р. и всѣ ученые хасидимы. Съ нетерпѣніемъ ожидали проповѣди знаменитаго пріѣзжаго, но къ удивленію общества, раввинъ упорно молчалъ.

Одинъ изъ собранія не вытерпѣлъ и съ робостью обратился въ раввину.

— Раби! мы всѣ, сколько вы насъ видите, собрались удостоиться вашего привѣтствія, и имѣть счастіе услышать одну изъ проповѣдей вашихъ, которыя такъ знамениты между дѣтьми Израиля. Наши уши не пропустятъ ни одного изъ драгоцѣнныхъ словъ великой Торы.

Не скоро послѣдовалъ отвѣтъ. Наконецъ, раби отнялъ руку, которая упиралась о его широкій лобъ, и сдвинулъ соболью шапку на затылокъ.

— Братья мои, дѣти Израиля! мой духъ помраченъ, моя душа покрыта пепломъ скорби. Я скорблю за святую вѣру праотцевъ нашихъ. Гнѣва божьяго дрожу я за себя и за васъ, дѣти мои. Между нами эпикуреецъ, нечестивецъ, союзникъ діавола. Ангелы свѣта убѣгаютъ его! Сторонитесь, убѣгайте и вы его! онъ оскверняетъ насъ, онъ дышетъ заразой, какъ моровая язва.

При этомъ возгласѣ все общество взволновалось и невольно отшатнулось, полагая увидѣть какой-нибудь призракъ бродячей души проклятаго грѣшника.

— Раби Кельманъ, раби Цудекъ, раби Мееръ! продолжалъ старикъ: — укажите дѣтямъ Израиля этого зачумленнаго эпикурейца, какъ вы указали мнѣ его вашимъ благочестивымъ письмомъ, за которое да благословитъ васъ Господь.

Въ одно мгновеніе, какъ бы по командѣ, три правыя руки сомнительной опрятности, принадлежащія тремъ доносчикамъ, прицѣлились прямо въ лобъ бѣднаго моего отца.

Въ ушахъ отца моего раздался залпъ, какъ будто изъ нѣсколькихъ орудій; въ глазахъ у него потемнѣло, и затѣмъ засверкали цѣлыя миріады огненныхъ искръ, и какое-то невыразимо-колючее ощущеніе почувствовалось въ правой его щекѣ. Впослѣдствіи, отецъ узналъ отъ очевидцевъ, что въ тотъ моментъ, когда руки трехъ уличителей протянулись къ его лбу, костлявая рука святого его тестя съ быстротою молніи низверглась на щеку обвиненнаго и плотно уложилась на ней полновѣсною, трескучею пощечиною.

Что происходило съ отцомъ моимъ до утра слѣдующаго дня, то-есть подробности изгнанія его изъ собственнаго дома и немилосердіе всего еврейскаго общества въ мнимому отступнику вѣры, я описывать не стану. Конечно, будь другой на мѣстѣ отца, онъ скорѣе вцѣпился бы въ бороду своего тестя, хоть бы она была въ десять разъ святѣе, и вышвырнулъ бы весь хасидимскій сбродъ изъ дома, чѣмъ оставилъ бы самъ свой кровъ и свою семью; но отецъ мой, почти ребенокъ, забитый своимъ исковерканнымъ воспитаніемъ, слабый здоровьемъ, болѣзненный отъ постояннаго умственнаго напряженія и отъ сидячей жизни, безъ воли и энергіи, не могъ вступить въ такую неровную борьбу. Его вытолкали изъ дому и онъ всю ночь напролетъ бродилъ по грязнымъ улицамъ города, и лишь утромъ, пріютивъ окоченѣвшіе свои члены въ небольшой молельнѣ, погрузился въ тяжелый и неспокойный сонъ.

Грубый толчокъ прислужника большой синагоги разбудилъ его.

— Часъ утренней молитвы уже на исходѣ, а ты все еще предаешься страстямъ. Ну, да ты вѣдь эпикуреецъ, тебѣ все равно. Иди за мною: общество въ большой синагогѣ требуетъ тебя.

Отцу моему едва кончился семнадцатый годъ. Здоровье его, какъ я сказалъ уже, было сильно подавлено, и послѣднее событіе, потрясшее все его существо, дало его разстроенному организму послѣдній толчокъ. Когда онъ сдѣлалъ усиліе надъ собою, чтобы встать на ноги и послѣдовать за прислужникомъ, онъ пошатнулся, и еслибы нѣкоторые изъ зѣвакъ, глазѣвшихъ на него, какъ на дикаго звѣря, не подхватили его, то онъ навѣрное рухнулся бы на каменный полъ. Чрезъ четверть часа, онъ предсталъ предъ великимъ судилищемъ еврейской инквизиціи.

Большая синагога была полна народа всѣхъ еврейскихъ сословій. Тесть, мѣстные раввины, прочее духовенство и знаменитѣйшіе члены мѣстнаго еврейскаго общества, облеченные въ талесы, возсѣдали на каѳедрѣ синагоги. Подсудимаго взвели, по ступенькамъ, туда же.

Мертвая тишина воцарилась въ синагогѣ. Взоры всего народа, съ любопытствомъ, злобою и презрѣніемъ устремились на страдальца. Подсудимый, чуть держась на ногахъ и съ опущенными глазами, чувствовалъ ядовитый стоглазый взоръ, на него устремленный. Онъ дрожалъ подъ магическимъ вліяніемъ этого взора, какъ въ самомъ сильномъ лихорадочномъ пароксизмѣ.

Нѣсколько минутъ между судьями, президентомъ которыхъ, очевидно, былъ тесть подсудимаго, продолжались совѣщанія и переговоры шопотомъ. Наконецъ, мѣстный раввинъ обратился въ арестанту:

— Ты уличенъ въ ереси и эпикуреизмѣ. Ты попираешь ногами святые законы и обычаи праотцевъ нашихъ. Ты, вмѣсто великаго талмуда, занимаешься лжемудріемъ, и гонишься за умствованіями, противными великому ученію каббаллы. Посѣваешь заразу въ юныхъ сердцахъ нашихъ дѣтей. Всѣ богопротивныя твои книги отысканы и преданы огню. Но изъ твоей головы ихъ выжечь невозможно. Нашъ раввинскій судъ осуждаетъ тебя на изгнаніе изъ города, а твой благочестивый тесть требуетъ немедленнаго развода для своей несчастной дочери. То и другое ты долженъ сегодня же исполнить безпрекословно. Твоя пожитки уже уложены, а разводная грамота чрезъ нѣсколько часовъ будетъ готова. Если же ты вздумаешь неповниоваться нашей волѣ, или прибѣгнуть къ русскому закону, общество сдѣлаетъ приговоръ, и не пройдетъ недѣли, какъ ты, въ сѣрой шинели и съ выбритымъ лбомъ, отправишься туда, куда слѣдовало бы отправить всѣхъ тебѣ подобныхъ негодяевъ, для искорененія той ереси и того вольнодумства, которыя они посѣваютъ въ обществахъ Израиля. Отвѣчай. Но помни, что отвѣтъ твой — твой приговоръ.

Въ народѣ поднялся шумъ одобренія. Отцы поднимали на руки испуганныхъ ребятишекъ и указывали на обвиняемаго, какъ на убійцу, осужденнаго на смерть. Съ нѣмымъ отчаяніемъ въ душѣ, страдалецъ поднялъ глаза и обвелъ медленнымъ взоромъ всю синагогу. На всѣхъ лицахъ ясно написано было одно злорадство. Ни искры жалости, ни капли сочувствія ни въ комъ. Отецъ собирался уже вновь опустить глаза, какъ вдругъ взоръ его случайнымъ образокъ встрѣтился со взоромъ незнакомаго лица, упиравшагося подбородкомъ о рѣшетку каѳедры.

Лицо это принадлежало плотному мужчинѣ, довольно уже пожилому. Когда взоръ моего отца встрѣтился со взоромъ этого пріѣзжаго, послѣдній улыбался и дѣлалъ какіе-то знаки, которыхъ смыслъ былъ однакожъ непонятенъ моему отцу.

— Мы ждемъ твоего отвѣта, нечестивецъ! повторилъ раввинъ.

— Молодой человѣкъ! сказалъ незнакомецъ, обращаясь къ моему отцу: — твое преступленіе такъ велико, что умѣренное наказаніе, возлагаемое на тебя, можно считать скорѣе снисходительнымъ, чѣмъ строгимъ. Ты по совѣсти его заслуживаешь, ты не имѣешь права на него не согласиться.

— Я на все согласенъ, отвѣчалъ мой отецъ чуть внятно.

— На разводъ ты тоже согласенъ? спросилъ раввинъ.

Знаки незнакомца сдѣлались еще настойчивѣе.

— Согласенъ, отвѣтилъ мой отецъ.

— Приготовьте все къ разводу, приказалъ раввинъ своимъ духовныхъ собратіямъ: — а ты, прибавилъ онъ, обращаясь въ прислужнику: — отвѣчаешь мнѣ и всему обществу за этого негодяя, который долженъ оставаться подъ строжайшимъ твоимъ надзоромъ до совершенія обряда развода. Потомъ ты пустишь его на, всѣ четыре стороны.

Когда моего отца выводили изъ синагоги въ избу прислужника, незнакомецъ подошелъ къ нему и шепнулъ:

— Не робѣй и не сокрушайся, молодой человѣкъ. Я тебя давно знаю и слѣжу за тобою. Будь готовъ; я возьму тебя съ собою. Я квартирую у Фейты Хассъ.

Въ тотъ же самый день совершился обрядъ развода безъ особенныхъ трагическихъ сценъ. Жена, разставаясь съ мужемъ и отцомъ своего дитяти навсегда, не только не рыдала и не терзалась, но напротивъ радовалась, что спасетъ свою душу и душу своей дочери отъ вѣчной геены за грѣхи мужа и отца.

Послѣ этой тяжкой операціи, отецъ мой билъ долгое время боленъ, и богъ-знаетъ, что случилось бы съ нимъ, еслибъ не пріютилъ его у себя тотъ пріѣзжій незнакомецъ, который уже въ синагогѣ показалъ ему свое участіе. Незнакомецъ этотъ былъ Давидъ Шапира, ремесломъ винокуръ и жилъ постоянно въ Могилевѣ. Онъ хорошо зналъ покойнаго дядю моего отца, и это объяснило послѣднему участіе Шапиры въ его злополучной исторіи. Но это участіе должно было подвергнуться сильному испытанію. Фанатизмъ хасидимовъ не удовлетворился произнесеннымъ судомъ. На отца моего насчитали неоплатную недоимку, отказывали въ выдачѣ паспорта и наконецъ хотѣли даже сдать въ рекруты. Осужденный, находившійся почти при смерти, ничего объ этомъ не зналъ, но Шапира не захотѣлъ оставить неконченнымъ начатое доброе лѣто. Онъ просилъ, убѣждалъ, разузнавалъ о сходкахъ, которыя всегда происходили секретно. Послѣдняя сходка, на которой должна была окончательно рѣшиться судьба моего отца, происходила у одного богатаго еврея-крупчатника. Раби Давидъ отправился прямо на мѣсто сходки.

Подходя къ длинной избѣ крупчатника, онъ услышалъ шумъ многихъ голосовъ. Съ хозяиномъ избы онъ не былъ знакомъ, а потому съ понятной нерѣшительностью взялся за щеколду дверей. На порогѣ появился плотный сѣдой старикъ съ нависшими, густыми съ просѣдью бровями и съ патріархальной длинной бородой.

— Кого вамъ нужно? спросили раби Давида не совсѣмъ ласковымъ голосомъ.

— Вы хозяинъ дома?

— Я. Что вамъ нужно? повторили вопросъ еще болѣе рѣзко.

— Я не здѣшній. Меня зовутъ Давидъ Шапира. Имѣю дѣло къ обществу, а такъ-какъ оно собирается сегодня у васъ, то я хотѣлъ бы воспользоваться этимъ случаемъ и походатайствовать о своемъ дѣлѣ.

— Мой домъ не сборный пунктъ кагала. Ко мнѣ собирается не кагалъ, а мои гости.

— Въ такомъ случаѣ я прошу у васъ гостепріимства на одинъ часъ. Подобной просьбы ни одинъ израильтянинъ не въ правѣ отказать своему собрату, чужестранцу.

— Войдите, сказалъ старикъ сурово и пожимая плечами.

Раби Давидъ вошелъ и сѣлъ въ углу. При появленіи въ избѣ пришельца, нѣкоторые изъ присутствовавшихъ начали перешептываться.

Комната была довольно обширная. Куча гостей состояла изъ пожилыхъ мужчинъ, расхаживавшихъ по комнатѣ и толковавшихъ о коммерческихъ удачахъ и неудачахъ. Ежеминутно дверь растворялась, чтобы впустить новую личность; съ каждой минутой толпа густѣла. Наступали поздніе сумерки. Въ комнатѣ темнѣло. Воздухъ дѣлался все болѣе и болѣе спертымъ и удушливыхъ.

Хозяинъ собственноручно внесъ двѣ сальныя копеечныя свѣчи въ большихъ неуклюжихъ серебряныхъ подсвѣчникахъ.

При тускломъ свѣтѣ неразгорѣвишхся свѣчей, раби Давидъ замѣтилъ множество лицъ изъ бывшихъ въ синагогѣ во время осужденія моего отца. Въ углу комнаты стоялъ большой сосновый столъ безъ скатерти, на которомъ красовались штофы и бутылки, а между напитками были разставлены тарелки съ солеными огурцами, пшеничными лепешками я тому подобными лакомствами. Ждали старшихъ.

Наконецъ старшіе явились. Плавно выдвинулся тощій, подслѣповатый, сгорбившійся, нечесаный раввинъ въ своей хвостатой собольей шапкѣ, въ длинномъ кафтанѣ, обрамленномъ плюшемъ, съ толстою тростью въ рукѣ, равняющеюся въ длину росту ея владѣльца. За нимъ вступилъ общественный староста съ рысьими глазками и лисьей физіономіей, и еще нѣсколько второстепенныхъ свѣтилъ почетнаго кагала.

Сановники размѣстились на почетныхъ мѣстахъ, по указанію хозяина. Находившіеся гости, поочередно, подходили въ старшимъ и здравствовались самымъ почтительнымъ образомъ, послѣ чего старались захватить и себѣ мѣста, гдѣ попало.

— Любезный хозяинъ, съ чего мы начнемъ? спросилъ раввивъ съ подобострастной гримасой.

— Раби! прежде всего отвѣдаемъ настойки и закусимъ чѣмъ богъ послалъ. Милости просимъ, дорогіе гости. Раби, благословите!

Съ этими словами хозяинъ подошелъ первый къ столу, налилъ изъ штофа большую рюмку водки и поднесъ раввину.

Раввинъ прочелъ короткую молитву, отвѣдалъ немного, затѣмъ поочередно обратился въ хозяину и къ каждому изъ болѣе значительныхъ собесѣдниковъ, назвалъ каждаго по имени и каждому пожелалъ обычный «лехаимъ» (на здоровье) и отъ каждаго выслушалъ отвѣтное «лешолемъ» (на благополучіе) и въ заключеніе опрокинулъ въ ротъ содержаніе рюмки, залпомъ.

Около получаса продолжалась суматоха. Наконецъ, всѣ напиточные и съѣстные припасы были поглощены и интродукція, предшествующая каждому кагальному приговору, была выполнена. Тишина возстановилась.

— Раби! обратился хозяинъ къ раввину: — сюда пришелъ какой-то незнакомый еврей, который имѣетъ дѣло въ кагалу. Выслушайте его и пусть идетъ себѣ. При обсужденіи общественныхъ дѣлъ всякій посторонній — лишній.

Раби Давидъ подошелъ съ поклономъ къ раввину.

— Кто вы и откуда? спросилъ его раввинъ, подавъ ему руку по обычаю.

— Я изъ губерніи… Мое ими — Давидъ, а фамилія — Шапира.

— Никогда не слыхалъ этого имени. Вы давно здѣсь?

— Я живу здѣсь нѣсколько уже недѣль, да и часто пріѣзжаю сюда по дѣламъ.

— Отчего же не видать васъ въ синагогахъ и почему вы не бывали на моихъ проповѣдяхъ?

— Я очень занятъ, и мнѣ мало времени остается отъ своихъ дѣлъ.

— Истый израильтянинъ по субботамъ не имѣетъ никакимъ дѣлъ и занятій, кромѣ святыхъ трапезъ субботнихъ, молитвы и служенію Еговѣ и Его святому имени.

— Это совершенная правда, раби. Но я здѣсь въ чужомъ городѣ, и не имѣю никакихъ знакомствъ.

— Знакомствъ? развѣ для дѣтей Израиля между собою нужны знакомства? развѣ мы всѣ до одного не братья? У насъ у всѣхъ одни патріархи: Авраамъ, Исаакъ и Іаковъ и одинъ Богъ-Егова, да будетъ имя Его благословенно вовѣки вѣковъ.

При этомъ, раби закинулъ назадъ голову, устремилъ свои подслѣповатые глаза въ потолку и закатилъ зрачки.

Раби Давидъ молчалъ. Онъ не хотѣлъ прерывать экстазы раввина.

— Изъ всего я заключаю, что вы, раби Давидъ, не изъ нашихъ… Вы миснагидъ, неправда ли?

— Я — еврей, служитель Еговы и, кажется, честный человѣкъ.

— Это все хорошо, но слишкомъ мало… впрочемъ, что вамъ отъ меня угодно?

— Моя просьба относится ко всему благочестивому собранію.

При этомъ раби Давидъ указалъ рукой и глазами на все собраніе.

— Все равно, говорите, сказали нѣкоторые изъ членовъ общества.

— Добрые люди! обратился раби Давидъ къ общему собранію. — Молодой человѣкъ по имени Зельманъ, изгнанъ раввинскимъ судомъ изъ города, разведенъ съ любимою женою! Егова — всесправедливъ, и раввинскій судъ, произносящій приговоръ его — судъ Господа. Не мое дѣло, да и не смѣю я, червякъ ничтожный, разбирать степень вины Зельмана и мѣру его наказанія. Убѣдился я только въ томъ, что раскаяніе этого грѣшника — искренно. Всевышній прощаетъ кающихся. Убѣжденіе это, какъ и давнее мое знакомство съ дядей осужденнаго, возбудили во мнѣ искреннее сочувствіе къ безвыходному положенію несчастнаго. Онъ опасно заболѣлъ, я его съ помощью Божіей спасъ отъ смерти. Онъ бездѣтенъ, безъ средствъ — я его принимаю въ свою семью, увожу отсюда. Просьба моя заключается единственно въ томъ, чтобы этому Зельману былъ выданъ паспортъ.

Во все время монолога, произнесеннаго раби Давидомъ, раввинъ и старшіе потупляли глаза, гости посматривали на хозяина, который бросалъ на говорящаго недоброжелательные взгляды и косвенно наблюдалъ лица присутствующихъ, желая узнать, какое впечатлѣніе производитъ на нихъ простое, но теплое слово раби Давида.

— Просьба моя чрезвычайно натуральна, продолжалъ раби Давидъ. — Приговоръ осудилъ виновнаго къ изгнанію. Можетъ ли осужденный оставить городъ, не имѣя законнаго вида?

— Можетъ, отозвался одинъ изъ присутствующихъ.

— Да вѣдь его поймаютъ въ первомъ городѣ, въ первомъ селеніи, съ нимъ поступятъ, какъ съ бродягой и меня обвинятъ въ передержательствѣ.

— Ну и отвѣчать будешь, грубо вскрикнула одна изъ темныхъ личностей, торчавшихъ по темнымъ угламъ комнаты. — Я несогласенъ!

— Мы всѣ несогласны, повторила хоромъ вся цеховая кучка, подстрекаемая взглядами крупчатника.

— Раби Давидъ! обратился къ просителю раввинъ: — какъ представитель собравшагося сюда благочестиваго общества, я долженъ вамъ объявить, что просьба ваша не будетъ удовлетворена.

— Почему же? позвольте узнать.

— Потому, что общество имѣетъ другіе виды на вашеого Зельнана.

— Какіе же?

— Отвѣчайте, раби Мееръ, приказалъ раввинъ старостѣ.

— На дядѣ Зельнана считается очень большая недоимка. Зельманъ наслѣдовалъ по немъ, а недоимку до сихъ поръ не уплатилъ. Пока общество считало его истымъ евреемъ, оно молчало. Убѣдившись же въ томъ, что онъ не еврей, а ядовитое зелье въ садѣ Израиля, общество считаетъ себя необязаннымъ къ дальнѣйшему снисхожденію. У насъ правило: кто не отбываетъ повинностей деньгами, тотъ отбывай ихъ натурою; не имѣешь денегъ — маршъ въ рекруты.

— Вы сказали, что недоимки числятся на умершемъ его дядѣ?

— Да.

— Но развѣ дядя оставилъ послѣ себя что нибудь, чему можно было бы наслѣдовать?

— Зачѣмъ же Зельманъ не заявилъ въ этомъ своевременно въ полиціи на основаніи закона? спросилъ иронически кагальный писарь, онъ же еврейскій законникъ и адвокатъ всего еврейскаго сословія города Р.

— Раби! Я былъ въ синагогу, когда вы собственными устами объявили Зельману, что если онъ не согласится на разводъ, то его, по приговору общества, отдадутъ въ рекруты. Онъ повиновался безропотно. Если вы его теперь отдадите въ рекруты, то тогдашнія ваши обѣщанія будутъ ложью.

— Я спасалъ тогда его жену отъ вѣчной геены. Не только для спасенія души, но и для спасенія тѣла, подобный грѣхъ позволителенъ. Знаете ли вы, что для спасенія человѣка можно нарушить даже субботніе законы?

— Раби! я знаю только одно, что въ числѣ десяти заповѣдей, данныхъ Еговою Моѵсею на горѣ Синайской, мнѣ помнится одна, которая гласитъ «не лги»; толкованій же вашихъ я не понимаю.

— Ты моихъ толкованій никогда не поймешь, потому что свѣтъ хасидимскаго ученія не озарилъ твою заблудшую душу.

— Господа! сказалъ раби Давидъ, обращаясь ко всему кагалу: — сколько числится за дядей Зельмана недоимки?

— Не ты ли намъ заплатишь? спросилъ ядовито крупчатникъ, молчавшій до этихъ поръ.

— Быть можетъ.

— Поздно явился, голубчикъ, прошипѣлъ крупчатникъ: — и безъ тебя заплачено. Раби! приступимъ къ нашему дѣлу. Гдѣ говоръ?

Раби Давидъ былъ внѣ себя отъ горя.

— Братцы! позвольте мнѣ еще нѣсколько словъ, и затѣмъ я избавлю васъ отъ моего присутствія, попытался онъ еще разъ.

— Говорите, да оканчивайте скорѣе.

— Я вамъ торжественно заявляю, что вы поступаете противъ всѣхъ правилъ религіи, чести и человѣколюбія. Я предлагалъ вамъ выкупъ за Зельмана. Но вы предпочитаете продать его этому крупчатнику. Поконченъ ли торгъ? Попробуйте; можетъ быть, я дамъ больше. За сколько купилъ этотъ старикъ свою жертву?

При этомъ предложеніи и вопросѣ, все общество замолчало, и обратило вопросительный взглядъ на хозяина и его конкурента. Въ этомъ взглядѣ ясно выражалась мысль: «а почему бы, въ самомъ дѣлѣ, и не поторговаться?»

— Любезный! сказалъ рѣзкимъ голосомъ крупчатникъ: — я долго сносилъ твое безстыдство. Прошу не забывать, что не я у тебя нахожусь, а ты — у меня. Убирайся же по добру по здорову отсюда, не то…

— Раби Давидъ! въ свою очередь произнесъ раввинъ, вставши съ мѣста: — вашъ трудъ — напрасенъ. Не корысть играетъ въ этомъ дѣлѣ главную роль, какъ вы полагаете. Сохрани насъ Богъ и помилуй отъ подобнаго смертнаго грѣха. Зельманъ признанъ всѣми нами дурнымъ израильтяниномъ и опаснымъ для нашего молодаго поколѣнія. Выгоняя его изъ города, но предоставляя ему свободу, мы тяжко согрѣшили бы предъ Еговой и его святыми законами; если Зельманъ заберется куда нибудь и испортитъ хоть одну, родную намъ по вѣрѣ душу, то всѣ мы раздѣлимъ его преступленіе и погубимъ нашу вѣчную жизнь. Израильтяне — порукой другъ за друга, вотъ почему, мы рѣшили — и рѣшеніе это неизмѣнно — отдать его въ рекруты, чтобы избавятъ все наше племя отъ заразы. Что сдѣлаемъ мы съ квитанціей, которую за него получимъ, продадимъ ли ее и кому именно продадимъ, это къ дѣлу не относится. Такъ ли выразилъ я ваше желаніе и вашу цѣль? окончилъ раввинъ, обратясь къ собранію.

— Сущую истину изволили вы сказать, почтеннѣйшій раби, отвѣтило хоромъ все собраніе.

Раби Давидъ побагровѣлъ отъ бѣшенства.

— Послѣднее слово, закричалъ онъ охрипшимъ голосомъ. — Вы разбойники и братоубійцы, вы невѣжи и Каины! Если вы не отстанете отъ своей затѣи и завтрашняго же дня не выдадите паспорта, то будете имѣть дѣло уже не съ безсильнымъ ребенкомъ, а со мною.

Эффектъ этой рѣчи былъ поразительный. Староста поблѣднѣлъ, общественный писарь разинулъ ротъ и безсознательно началъ сжимать и разжимать свои костлявые пальцы. Остальные члены общества затаили дыханіе и съ особеннымъ злорадствомъ вперили глаза въ старшинъ, любуясь ихъ крайнимъ замѣшательствомъ. Одинъ только хитрый раввинъ стоялъ невозмутимо, заложивъ толстые пальцы обѣихъ рукъ за широкій поясъ и опустивъ глаза.

— Раби Давидъ, прошипѣлъ ханжа со своимъ медовымъ голосомъ: — неужели вы способны сдѣлаться доносчикомъ? Волосы у меня дыбомъ становятся при этой страшной мысли. Нѣтъ, я не могу этому повѣрить!

— Предать справедливому суду людей, торгующихъ свободою и жизнью несчастнаго сироты, не значитъ еще быть доносчикомъ. Я буду только орудіемъ Божьей мести.

— Знаете ли вы, раби Давидъ, что по повелѣнію талмуда, разрѣшается убить доносчика, даже въ великій судный день?

— Знаю. Но, вопервыхъ, я не доносчикъ, а защитникь слабаго; а вовторыхъ, я васъ объ. этомъ предваряю и отъ васъ самихъ зависитъ не доводить меня до этой крайности.

Съ этими словами Раби Давидъ вышелъ изъ комнаты, сильно хлопнувъ дверью.

Онъ не могъ не замѣтить того потрясающаго впечатлѣнія, которое произвела на публику его угроза. Дѣло, по его мнѣнію, было окончательно выиграно. Онъ торжествовалъ: въ выдачѣ паспорта его любимцу не было уже сомнѣнія. Воротившись домой и плотно поужинавъ, онъ улегся въ постель, какъ около полуночи разбудилъ его шумъ нѣсколькихъ голосовъ, и неистовый стукъ въ наружныя окна и двери. Онъ вскочилъ и, дрожавъ страха, едва смогъ зажечь свѣчу. Въ то же время выскочила и хозяйка квартиры, въ глубочайшемъ неглиже, блѣдная, какъ смерть.

— Караулъ! Воры! не кричала, а шептала она, смотря на постояльца глазами помѣшанной и судорожно вцѣпившись въ него.

Отецъ мой спалъ глубокимъ сномъ человѣка выздоравливающаго; онъ ничего не слышалъ.

Повторяемый неоднократно стукъ и крикъ снаружи отрезвили немного раби Давида. Онъ оттолкнулъ хозяйку и подошелъ къ окну.

— Кто тамъ и что нужно? спросилъ онъ дрожащимъ голосомъ.

— Дверь отворить, скотина! крикнулъ сиплый голосъ снаружи: — впустить сейчасъ полицію!

При этомъ магическомъ словѣ хозяйка ахнула и окончательно растерялась. Она побѣжала въ ту комнату, гдѣ слалъ больной, я залѣзла подъ кровать. Раби Давидъ отворилъ дверь. Въ комнату вошелъ квартальный, а за нимъ два десятскихъ.