Повесть о приключении аглинского милорда Георга и о брандебургской маркграфине Фридерике-Луизе

ПОВЕСТЬ О ПРИКЛЮЧЕНИИ АГЛИНСКОГО МИЛОРДА ГЕОРГА И О БРАНДЕБУРГСКОЙ МАРКГРАФИНЕ ФРИДЕРИКЕ-ЛУИЗЕ, ИЗДАННАЯ М. К.

Благоразумные читатели!

Будучи я уверен, что напечатанная в 779 году сочинения моего книжка «Обстоятельное описание жизни, добрых и злых дел славного российского мошенника Ваньки Каина» от многих читателей принята благосклонно; чего ради в знак искренней моей за сие благоприятие благодарности принял намерение услужить еще и сим моим изданием, уверяя при том, что я труды моего пера не для того выпускаю в публику, чтоб чрез то заслужить себе авторское имя; ибо я не намерен уподобиться безрассудному афинейскому Ерострату, который для того только сжег славный в числе семи чудес почитающийся Дианин храм (в самую ту ночь, как родился Александр Великий), чтоб тем сделать имени своему бессмертную славу; но мое намерение единственно состоит в том, дабы оказать обществу хотя малейшую какую ни есть услугу и не препроводить бы время моей жизни в празности, последуя в том словам одного знатного нашего стихотворца, который говорит:

Без пользы в свете жить,

Напрасно землю лишь тягчить1.

Но как в сей книжке упоминаются многие баснословные языческие боги и богини, о которых не всякий читатель имеет сведение, то и рассудилось мне в конце сей повести сообщить о том металогическое2 изъяснение.

Что же принадлежит до критики, то хотя я и знаю, что иногда и самые искусные писатели нередко оной подвержены бывают, а мне уже, как человеку ничему не ученому, избежать от того очень будет трудно; почему и воображается мне, что, может быть, некоторые скажут: «Не за свое де он принялся дело». Однако ж я все сие предаю на рассуждение благоразумным читателям, потому что всякую вещь кто как понимает, тот так и рассуждает; а многие иногда и для того чужие дела критикуют, что авторовых мыслей не растолкуют; а я пребуду навсегда с должнейшим ко всякому читателю почтением всепокорнейшим и нижайшим слугою.

Матвей Комаров

ПОВЕСТЬ О ПРИКЛЮЧЕНИИ АГЛИНСКОГО МИЛОРДА ГЕОРГА и О БРАНДЕБУРГСКОЙ МАРКГРАФИНЕ ФРИДЕРИКЕ-ЛУИЗЕ

Счастие подобно как прекрасный цвет, Который между терниями растет: Если станешь срывать его неосторожно, То скоро оным уколоться можно.

В ПРОШЕДШИЕ ВРЕМЕНА,

КОГДА ЕЩЕ ЕВРОПЕЙСКИЕ НАРОДЫ

НЕ ВСЕ ПРИНЯЛИ ХРИСТИАНСКИЙ ЗАКОН, НО НЕКОТОРЫЕ НАХОДИЛИСЬ

В БАСНОСЛОВНОМ ЯЗЫЧЕСКОМ ИДОЛОСЛУЖЕНИИ,

СЛУЧИЛОСЬ В АНГЛИИ С ОДНИМ МИЛОРДОМ

с л е д у ю щ е е

СТРАННОЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

Среди самого прекраснейшего дня в один час темная туча покрыла чистое небо; облаки, как горы, ходят и волнуются, подобно черному морю, от жестокого ветра; гром, молния, град, дождь и сильная буря, соединясь вместе, во ужас всех живущих на земли приводило. Все бегали, искали своего спасения; старые воздевали руки на небо, просили богов об отпущении грехов; младые вопиют и укрываются под кровы; жены и девицы со плачем и воплем входят в храмины и затворяются; земледельцы в полях не обретали своего спасения.

Младой аглинский милорд Георг, будучи в сие время со псовою охотою на поле, принужден был от страшной сей грозы искать своего спасения в лесу, но и сей был от него в отдаленности; однако ж увидевши он в стороне одно кедровое дерево, прискакав к оному, остановился; но от дождя и граду и от сильных громов и от жестокой молнии укрыться под оным не может; становится на колени, простирает руки свои к небу, просит Юпитера о утолении сего гнева.

Наконец по нескольких часах ужасная сия гроза утихла; а день стал уже приближаться к вечеру. Милорд, севши на лошадь, хотел ехать домой и, оборотясь в одну сторону, увидел недалеко от того дерева лежащего под кустом зайца, который, тотчас вскоча, побежал в поле; бывшие же с милордом собаки, бросившись за ним, так близко к нему прилезли, что из спины шерсть с кровью вырывали; а заяц, оторопев, вертелся между собаками, и милорду казалось, что они верно его поймают;1 но заяц, приближась к одному острову, вдруг от собак удалился, за которым вслед милорд, как горячий охотник, хотя и скакал во всю пору2, однако из глаз своих его потерял; а въехавши в остров, увидел своих собак всех в крови, которые с превеликою злобою лают, рвут траву и дерут землю, от чего он и отбить их не может; но вдруг отделясь от того места, опять поскакали, бросаясь то в ту сторону, то в другую, подобно как бешеные, а за ними умножался кровавый след; только отчего и на что они лают и за чем скачут, ничего приметить было не можно, и так из виду глаз его ускакали.

Милорд, по обыкновенной охотнической страсти, скакавши без всякого рассудка, забыл, что за ним ни одного человека не было; ибо все охотники во время грозы, собирая рассеянных по полю собак, разъехались по разным местам; и так он, ездя по острову, искал своих собак и подавал охотникам в рог голос, но тщетно было его старание, потому что они, искав немалое время своего господина, подумали, что он от бывшей грозы прежде их уехал, чего ради и они все возвратились домой.

Между тем временем солнце светлые свои лучи уже сокрывать стало, а приятная луна начинала показываться на горизонте, и звезды по чистому небу блеск свой испускали. Милорд хотя и не робеет, однако ж, заехавши очень далеко, и находясь один в пустом месте, и не нашед своих собак, не знал, что делать; но наконец вздумал еще их искать и, отъехав немного, увидел одну аглинскую свою суку мертвую; обе передние у ней ноги переломаны, и вокруг ее множество крови; думал он, что как-нибудь она убилась; потом немного подалее наехал полового3 кобеля, пополам перерванного; от сего пришел он в сумнение, потому что, кроме одного зайца, никакого зверя не видал, а собаки его умерщвлены чудным образом; отъехав несколько еще, усмотрел любимую свою суку без головы, подбитую под корень одного дерева, от которого и прошел в лес немалый кровавый след; от сего странного приключения перестал уже он как охотник думать и печалиться о потерянии своих собак, но пришед в великий страх, не мог понять, от чего сие происходило; однако ж, укрепя себя рассудком, отважился тем кровавым следом ехать далее, любопытствуя, не может ли еще чего увидеть; ибо оный след, за происходящим от месяца светом и многой крови, потерять было не можно, и так по сему следу нечувствительно заехал он в превеликий густой лес, по которому ездивши почти всю ночь, не знал, куды выехать, и лошадь свою так утомил, что едва она могла иттить; сие отняло у него последнюю смелость; тут начал он приходить в отчаяние, потому что заехал в незнаемый великий и почти непроходимый лес, в котором от лютости зверей мог быть подвержен великой опасности, а к обороне своей ничего при себе, кроме одного охотничья ножа, не имел, и за утомлением лошади никак далее ехать ему было не можно; в сих печальных размышлениях до тех пор он находился, как уже солнце опять стало показываться на горизонте и небо, яко яхонт голубого цвета, представлялось глазам его, по которому текущие и тонкие и прозрачные облаки обещали ясную и приятную следующего дня погоду; чрез сие осияние лес впереди его стал казаться гораздо реже, сквозь который видно было чистое место; направя он туда свою лошадь, выехал на небольшой с редкими лавровыми деревьями луг, на котором произрастали различные прекраснейшие цветы, от которых происходило великое благоухание и показывали приятнейший вид.

Милорд не инако о сем прекрасном месте думал, что оное нарочно уготовано богинею Церерою для чистейшей богини Дианы, когда она приходит утружденная с ловитвы со своими нимфами для сладчайшего покоя.

Веселяся он сим прекрасным местом и смотря на растущую на том лугу равную и густую траву4, наслаждался благоуханием, происходящим от различных цветов, с великим удовольствием; но как он всю ночь препроводил без сна, а обыкновенно на утренней заре лучший и приятный бывает у человека сон, особливо же по претерпении великого беспокойства, то сон его так стал одолевать, что едва мог сидеть на лошади; чего ради принужден он с лошади слезть и, привязав ее к одному дереву, сам лег под тению оного на зеленой и густой траве спать; а как довольно выспался, то, вставши, ходил по сему прекрасному лугу, рвал цветы и плел из них венок, который хотел отвезть в презент своей невесте за превеликую диковину, ибо он думал, что в Лондоне и в королевском саду таких цветов не было; только не знал, в которую сторону ему из лесу выехать, и для того принужден был взлезть на одно дерево (нужда всему научит) и, смотря с оного, увидел недалеко от того места небольшую редкую и подчищенную рощу, от которой по прешпективой дороге5, усаженной разными деревьями, виден был преогромный каменный удивительной архитектуры дом; увидевши сие, пришел он в удивление, рассуждая, какому бы в таком пустом месте быть дому; чего ради и принял намерение для любопытства туда ехать и, севши на свою лошадь, приехал прямо к воротам того дому, у которых прикованы были на железных цепях два превеликие свирепые льва, испускающие преужасный рев, и бро-салися один на другого, но за короткостию цепей сразиться между собою не могли. Любопытство милордово столь было велико, что он, презирая видимую от сих лютейших и дышущих злобою зверей опасность, вознамерился проскакать на двор; и так, ударивши свою лошадь шпорами, пустился во всю пору, но от лютости сих зверей ускакать не мог; ибо как скоро против их поравнялся, то они во мгновение ока ухватя его лошадь растерзали, а он, свалясь с лошади, так скоро и легко на двор откатился, как бы сильным ветром его от лютости сих зверей отбросило; тут познал он безрассудное свое от любопытства происходящее дерзновение и, вставши с земли, не знал, которым богам приносить благодарность за спасение своей жизни; но притом немало удивлялся, что как на дворе, так и в открытых у палат окнах не видно было ни одного человека; чего ради пошел он прямо к палатам и вошед в сени, в которых пол устлан был коврами, стены обиты разноцветными ткаными обоями, а лестница устлана самым лучшим алым сукном, по которому он иттить не осмелился, а пошел вверх по стороне лестницы и вошел в пребогато меблированный различными драгоценными уборами зал, посреди которого накрыт был на восемнадцать приборов стол, а в прочие покои все двери были отворены, и чрез несколько комнат в одной горнице стояла бархатная малиновая с золотым галуном кровать; по всем имеющимся в том доме богатым уборам надобно было думать, что сей дом принадлежал какому ни есть королю или знатному принцу, только людей ни одного человека не было; чего ради он во внутренние покои иттить и не осмелился, но, вышед опять в сени, хотел стать и дожидаться, не может ли кого увидеть и обо всем осведомиться; но только вышел он в сени и взглянул к воротам, то увидел подъезжающую к оным одну карету пуком6, и прикованные у ворот злобные львы тотчас убрались в поставленные для них лари; карета, въехав на двор и не доезжая немного до крыльца, остановилась, из которой вышла преизрядная собою дама. Милорд, видя сие, рассудил за лучшее сойтить вниз и ее встретить; дама, увидевши его, поклонясь ему, [не] остановилась; потом въехала на двор другая карета, пребогато убранная как шорами на лошадях, так и ливреею на лакеях, и, подъехав к самому крыльцу, остановилась, и вышла из нее одна же дама в белом платье, такой неописанной красоты, что милорд от робости не смел на нее прилежно смотреть и стоял как изумленный7. Дама сия, взглянув на него свирепым видом и не сказав ни слова, пошла прямо по сукну вверх; потом еще приехали пять карет цуками, в каждой сидело по три дамы, и, подъехав к крыльцу и вышед из карет, равным же образом поклонясь ему, следовали за первою; а последняя из них сказала ему, чтоб изволил итти в покои маркграфинины. Милорд, не ответствуя ничего, но поклонясь с учтивостию и страхом, пошел за ними.

В сие время пришла ему на память невеста его Елизабета, о которой он думал, что подобной ей в красоте сыскать не можно, но из сих семнадцати дам самая последняя ее превосходила; а маркграфиню почитал уже он не инако, как богинею, а не человеком, только не знал, кто она такова и в каком он месте находится.

В таких размышлениях вошел он в прежде виденную им залу, в которой уже находилось человек до двадцати лакеев и официантов в пребогатом платье, из которых один, пошед к нему, с учтивостию сказал, чтоб он изволил иттить в аудиенц-камеру. Милорд, последуя за ним, вошел в пребогатоубранную горницу, которая обита золотым глазетом8 с вырезанными из парчей разных цветов пукетами;9 посреди оной стоял сделанный из самого чистого мрамора трон, над которым балдахин из зеленого бархату, пребогато вышитый золотом; на оном троне сидела маркграфиня, а по правую сторону трона стояли шестнадцать прекраснейших девиц в одинаковом пурпурового цвету платье. Как скоро он вошел в сию комнату, то маркграфиня встретила его следующими словами:

— А, господин милорд! я вас очень давно желала видеть, но никаким способом до сего времени случаю не имела, а теперь вы и сами незванные ко мне приехали, только не знаю, с какими глазами и совестию могли вы предо мною показаться; — и, оборотясь к своим фрейлинам, сказала: — Вот тот-то аглинский-то милорд, спесивый жених, который из двенадцати во всем свете славных портретов, которых я могу назвать моими приятельницами, ни одной себе в невесты не только не удостоил, но ни одна из них без ругательства не осталась; — и, оборотясь опять к милорду, говорила: — Вы, сударь, не думайте, чтоб я за их обиду вам не отомстила; а притом поздравляю вас по выбору вашему с невестою и уверяю, что вы своим выбором так ошиблись, что она против обруганных вами ни одной их ноги не стоит, а только в том пред ними имеет преимущество, что чрез три месяца по женитьбе вашей можно будет вас поздравить с сыном или дочерью.

Слышавши сие, милорд пришел в великое сумнение и не может понять, почему б сия маркграфиня обо всем том могла ведать; ибо рассуждение о портретах было только при трех персонах, и на тех столько он был надежен, как сам на себя; притом же и видя его в первый раз, и не спрося, кто он таков, знает, как зовут, и обо всех его делах известна.

Все сие приводило его в чрезмерное удивление, почему и не осмелился уже он никакого в том пред нею приносить оправдания, а вознамерился открыть самую истину, чего ради и отвечал ей:

— Милостивая государыня, я осмелюсь о помянутых вами двенадцати портретах донести, что я говорил об них не в поношение их чести, но по принуждению моей сестры и тетки, которые, выбирая мне невесту, показывали те портреты, а я, не имея еще тогда намерения жениться, говорил об них для того, чтоб они меня больше к женитьбе не принуждали; а что теперь по несчастию моему имею невесту, то сия не по выбору моего желания, но по провидению богов дана мне от короля, моего государя, и ежели она действительно такого состояния, как вы объявлять изволите, то я желаю лучше лишиться жизни, нежели по трех месяцах моей свадьбы сносить ругательное поздравление, — и выговоря сие, стал пред маркграфинею на колени; она, видевши сие, сошла тотчас с трона и, подняв его за руку, сказала:

— Милорд, вы не чем другим, как только истинным признанием спасли жизнь свою от справедливого моего гнева; ибо я никак не думала, чтоб такой честный и разумный аглинский милорд мог поносить честь дамскую; разве вы не знаете, что богиня Диана, яко хранительница честности, за сие без отмщения не оставляет; однако ж я вам теперь все сие прощаю, а желаю ведать, знаете ль вы, где теперь находитесь и с кем говорите?

— Ваше величество10, — отвечал милорд, — я слышал от ваших фрейлин, что они именовали вас маркграфинею, а больше ничего по нечаянному моему сюда прибытию не ведаю, и где нахожусь, ничего того не знаю.

Маркграфиня, усмехнувшись, сказала:

— Я Фридерика-Луиза Брандебургская, вдовствующая маркграфиня.

— Ваше величество, — говорил милорд, — я, еще будучи в школе, о красоте и премудрых ваших делах довольно читал в одной италианской книге.

Маркграфиня, пожаловав его к руке и оборотясь к своим фрейлинам, сказала:

— Я думаю, время уже кушать, — и пошла в зал, и милорду приказала итти за собою, и посадила его за стол подле себя, а прочие вокруг их сели.

Во время стола маркграфиня разговаривала с милордом о разных материях с великою приятностию, а по окончании стола, взяв его за руку, повела в свою спальню и, посадя подле себя на кровать, говорила:

— Вы очень меня одолжите, ежели расскажете мне, каким образом вы из Лондона отлучились и сюда заехали.

— Ваше величество, — отвечал милорд, — я, видевши высочайшую вашу к себе милость, за великое буду почитать счастие, что удостоюсь объявить вам не только странное вчерашнее со мною приключение, но всю историю с начала моей жизни, — и стал сказывать следующими словами:

— Когда судьба лишила меня любезнейшего моего родителя Ирима, то я остался после его в самых еще младенческих летах, под охранением моего дяди Христофора, родного брата моего родителя; матери же моей я нимало не помню. Сей мой дядя, приняв меня в свое покровительство, такое обо мне имел попечение, как бы и о родном своем сыне, но, к несчастию моему, и он по соизволению королевскому назначен был для некоторого секретного дела полномочным министром в Константинополь; почему и рассуждал он, что со мною делать; оставить меня одного в доме моего родителя в таких младенческих летах почитал за невозможное, опасаяся, чтоб я в самом ребячестве не сделал привычки к худым делам, также и к себе взять в дом не имел способу, потому что он жены у себя не имел; а только были у него две дочери, большая, именем Люция, семнадцати, а другая, Филистина, пятнадцати лет, о которых он также немало беспокоился, что они в таких молодых летах остаются без всякого покровительства, рассуждая, что как бы ни были добродетельны его дочери, но, живучи одни в доме, никак не могут остаться от бездельников без поношения чести; но наконец по многих печальных колеблющих его мысли рассуждениях решился он оставить меня в доме моего родителя под присмотром одного из наших служителей, добродетельного человека именем Франца, который прежде того по некоторому неправильному от его неприятелей доносу сослан был в наши маетности11 (ибо обыкновенно бездельники всегда добрых людей ненавидят), и притом, призвав одного из славных в Лондоне учителей, именем Ягана, договорился с ним, чтоб он принял меня к себе в школу для ученья по склонности моей разным наукам, и просил его, чтоб он прилежное обо мне имел попечение, обещая ему по возвращении своем из Константинополя учинить сверх договорного числа довольное награждение. Дочерей же своих оставил в своем доме под присмотром родной их тетки Маргариты, и хотя он к правлению своего дома имел верного и надежного человека, однако ж приказал ему, чтоб он обо всем докладывал большой его дочери Люции и ничего бы без позволения ее не делал.

Таким образом он учредя в своем доме все порядки и дав дочерям своим надлежащие наставлении, и простясь с нами с пролитием немалых слез, предприял путь свой в Константинополь.

И так я, лишась покровительства любезного моего дяди, остался в самых еще младенческих летах под смотрением помянутого моего дядьки Франца; а как обыкновенно все дети больше имеют охоты и склонности к резвостям и шалостям, нежели к наукам, то сей разумный и добродетельный человек умными своими разговорами и прилежностию так меня нечувствительно от резвостей детских отвратил и приучил упражняться в науках, что я хаживал в школу с такою охотою, как бы в какую веселую компанию, и книги мне казались вместо приятной музыки; а когда я возвращался из школы домой, то сей мой дядька рассказывал мне разные нравоучительные истории и толковал, как мне должно обращаться в свете. Я смело могу сказать, что как ни славен был учитель мой Яган, но он не мог столько вселить в меня добродетели и хорошего поведения, как сей мудрый дядька. Он с такою прилежностию и рачением наблюдал все мои поступки, что ни на один час от меня не отлучался и без себя ни одного человека из моих людей ко мне не допускал, опасаясь, чтоб они не могли иногда при мне произносить каких пустых и непристойных слов, как то обыкновенно при молодых господах бывает; почему и учитель мой поведением моим и прилежностию к наукам был очень доволен и не только чтоб на меня за леность и худые поступки кричал, но всегда меня пред всеми моими товарищами хвалил и часто говаривал, что у него никогда еще такого прилежного и понятного ученика не бывало; но сия его похвала была мне иногда не очень приятна, потому что он же обучал нашу принцессу Иринию; чего ради нередко прихаживал к нам в школу сам король и с королевою, и тогда случался у них разговор о науках, то учитель мой и при их величествах часто упоминал обо мне с такою похвалою, какой во мне еще и не доставало12, и говорил, что он такой острой к понятию наук головы еще не видывал; и чрез то такое обо мне вложил королю хорошее мнение, что он приказал одному из своих придворных, когда я буду во дворце, всегда обо мне ему докладывать; и хотя я тогда был еще очень молод, но по дозволению королевскому во дворец в торжественные дни в маскерады и на куртаги13 хаживал; и в один день будучи я во дворце, король, увидевши меня, изволил сам ко мне подой-тить и, пожаловав меня к руке, несколько со мною разговаривал, и я ему так понравился, что он приказал своей принцессе Иринии взять меня танцевать; я, протанцевавши с нею один миновет, поднял еще одну девицу, которая близко подле меня прилучилась14 и о которой после я сведал, что она дочь королевского гофмаршала15, именем Елизабета, нынешняя моя невеста, только мне в то время примечать ее нималой нужды не было для того, что я по молодости моих лет нималого намерения к женитьбе не имел.

Король, смотря наши танцы, очень меня хвалил и приказал мне, чтоб я в праздничные дни, когда не учатся в школе, всегда ездил во дворец и старался бы с прилежностию продолжать мои науки, обнадеживая меня своею милостию. Я по приказу королевскому во дворец хотя и езжал, но очень редко, ибо любезный мой дядька как бы нечто предчувствовал, что часто меня туда не отпускал. Но, к несчастью моему, по прошествии трех лет после отъезда моего дяди в Константинополь и сей добродетельный муж16, будучи семидесяти лет, скончался, которого я лишась, не меньше об нем сожалел, как о моем родителе, и столько плакал, грустил и рвался17, что доходил до беспамятства, отчего пришла ко мне жестокая горячка, от которой принужден был четыре недели лежать в постеле. Сестры мои Люция и Филистина во время моей болезни очень часто меня навещали, а притом уже и служители мои во всякое время имели ко мне в спальню свободный вход, и все, что им рассудилось, вольно со мною для моего увеселения разговаривали, чего прежде при любезном моем Франце никак сделать не смели.

Между тем в одно время пришел ко мне один из моих приятелей, именем Мералий; он был одного дюка18 сын; мать его, по горячей к нему любви держав при себе до девятнадцати лет, так избаловала, что он от праздности такую ко всем худым делам сделал сильную привычку, что иногда и сам видел некоторые в себе пороки, но никак уже от оных отстать не мог; и признавался, что оные в него вселились по большей части от чрезмерной матерней любви; и хотя отец его, усмотря в нем худое воспитание, отдал его для исправления к учителю, но сие было уже поздно.

Сей Мералий, пришед ко мне и разговаривая со мною, спрашивал меня, чем я забавляюсь. Я ему отвечал, что, лишась любезного моего дядьки, и всех забав лишился и ничего теперь, кроме печали, не имею; ежели и есть утешение, так только мои книги. «Это для молодого человека очень скучно», — говорил Мералий; а я ему отвечал: «А для меня всего веселее». — «Нет, — продолжал Мералий, — молодого человека ничто так веселить не может, как амур; и сия наука так легка и понятна, что без учителя в самое короткое время обучиться можно». — «А для меня, — отвечал я ему, — кажется, всего труднее и бесполезнее, потому: 1е. что чрез сие может человек лишиться тех наук, которые молодого человека могут привести к славе и чести; 2е. надобно оное содержать в великой тайности, чтоб никто не мог о том ведать, дабы чрез то не лишиться честного имени; 3е. в таковых делах человек подвержен великой опасности в потерянии своей жизни; 4е. благородную любить без великого страха никак не можно, а подлую19, которая любить будет из одного интересу, то от того получишь бесчестную славу».

«О милорд! — говорил мне Мералий, — я вижу, что вы очень деликатны и разборчивы; а для меня так все равно, какая бы ни была любовница, благородная или подлая, я этого не разбираю».

Маркграфиня при сих словах, прервав милордову речь, сказала:

— Возможно ли статься, чтоб у благородного человека была такая безрассудная имажинация?20

— Извольте выслушать, ваше величество, — говорил милорд, — я ему отвечал, что я и по выбору никакую еще по моим летам любить не хочу. А он мне на сие сказал: «Видно, братец, что вы еще любовных дел не знаете или не имеете в том счастья, потому так и рассуждаете». — «Пожалуй, — говорил я ему, — прекратим сей разговор, а лучше будем говорить о чем-нибудь другом, чтоб мне не так было скучно». — «Да о чем же, — сказал Мералий, — ежели говорить о науках, они мне и в школе довольно наскучили». — «А для меня, — сказал я ему, — всего приятнее».

«Дайте же мне посмотреть свою руку», — говорил Мералий; я тотчас подал ему руку, и он, смотря мне на руку, сказал: «Вы мне теперь запрещаете говорить о любви; а я вам по моей хиромантической науке объявляю, что хотя вы теперь у себя никакой любовницы и не имеете, но чрез четыре года очень много от любви будете странствовать и будете иметь себе одну девицу невестою; но, не женясь на ней, другую весьма знатную и прекрасную особу с великою честию своего благополучия в невесту себе получите, чрез которую боги обещают вам быть великим человеком, только притом с великою осторожностию и рассуждением вам поступать надобно; потому что ежели вы хотя малое какое ни есть сделаете в то время преступление, то будете чрезмерно несчастливы; и сие вам сказываю в память моего имени;21 однако я думаю, — сказал Мералии, — что я вас моими разговорами несколько обеспокоил, прошу прощенья». Я, благодаря его за его посещение, просил, чтоб он и впредь меня не оставлял.

По нескольких днях, как я совсем от болезни моей освободился и стал ходить в школу, то в одно время идучи я с Мералием домой, зашли ко мне и только стали пить чай, вошел ко мне камердинер и сказывает, что сестры мои прислали лакея звать меня к себе; я приказал им сказать, что тотчас буду, и, оборотясь к Мералию, говорил: «Ежели вам не противно, то прошу сделать компанию вместе со мною», — на что он с охотою согласился.

Приехав мы к моим сестрам, спрашивал я у Люции, зачем она по меня присылала; она мне показывала полученные из Константинополя от отца своего, а моего дяди письма, в которых было нечто и для меня нужное. Между тем приехала к ней одного нашего генерала дочь, именем Анна-София, с тремя девицами, своими приятельницами; и по нескольких разговорах сестра моя приказала подать карты, и, разобравшись партиями, сели играть: я, Люция и Анна-София в ломбер, а сестра Филистина, Мералии, Кристина, дочь португальского доктора, и Доротея-Луиза в кадриль.

Анна-София, играючи в карты, очень пристально на меня смотрела и, наклонясь к Люции на ухо, спрашивала обо мне: «Как, матушка, мне кажется, я сего кавалера видала, только не знаю где». Люция, усмехнувшись, отвечала: «Это Георг, мой двоюродный брат». — «Ах, матушка, — говорила Анна-София, — я его не узнала, как он пред прежним стал хорош».

Я, видя, что они шепчут, привстав немного с кресел и усмехнувшись, сказал: «Не подозрителен ли я, сударыни, вашим разговорам?»22 — «Нет, братец, — отвечала Люция, — Анна-София вас не узнала и спрашивает, кто вы таковы, и что она вас видала, да только не помнит где». Я на сие отвечал: «Я, сударыня, с покойным моим родителем бывал у вашего батюшки». — «Простите, сударь, мне, — говорила она, — я, ей-ей, вас не узнала, и ежели смею просить, чтоб с сестрицею вашею меня своим посещением удостоить», — и, выговоря сие, очень закраснелась; а я отвечал ей: «Я, сударыня, за великое почту счастие, ежели вам нижайшее мое почтение будет не противно».

Потом, играя в карты, случилось мне у ней одну игру перебить, и сделался у нас в том маленький спор, причем она с великою стыдливостию будто бы в шутку сказала: «Я, сударь, во многих компаниях о чести и остроте вашего ума слыхала, а теперь вижу, что вы нималой учтивости даме сделать не хотите».

Я отвечал ей: «Ежели вам, сударыня, то надобно, то я в угодность вашу, а не по правилу ломбера, могу сказать, что вы в том правы, только опасаюсь, чтоб после вы не могли назвать меня лжецом». Она, взглянувши на меня, сказала: «Ах, какие это глаза, я еще отроду таких глаз ни у кого не видывала». — «Сударыня, — отвечал я ей, — я еще по сие время и сам про свои глаза не знал, что они у меня не такие, какие у прочих; да что ж вы изволили в моих глазах приметить? Я бы за великое почел одолжение, если б вы худобу моих глаз объявить мне изволили, ибо я всегда почитаю себе за одолжение, когда кто мне в мою осторожность открывает мои недостатки; а вы, как я думаю, по вашему разуму, конечно, ни в чем ошибиться не можете и меня в том из сомненья выведете».

«Я, сударь, — отвечала она, — другим временем о том объявлю», — и, оборотясь к Люции, шепчет: «Ей-ей, свет мой, у него самые воровские23 глаза». Люция, засмеявшись и оборотясь ко мне, сказала вслух: «Ах, какой вздор шепчет: будто вы, братец, имеете воровские глаза, а мне кажется, как их лучше». Я, усмехнувшись, отвечал ей: «Благодарствую, сударыня, за рекомендацию глаз моих, которые верно ни на кого, кроме честных людей, глядеть не хотят»24.

«Ах, сестрица! — сказала Анна-София, — когда я вам так говорила? какая это лживица, как тебе это на ум пришло? это, сударь, ей-ей, неправда».

«Я, сударыня, даю вам обеим на волю, — сказал я ей, — как изволите, так и выправляйтесь»25. Но сестра моя, приметивши ее ко мне любовную страсть, разговор сей пресекла, а показывала ей товары, которые она того дня купила; и так наш разговор кончился.

Между тем Мералий, играя в карты с Доротеею-Луизою, и как он к волокитству имел великую склонность, то сколько можно старался сего случая не упустить, чего ради и вступал с ними в разные разговоры, Доротея по природной своей смелости говорила ему: «Я бы, сударь, вам никогда не советовала играть в карты». — «А для чего, сударыня?» — отвечал Мералий. «Для того, сударь, — сказала она ему, — что, видно, вы еще только начинаете учиться, потому что очень много делаете фоутов26 и несчастливо играете». — «Нет, сударыня, — говорил Мералий, — я очень счастлив, только с вами играть не гожусь». — «Так не прогневайтесь, сударь, — отвечала она ему, — что я в том ошиблась, — и, оборотясь во всю компанию, сказала: — А об этих глазах как вы рассудить изволите?» На сие Мария-Кристина отвечала по-италиански (ибо Мералий по-италиански говорить не умел): «Это беспутная волокита». Я, услыша сие, захохотал что есть мочи; а Мералий спрашивал меня, чему я смеюсь; я ему сказал, что смеюсь своей игре; а на Доротеины слова Мералий отвечал: «Мои глаза, сударыня, очень похожи на ваши». Мария-Кристина, услыша сие, захохотала и говорила опять по-италиански: «Поздравляю вас с беспутною волокитою». А Доротея на Мералиевы слова отвечала ему: «Это не может быть инако, как разве мать ваша любила моего отца». Мералий, не рассудя сего слова, продолжал свой разговор следующими словами: «Я осмелюсь, сударыня, сказать, не в пример здешней компании, что дамские глаза всякую минуту ловят мужские; и ежели б не препятствовал им женский стыд, то б они всегда прежде нашего любовь свою нам объявляли; а то они сами сперва говорить стыдятся, а как скоро мужчина сделает пропозицию27, то в одну минуту стыдливость их пропадает, потому что всякая женщина против мужчины имеет любовного жару более двух частей, а мы уже остаемся в третьей».