Белый террор (Вормс) — ДО

БѢЛЫЙ ТЕРРОРЪ*

Печатая большую половину, чрезвычайно интересной рукописи, присланной намъ изъ Россіи, мы оставляемъ совершенно на отвѣтственности писавшаго имъ приводимые факты. — Ред.

ГЛАВА 1. Нѣсколько словъ отъ автора. — Первые аресты. — Разсказы о Каракозовѣ.

Человѣкъ, который рѣшается въ настоящее время и при данныхъ обстоятельствахъ писать о такомъ недавнемъ событіи, какъ дѣло 4 Апрѣля, ставитъ себѣ не легкую задачу. Онъ долженъ плыть между Сиплой и Харибдой. Съ одной стороны правительство, подозрительное и пугливое, боящееся всякой огласки, съ цѣлою стаей шпіоновъ, обладающихъ сноровкой и чутьемъ гончихъ ищеекъ; съ другой — толпа осужденныхъ или ожидающихъ приговора, люди въ оковахъ, идущіе на каторгу, и люди сидящіе въ тѣсныхъ, сырыхъ и гнилыхъ помѣщеніяхъ московскихъ частей. Каждое неосторожное слово, каждый ничтожный фактъ, укрывшійся отъ взоровъ обѣихъ слѣдственныхъ комиссій, неразсказанный, позабытый или неизвѣстный «чистосердечно раскаявшимся» юношамъ, сообщавшимъ не только факты, но проэкты, предположенія, мечты, надежды, словомъ, не только то, что было, но и то, чего не было, и то, что могло быть, даже то, чего никогда не могло быть, — могутъ компрометировать новыя лицы, могутъ усилить тяжесть старыхъ обвиненій и дать въ руки правительства возможность въ дальнѣйшемъ дѣйствовать съ большимъ умѣньемъ и увѣренностью. Поэтому я не считаю себя въ правѣ говорить ни о тѣхъ людяхъ, которые дѣйствовали честно, стойко и разумно, устраивая ассоціаціи, заводя школы, развивая народный умъ и указывая ему надлежащіе пути, работая тихо и незамѣтно, но бодро, вѣрно и неуклонно идя къ своей цѣли; ни о тѣхъ, которые увлекшись невозможными, неосуществимыми мечтами, отдѣлились и пошли ложнымъ путемъ, играя въ таинственные заговоры съ кровью, кинжалами и гиліотинами и ставя на карту свое и иное дѣло. (Да не подумаютъ, что я ставлю Каракозова на одну доску съ этими людьми. Это былъ могучій характеръ, великій фанатикъ своей идеи, вѣчно послѣдовательный, не дѣлавшій дѣла на половину, но шедшій до конца, до послѣднихъ результатовъ, человѣкъ, достойный лучшей участи, и при иныхъ обстоятельствахъ могшій сдѣлаться героемъ, вождемъ народнымъ). Правительство не поняло смысла дѣла, доказательствомъ чему можетъ служить то трусливое предубѣжденіе, тотъ суевѣрный ужасъ, съ которымъ оно смотрѣло напр. на Ишутина. Оно даже не рѣшилось оставить его въ сибирскихъ рудникахъ или крѣпостяхъ, по воротило съ дороги и засадило, замуровало на вѣки вѣчные въ шлюссельбургскіе застѣнки. Положимъ, Муравьевъ притворилъ къ смерти одинадцать человѣкъ, а верховный уголовный судъ смягчилъ этотъ канибальскій приговоръ и представилъ дѣло нѣсколько въ иномъ свѣтѣ, во тѣмъ не менѣе этотъ приговоръ слишкомъ жестокъ и пахнетъ кровью. (Мы разсмотримъ его ниже).

Я не считаю себя въ правѣ сообщить, какъ велись мастерскія ассоціаціи и безплатныя школы, указать ошибки и возможность избѣжать ихъ и тотъ процессъ, которымъ вырабатывались новыя воззрѣнія о обозначались новые пути. Говорить объ этомъ, значило бы выдавать свое дѣло, какъ говорится, съ руками и ногами правительству.

Я не считаю себя въ правѣ говорить даже о своихъ личныхъ отношеніяхъ къ осужденнымъ или къ тѣмъ, которые такъ или иначе замѣшаны въ дѣло… Мнѣ остается ограничиться простымъ разсказомъ тѣхъ происшествій, которыя слѣдовали за 4 Апрѣля, о дѣяніяхъ слѣдственныхъ комиссій, на сколько мнѣ они извѣстны.

Первые аресты въ Петербургѣ были произведены тотчасъ же послѣ выстрѣла или по личнымъ соображеніямъ полиціи, или же по доносу нѣкоего студента с.-петербургскаго университета, Корево или Корейво. Въ числѣ первыхъ арестованныхъ находился Худяковъ, которому Моск. Вѣдомости съ такимъ усердіемъ пріуготовляли висѣлицу.

Каракозова въ третьемъ отдѣленіи заключили въ комнату, стѣны и полъ которой были обиты мягкимъ войлокомъ. Имъ-же покрыта кровать, стоящая по срединѣ и составляющая чуть-ли не единственную мебель. Около этой кровати, назначенной для важныхъ государственныхъ преступниковъ, были поставлены четверо жандармовъ и офицеръ, обязанность которыхъ состояла въ томъ, чтобы не давать Каракозову ни на одну минуту заснуть. Едва онъ начипалъ зыбываться, усердные исполнители монаршей воли начинали толкать его подъ бока, шипать и измученнаго, утомленнаго вели за допросъ. (Эта пытка продолжалась четверо сутокъ!). Тамъ уже принимался пытать Муравьевъ, то съ помощью успѣховъ современной науки и ея представителей въ лицѣ ученыхъ докторовъ, то съ помощью простыхъ заплечныхъ дѣлъ мастеровъ (эту должность исправляютъ теперь жандармы), которые сѣкли Каракозова, пока и этотъ способъ дознанія не оказался опаснымъ для жизни и совершенно безуспѣшнымъ въ примѣненіи къ этому желѣзному характеру. Такъ терпѣлъ онъ восемь съ половиной сутокъ, не давая ни одного показанія, бросающаго хоть нѣкоторый свѣтъ на его личность или дающаго «новую нить» (любимое выраженіе шпіоновъ и сыщиковъ), хладнокровно издѣваясь надъ всѣми усиліями Муравьева, его клевретовъ и всѣхъ добровольно прикомандировывавшихся къ дѣлу слѣдователей и сыщиковъ, пока, наконецъ, полиція случайно не наткнулась на слѣды новыхъ, подозрительныхъ людей, жившихъ въ Москвѣ, на которыхъ уже доносилъ студентъ Корей во и не такъ-давно вышедшая изъ института, Марія Китипецъ, «покаявшаяся нигилистка».

Каракозовъ, пріѣхавши въ Петербургъ, остановился въ Знаменской гостинницѣ, не предъявляя своего вида, почему даже послѣ выстрѣла 4 Апрѣля содержатель долго не рѣшался объявить объ исчезновеніи 65 No, по по истеченіи законнаго срока далъ знать полиціи, которая нашла шкатулку съ листомъ синей сахарной бумаги и проволокой, да на полу клочки мелко изрѣзанной бумаги. Эти клочки были тщательно собраны. Нашлись искусники, которые, послѣ долгихъ трудовъ, ухитрились таки сложить эти клочки и прочитать адресъ (то быль конвертѣ). Тоічасъ-же по телеграфу дано приказаніе арестовать Ишутина, живущаго въ д. Ипатова, на патріаршихъ прудахъ. Носиковъ спросилъ: арестовать-ли его товарищей, которые живутъ вмѣстѣ съ нимъ? отвѣтъ получился, конечно, утвердительный и въ ночь съ 8 на 9 Апрѣля были арестованы: Юрасовь, Ишутинъ, Ермоловъ, Загибаловъ и, спустя два дня, Странденъ. Ишутина перваго потребовали въ Петербургъ. Говорятъ, его везли одного съ отдѣльнымъ экстреннымъ поѣздомъ и тотчасъ-же по прибытіи въ Петербургъ повезли на допросъ, гдѣ онъ показалъ, что не имѣеть знакомыхъ въ Петербургѣ, по что туда поѣхалъ недавно одинъ изъ его родственниковъ. Тогда его повели въ казематъ Каракозова. Онъ, такъ по крайней мѣрѣ гласитъ офиціальный разсказъ, имѣющій впрочемъ, большія претензіи на драматизмъ, поблѣднѣлъ, задрожалъ и отступивъ на нѣсколько шаговъ сказалъ: «боже мой, Дмитрій, неужели это ты!»

Тогда и только тогда стало извѣстно комиссіи, а вслѣдъ за нею и всей Россіи имя того «гнуснаго и презрѣннаго злодѣя», который «не можетъ быть русскимъ!» (Московскія Вѣдомости). До тѣхъ поръ онъ называлъ себя то Владимировымъ, то Петровымъ, то полякомъ, то нѣмцемъ какимъ-то, и всѣ ухищренія и пытки Муравьева, всѣ его усилія сломились при столкновеніи съ могучею волею этого желѣзнаго человѣка, который погибъ напрасно и безплодно, какъ гибнетъ большая часть русскихъ, неподходящихъ подъ уровень толпы.

Не могу не привести, въ заключеніи этой главы, нѣсколькихъ разсказовъ о Каракозовѣ, достовѣрность которыхъ не подлежитъ сомнѣнію. Послѣ неудавшагося покушенія онъ пытался перекусить на рукѣ артерію. Это сей часъ-же замѣтили и поспѣшили заковать его по рукамъ и по ногамъ крестообразно: правая рука къ лѣвой ногѣ, лѣвая къ правой ногѣ, желѣзный обручъ обхватывалъ его тѣло въ видѣ пояса. Когда пришелъ Муравьевъ, онъ лежалъ и не всталъ при его появленіи. Муравьевъ приказалъ ему встать, онъ замѣнилъ на это совершенно хладнокровію: мнѣ незачѣмъ вставать, вѣдь не вы мнѣ нужны, а я вамъ. Однако жандармы подняли. Муравьевъ остался наединѣ и началъ допросъ. Каракозовъ не отвѣчалъ ни слова. «Ты, голубчикъ, заговоришь у меня, заревѣлъ Муравьевь; я русскій медвѣдь, какъ начну ломать, только кости захрустятъ». Должно быть, вся накипѣвшая ненависть, презрѣніе и негодованіе вдругъ схватили это больное, изнывшее сердце; сверкнулъ онъ глазами, потресъ цѣпью, сдѣлали нѣсколько шаговъ ближе къ своему палачу и глухимъ, нервнымъ голосомъ сказалъ: «Ты русскій, простой медвѣдь, а я бѣлый, морской, посмотримъ кто кого?» Испугался палачъ скованнаго врага, къ самой двери отскочилъ и позвалъ стражу.

Каракозовъ пересталъ принимать пищу и когда замѣтили, что онъ намѣренъ голодомъ уморить себя, ею стали питать бульономъ, посредствомъ трубки.

Его удостоивали своими посѣщеніями великіе князья и одинъ изъ нихъ также не преминулъ допросить «безумнаго злодѣя». Каракозовь по обыкновенію не отвѣчалъ ни слова, держалъ себя такъ, какъ бы то совершенно никого изъ постороннихъ не было въ казематѣ. «Ты знаешь-ли, что я братъ государя-императора?» спросилъ его князь. Тотъ посмотрѣль на него и сказалъ съ улыбкой: «Съ чѣмъ васъ и поздравляю!»

Депутаціи, являвшіяся въ Петербургѣ съ адресами и поздравленіями, также хотѣли взглянуть на Каракозова: Одинъ изъ членовъ московской депутаціи, говорить Кокоревъ, вздумалъ было глумиться и ругаться надъ мимъ. Каракозовъ по обыкновенію ни слова не отвѣчалъ, а только взглянулъ на расходившагося откупщика, по такъ взглянулъ, что Кокоревъ молча, поспѣшилъ ретироваться. Каракозову наконецъ надоѣли эти нахальныя посѣщенія, онъ рѣшился отдѣлаться отъ ихъ. Способъ, выбранный имъ, быль очень оригиналенъ, но оказался вполнѣ практическимъ. Едва показывается любопытствующій субъэктъ, Каракозовъ встаетъ и обращается къ нему съ самымъ дружескимъ видомъ: «неправда-ли, какъ жаль, что наше общее дѣло не удалось?» и руку протягиваетъ, а любопытствующій субъэктъ чуть въ обморокъ не падаетъ отъ неожиданнаго пріема. Тѣмъ и отучилъ!…

ГЛАВА II. Повсемѣстные аресты. — Аресты въ Москвѣ. — Дѣйствія московской слѣдственной комиссіи, ея составъ.

Ночью, съ восьмаго на девятое Апрѣля, начинается періодъ поголовнаго хватанія. Этою ночью открывается блистательная дѣятельность Воейкова, Позняка и Джоліо. Съ этой ночи аресты начались въ громадныхъ размѣрахъ. Брали всѣхъ и каждаго, кто только былъ оговоренъ, чье имя было произнесено на допросѣ кѣмъ нибудь изъ взятыхъ или находилось въ захваченной перепискѣ. Брали чиновниковъ и офицеровъ, учителей и учениковъ, студентовъ и юнкеровъ; брали женщинъ и дѣвочекъ, нянюшекъ и мамушекъ, мировыхъ посредниковъ и мужиковъ, князей и мѣщанъ; допрашивали дѣтей и дворниковъ, прислугу и хозяевъ; брали въ Москвѣ, брали въ Петербургѣ, брали въ уѣздныхъ городахъ, въ отдаленныхъ губерніяхъ; брали въ селахъ и деревняхъ, брали въ посадахъ и мѣстечкахъ; брали, брали и брали по такой обширной программѣ, что никто и нигдѣ не чувствовалъ себя безопаснымъ, кромѣ членовъ комиссіи и сотрудниковъ Московскихъ Вѣдомостей. Обыски производились у всѣхъ, малѣйше заподозрѣнныхъ лицъ; полиція въ своемъ холопскомъ усердіи доходила до высоко-комическаго. Что я вовсе не фантазирую и не преувеличиваю, это можетъ заявить всякій, бывшій въ Россіи въ тѣ трудныя времена, но для доказательства, я приведу два-три факта. Въ Холму (псковская губ.) быль арестованъ Маликовъ, судебный слѣдователь; въ калужской губ., въ козельскомъ уѣздѣ, мировый посредникъ Бибиковъ, Голофѣевъ, кн. Вадбальскій и секретарь мироваго съѣзда Оболенскій, жена его была арестована черезъ нѣсколько часовъ послѣ пріѣзда въ Москву въ гостинницѣ Мамонтова, содержалась тамъ нѣсколько недѣль, переведена въ сущевскую часть и черезъ 2½ мѣсяца освобождена, такъ какъ никакой вины, самое подозрительное и пристрастное, слѣдствіе не могло открыть за ней. Обыски производились и въ Орлѣ, и въ Екатериноглавіѣ. и въ смоленской губерніи, и въ калужской, и въ псковской, да по всей вѣроятности, во всѣхъ губерніяхъ и градоначальствахъ россійской имперіи. Въ ночь со 2 на 3 Мая аресювама швейная въ Калачномъ переулкѣ, захвачены четыре дѣвушки и старушка нянюшка (пятая швея лѣтъ шестнадцати была арестована въ No Оболенской и содержалась болѣеe тремъ мѣсяцевъ). Нянюшка сидѣла, подобно государственной преступницѣ, за двойными замками, за желѣзными дверями два мѣсяца. Ее водили на допросы и наконецъ, измученную нравственно и физически отпустили.

Е. и А. Ивановыхъ и Крылову не освободили и до сихъ поръ (10 Октября). Вопросы, которые имъ предлагались, были между прочимъ слѣдующаго сорта: сколькихъ вы имѣли мужей? сколько разъ ты были въ гражданскомъ бракѣ, и т. п., только предлагались они въ самой омерзительной и возмутительно-цинической формѣ, приправленные гнусными, казарменно-бульварными шуточками. Сколько приходилось вытерпливать, выносить нравственныхъ оскорбленій и униженіи этимъ беззащитнымъ женщинамъ — и передать невозможно! Замѣчательны также и умомъ нѣкоторые вопросы. Спрашивали, напр., нянюшку: «давно-ли твои барышни перекрестились въ нагилизмъ, въ новую вѣру?» и что всего замѣчательнѣе, эти вопросы звучали искренностью: такъ пошлы, тупы и не развиты были эти жандармы-слѣдователи, по крайней мѣрѣ нѣкоторые изъ нихъ.

Была арестована также переплетая мастерская на Арбатѣ; работники-простолюдины призывались къ допросу, потомъ были освобождены отъ преслѣдованій. Взяты всѣ инструменты и шрифтъ; книги приходо-расходныя; заключены въ часть Фалленъ и Колаченскій, заподозрѣнныме въ распространеніи соціальныхъ идей въ средѣ работниковъ и обвиняемые въ устройствѣ переплетной ассоціаціи.

Произведены многократные обыски въ швейныхъ и въ мастерскихъ, казавшихся почему нибудь полиціи подозрительными. Первыми вопросами работникамъ и работницамъ, было: «получаете-ли вы жалованье? не читали-ли вамъ Что дѣлать?» Въ понятіяхъ московской полиціи соціализмъ и нигилизмъ путались; признаками и того и другаго было: ношеніе синихъ очковъ, короткихъ волосъ женщинами и длинныхъ мужчинами; отсутствіе кринолина, круглыя шляпки; безплатное обученіе бѣдняковъ и не полученіе платы работниками, т. е. такая ахинея, по выраженію одного полицейскаго мудреца, что ее самъ, прости господи, дьяволъ не разберетъ!" Первымъ вопросомъ арестованныхъ было: «не принадлежите-ли вы къ сектѣ нигилистовъ?» и если обвиняемый въ этомъ преступленіи отрекался, слѣдователь подозрительно оглядывалъ его съ ногъ до головы и вопрошалъ: «а почему вы носите списочки?» или: «отчего вы не стрижетесь?» или: «почему вы ходите безъ кринолины Г' Многихъ заставляли письменно подписывать отреченіе — отчего бы вы думали? — первое, отъ лжеученій нигилизма; второе, отъ журнала Современникъ и третье, отъ лжеученій соціализма.

Читатель, не побывшій въ домѣ съумасшедшихъ, называвшемся и называющемся московской, высочайше утвержденной слѣдственной комиссіей по политическимъ дѣламъ, вѣроятно подумаетъ, что мы шутимъ. По та рука, которая пишетъ эти строки, подписала подобное отреченіе.

Сказаннаго довольно для обрисовки дѣятельности жандармовъ-сыщиковъ. Да, дѣятели, подобные господамъ Воейкову, Позняку, Джоліо иные съ ними, не спали ночей и не Доѣдали куска. Они рыскали цѣлыя ночи; они выходили на ловлю съ захожденіемъ солнца и, какъ тати и разбойники, скрывались при его появленіи. Да, они проливали, такъ сказать, свой потъ за отечество, роясь въ сундукахъ, шкафахъ, шкатулкахъ, въ грязномъ бѣльѣ и во всякомъ сорѣ, взлѣзая на чердаки, спускаясь въ погреба и чуланы, исправляющіе самыя разнообразныя должности, заползая подъ кровати и диваны, щупая и выстукивая обои, и не имѣли ни времени, ни возможности смежить свои отяжелѣвшія вѣжды. Они черпали силы, подобно г. Каткову, въ сознаніи великаго долго, великой миссіи — раскрыть зло и вырвать оное съ корнями.

При обыскахъ и арестахъ Воейковъ (въ особенности) обращался рѣзко и грубо, по солдатски, на ты, украшая рѣчь свою площадною бранью и дикими острогами казарменнаго издѣлья, съ людьми, имѣвшими несчастье не принадлежать къ дворянской кастѣ. Имъ вообще приходилось хуже и на содержаніе имъ отпускалось менѣе. Взятыхъ бросали въ отвратительныя помѣщенія московскихъ частей. Были комнаты (напр. въ Арбатской части), до такой степени возмутительно грязныя и вонючія, полныя всякихъ нечистотъ, что человѣкъ незнакомый съ заведеніями этого рода, положительно откажется вѣрить. Я самъ, до моего ареста, не могъ вообразить, допустить, предположить, чтобы могли существовать такія омерзительныя камеры. Только отхожее мѣсто какого нибудь большаго дома, наполненнаго бѣдными жителями, которое никогда не чистится, можетъ дать понятіе объ этихъ вертепахъ. Я знаю комнату, въ которой полъ былъ слоями покрытъ человѣческими экскрементами; стояли въ углубленіяхъ и въ углахъ вонючія лужи; на самой кроватѣ, состоящей изъ двухъ, трехъ, ничѣмъ не покрытыхъ досокъ, какіе то веселые люди совершили свои отправленія, и копошились въ ней миріады самыхъ разнообразныхъ паразитовъ, очень лакомыхъ до человѣческаго тѣла. Впрочемъ, были помѣщенія довольно сносныя, въ особенности въ сущевской части, что составляетъ однако очень рѣдкое исключеніе. Общею-же чертою была, есть и вѣроятно долго еще будетъ — нечистота, грязь, сырость и вонь. Въ пречистенской, напр. части, до 7 или 8 Октября, стекла не были вставлены въ рамахъ, морозы-не стали въ Москвѣ съ 18 или 19 Сентября, бывали сильные дожди, снѣгъ началъ падать со 2 или 3 Октября. Пища соотвѣтствуетъ обстановкѣ и счастливцами могутъ почитаться тѣ, которымъ родные или знакомые присылаютъ обѣдъ.

Многіе изъ арестованныхъ сидѣли дни, недѣли и цѣлые мѣсяцы не допрашиваемые, въ полной неизвѣстности за что они попали въ эту грязную яму. На допросы обыкновенно возили ночью, начиная съ десяти часовъ; комиссія засѣдала до разсвѣта и исчезала при первомъ солнечномъ лучѣ.

Не смотря на все безобразіе своего состава, московская слѣдственная комиссія не испытывала тѣхъ мѣръ, къ какимъ прибѣгала муравьевская. Впрочемъ, между ними существовала большая разница. Послѣдняя была верховною, неограниченною, снабженною широкими полномочіями, тогда какъ первая составляла только ея вѣтвь и не имѣла самостоятельнаго значенія. Самая личность предсѣдателя московской комиссіи, князя Долгорукова (московскій генер.-губернаторъ), довольно добрая и мягкая, — таковъ, по крайней мѣрѣ, общій отзывъ и судившихъ, и судившихся. Въ немъ совершенно нѣтъ этой жандармско-инквизиторской злостности сыщика-слѣдователя; онъ не подкапывался подъ каждое ваше слово и выраженіе съ цѣлью поймать и упечь, напротивъ, онъ всегда бывалъ доволенъ освобожденію подсудимыхъ; онъ помогалъ инымъ изъ нихъ средствами и всегда обращался вѣжливо, мягко и ласково, по человѣчески, а не по солдатски. Нельзя того-же сказать о другихъ членахъ комиссіи. Берингъ… но его имя и дѣятельность такъ извѣстны читателямъ Колокола, что я совершенно избавленъ отъ непріятнаго труда говорить объ немъ. Познякъ самый злостный и болѣе всѣхъ остальныхъ образованный сыщикъ-слѣдователь. Онъ прошелъ огонь и воду; былъ либераломъ — рекомендація вполнѣ достаточная. Воейковъ отличается отсутствіемъ самыхъ элементарныхъ знаній и совершенно не осмыслилъ. Жандармъ до мозга костей, сыщикъ и шпіонъ по призванію. Михайловскій юнъ и жаждетъ отличиться и угодить начальству. Карьера его упрочена и мы можемъ поздравить его грядущимъ Познякомъ. Остальные не заслуживаютъ упоминовенія, но мы не ошибёмся и будемъ вполнѣ справедливы, если скажемъ, что всѣ члены этой комиссіи, исключая кн. Долгорукова, вполнѣ заслуживаютъ висѣлицы, если признать принципъ необходимости смертной казни для всѣхъ злодѣевъ, столь усердно проповѣдуемый съ каѳедръ московскаго университета.

ГЛАВА III. Какъ отнесся народъ къ выстрѣлу 4 Апрѣля. — Истинный характеръ народнаго волненія. — „Онъ русскій“. — Царство слова и дѣла. — Преслѣдованіе нигилизма, то есть стриженыхъ волосъ и синихъ очковъ. — Фокусы московской полиціи.

Утромъ 5 Апрѣля (вторникъ), въ Москвѣ зазвонили и затрезвонили всѣ сорокъ сороковъ; но домамъ ходили будочники и разносили печатные листки, извѣщавшіе, что рука всевышняго спасла драгоцѣнную жизнь царя, что злодѣй схваченъ и заточенъ. Впечатлѣніе было сильное; рѣшили, что никто другой не могъ этого сдѣлать, кромѣ поляка. Негодовали публицисты, негодовали члены англійскаго клуба, негодовали лавочники, ну, и народъ негодовалъ. Впрочемъ онъ негодовалъ по своему и совсѣмъ не на поляковъ. Чутьемъ какимъ-то угадалъ онъ, что стрѣлялъ не полякъ, по русскій; шла молва, что стрѣлявшій дворянинъ-помѣщикъ, что это онъ отмстить хотѣлъ царю за волю, которая и безъ того совсѣмъ испорчена дворянами. Вотъ какъ понялъ народъ выстрѣлъ вездѣ и повсемѣстно; вотъ почему свирѣпѣлъ онъ и готовилъ топоры. Только продажные казенные публицисты, да жалкіе, тупоумные писаки и ораторы, неспособные понимать смысла совершающихся фактовъ, могли придать взрыву народнаго чувства казенный и пошлый характеръ съ примѣсью той приторной и рутинной сентиментальности, которою отличаются россійскіе селяне въ жалкихъ издѣльяхъ жалкой и почти невозможной въ настоящее время литературы. Нуженъ громадный запасъ безсовѣстности или идіотизма, чтобы народное движеніе послѣ Апрѣля рѣшиться объяснять тѣми-же мотивами, которые управляли неистовой толпою пошлыхъ, низкопоклонныхъ холоповъ, прогонявшихъ со сцены поляковъ, пѣвшихъ „боже царя храни“ и на колѣнахъ молившихся за царя и его спасителя Комисарова.

Нѣтъ, народнымъ движеніемъ управляло не холопское чувство вѣрноподданнической преданности. Эта преданность, крайне спорная и сомнительная, является результатомъ вѣковаго рабства и того безвыходнаго, глубокаго невѣжества, въ которое погруженъ народъ. Само правительство слишкомъ хорошо понимаетъ это; отсюда его безпощадныя преслѣдованія тѣхъ людей, которые устроивають народныя школы и учатъ народъ не краткому катехизису и псалтырю, но предметамъ полезнымъ и развивающимъ; отсюда его система держать народъ въ томъ-же вѣковомъ невѣжествѣ. Народъ дѣйствительно преданъ Александру II, но не потому только, что онъ царь, а потому, что Александръ II въ его глазахъ — его освободитель, милостивецъ и защитникъ. Во всѣхъ бѣдахъ и скорбяхъ народныхъ виноватъ не царь, а его совѣтники — дворяне. Со дня изданія перваго манифеста о „волѣ“, пошли въ народѣ толки, перешедшіе въ народную вѣру, что дворяне сбиваютъ царя, не даютъ ему дѣлать того, что онъ хочетъ сдѣлать, портятъ волю. Послѣ манифеста 19 февраля и изданія „Положеній“, это мнѣніе еще болѣе утвердилось. Народъ былъ убѣжденъ, что данная воля „подложная^ дворянская“, что помѣщика обманываютъ мужиковъ и хотятъ вновь закабалить ихъ, что скоро царь пришлетъ „настоящую, вольную волю“, въ силу которой вся земля будетъ мужицкая, а не барская. Это несчастное заблужденіе, эта несчастная вѣра въ царя, котораго обманываютъ, „обходятъ“, который самъ по себѣ не можетъ рѣшиться на такую вопіющую несправедливость, какою былъ манифестъ 19 февраля и „Положенія“, дорого стали народу. Крестьяне отказывались служить помѣщикамъ, подписывать уставныя грамоты и во всѣхъ концахъ Россіи потекла кровь этихъ беззащитныхъ, безоружныхъ и несмысленныхъ людей. Дикіе сатрапы стрѣляли, рѣзали и засѣкали несчастный народъ, который послѣ всѣхъ уроковъ еще не опамятовался и въ массѣ остался при томъ-же наивномъ убѣжденіи, что царя „обошли“, что не онъ самъ, а помѣщики испортили волю. И до сихъ поръ онъ вѣритъ въ иную, настоящую волю, какъ евреи въ пришествіе Мессіи.

Всѣ крестьяне были несомнѣнно убѣждены, что выстрѣлъ сдѣлалъ помѣщикъ изъ мести и желанія послѣ смерти царя окончательно испортить волю и опять воротить крѣпостное право. Народное движеніе было движеніемъ чисто демократическимъ, враждебнымъ дворянству и всему тому, что носитъ на себѣ печать барства и аристократизма. Смерть Александра II была бы сигналомъ къ избіенію помѣщиковъ и Каракозовъ очень хорошо понималъ это. Глубокое убѣжденіе, что при жизни настоящаго государя невозможно ни какое народное движеніе противъ правительства, и привело его къ сознанію необходимости смерти Александра II: онъ, помимо „ада“ и всякихъ разсужденій о всемірныхъ революціонныхъ комитетахъ, рѣшилъ убить лицемѣрнаго царя, задерживающаго народную жизнь, давящаго народныя силы, и тогда уже никакая земная сила, кромѣ смерти, не могла остановить его.

Наконецъ оффиціальнымъ путемъ стало извѣстно, что онъ русскій, не смотря на клятвенныя завѣренія Московскихъ Вѣдомостей, что онъ „не можетъ быть русскимъ“. Въ телеграммѣ говорилось, что онъ проповѣдывалъ крайнія ученія соціализма. Тогда накипѣвшая злоба, злоба самая гнусная и презрѣнная, злоба на все молодое, свѣжее и здоровое нашла себѣ достаточное оправданіе. Тутъ уже не однѣ Московскія Вѣдомости съ своими единомышленниками отличались, нѣтъ, всѣ маски, всякія „стыдливыя покровы“ были сброшены — и передъ нами, во всей ихъ омерзительной наготѣ, предстали и эти прежніе либералишки, и эти скромные Молчалины, не рѣшавшіеся „свое сужденіе имѣть“, и эти втихомолку ярившіеся мужи, до сои поры весьма нерѣшительно поддакивавшіе Моск. Вѣдомостямъ. Правительство также перепало стѣсняться и тѣ начала, которыя оно проводило подъ сурдинкой, въ секретныхъ предписаніяхъ къ разнымъ предержащимъ властямъ, въ постоянномъ гоненіи и угнетеніи прессы, въ постоянномъ преслѣдованіи просвѣщенія и всего того, что могло бы вывести народъ изъ его вѣковаго отупѣнія, оно высказало теперь смѣло, открыто, не краснѣя и торжественно, оффиціально призвало ихъ исходной точкой своей системы въ знаменитомъ рескриптѣ отъ 13 Мая на имя предсѣдателя совѣта министровъ и впослѣдствіи предсѣдателя Верховнаго Уголовнаго Суда, кн. Гагарина. Все что прежде пряталось отъ дневнаго свѣта и боялось высказаться открыто и обнаружить свои истинныя чувства, вмигъ зашевелилось. Наружу всплыла вся грязь и типа, „откупорились всѣ стклянки“, помойныя ямы и зловонныя клоаки. Величались и хвастались тѣми убѣжденіями, которыхъ прежде стыдились, гнушались, презирали и боялись паче позорнаго клейма. Обнаружилась вся та нравственная порча, все то дикое невѣжество, кровожадное, необузданное, которое никогда не доходило до такихъ неистовствъ въ самый разгулъ польской революціи.

Къ стаѣ „единомышленниковъ“ Муравьева и Каткова присоединились студенты московскаго университета, того самаго, въ которомъ учились Каракозовъ, Юрасовъ, Ермоловъ, Странденъ и другіе. Хожденіе къ Иверской, пѣніе подъ окнами Каткова, слишкомъ извѣстныя безобразія а говорить объ нихъ снова я считаю совершенно излишнимъ. Но вотъ новый, характерный фактъ. Студентъ С. замѣтилъ въ отхожемъ мѣстѣ, что оно — единственное приличное мѣсто для совершенія тѣхъ безобразій, которыя позволяли себѣ студенты (эти достойные юноши сбивали шапки со встрѣчныхъ): Двое изъ присутствовавшихъ при этомъ студентовъ изъ породы „аристократовъ“ (къ моему искреннему сожалѣнію я забылъ ихъ фамиліи и потому прошу сообщить ихъ, кто знаетъ) немедленно отправились съ доносомъ къ инспектору даже нѣсколько исказили текстъ фразы съ понятною цѣлью. Камеръ-юнкеръ, бывшій адъютантъ, И. И. Красовскій, просилъ ихъ оставить „эти пустяки“. Къ тому-же, убѣждалъ онъ своихъ питомцевъ, что С. кончаетъ курсъ, держитъ экзамены, подобное дѣло можетъ повредить его карьерѣ. Но этого-то собственно и добивались ученики Паршева, ибо преступленіе влечетъ за собою наказаніе. Они настояли, чтобы дѣло пошло формальнымъ порядкомъ. С. засадили въ часть, таскала на допросы, по черезъ мѣсяцъ, московская слѣдственная комиссія въ лицѣ гг. Беринга, Позняка и Воейкова, оправдала то, чего не могли оправдать студенты юридическаго факультета московскаго университета!..

Трезвымъ студентамъ не уступали пьяные офицеры, сапожники, купчики. Въ трактирѣ Саратовъ, офицеръ едва не изрубилъ нѣмца, который глубокомысленно замѣтилъ, что радоваться можно и даже должно, по зачѣмъ-же безобразничать; тамъ двое приличныхъ джентельменовъ (ужь не студенты-ли?) нигилистку прибили, а синіе очки разбили; тамъ пьяная толпа, несшая на палкѣ портретъ Комисарова, помяла бока господина, неснявшаго шайку (видимое подражаніе трезвымъ студентамъ), а другаго, отказавшагося купить портретъ Комисарова съ супругой, арестовали. Веселое было время!

На площадяхъ и у всѣхъ, такъ называемыхъ воротъ (пречистенскихъ, никитскихъ и пр.), служились молебны. Ихъ устроивали мѣстные торговцы. Для этого на скоро сколачивалась эстрада ч нѣчто въ родѣ деревяннаго балагана, открытаго съ одной стороны; приглашались трубачи, иверская и духовенство. Собирались толпы зѣвакъ и народъ (онъ скоро охладѣлъ) принималъ участіе въ качествѣ простаго зрителя любопытнаго, но совершенно равнодушнаго и безразличнаго къ смыслу торжества. Впослѣдствіи онъ даже почти не кричалъ ура, въ силу чего расхаживали въ толпѣ бутари и внушали патріотическія чувства кулаками — а также и религіозныя. Кто не становился на колѣни, того влекли въ сибирку и толпа преклоняла колѣни въ грязь, въ лужи и въ мокрый снѣгъ. Но окончаніи молебна трубачи трубили „боже царя храни“, иверская садилась въ карету и уѣзжала на промыслъ, а хоръ мальчишекъ съ акомпаниментами бутарей, что есть мочи голосилъ ура, но по большей части слышалось уля, такъ какъ кричали почти исключительно ребятишки отъ 5 до 14 лѣтъ включительно. Пьянство было повальное. Пили и шампанское, и сивуху; поили народъ и на красной площади, и на тверской, гдѣ въ 1861 г онъ билъ студентовъ. Онъ пилъ, кричалъ ура и толпами бѣжалъ, чтобы выпить на даровщинку и поглазѣть, но о „восторгѣ патріотическомъ“ и помину не было! Вотъ очень характеристичный случай. Идетъ пьяный мужикъ, пѣсню поетъ (тогда въ часть не брали, и народъ таки потѣшился надъ однимъ рьянымъ квартальнымъ, поставленнымъ въ невозможность дать въ зубы и повлечь въ сибирку). „Эхъ, ты, мужланъ, нализался въ такой день“, замѣтилъ ему сѣдовласый, пузатый купецъ. „Нализался! а какъ не нализаться то. Мы этакого то дня, подика-съ, съ самой коронаціи ждали“. Это мы собственными ушами слышали.

Во главѣ этого движенія шли, конечно, московскіе сросшіеся публицисты. Каждый No. Московскихъ Вѣдомостей заключалъ въ себѣ новый доносъ. Не было статейки въ этой полицейской газетѣ, которая бы не содержала въ себѣ какого нибудь намека, указанія. Имъ мало было нигилистовъ, Современника, Жуковскаго etc., они доносили на семинаріи, школы, Губернскія Вѣдомости, они съ ужасомъ указывали правительству, что люди, много лѣтъ „упражнявшіеся“ въ нигилистическихъ журналахъ, занимаютъ мѣста управляющихъ палатъ, т. е. Салтыковъ (въ Пензѣ предс. казенной палаты) и Уньковскій (въ Твери предс. контрольной палаты). Въ своемъ преслѣдованіи нигилизма и нигилистовъ Моск. Вѣдомости дошли до потери всякаго смысла, до смѣшнаго, до уродливаго. Ношеніе длинныхъ волосъ или синихъ очковъ, было поступкомъ, съ точки зрѣнія Каткова, близко граничащимъ съ дѣломъ государственной измѣны. Сударыня, вы острижены, у васъ нѣтъ кринолина, берегитесь. Стриженые волосы и отсутствіе кринолина суть несомнѣнные признаки нигилистки. А что такое нигилизмъ? Нигилизмъ есть государственная измѣна. Значитъ, умозаключали Моск. Вѣдомости, стриженые волосы и отсутствіе кринолина государственная измѣна. Вездѣ и во всемъ, въ статьяхъ Мазала и въ синихъ очкахъ, въ „вопросѣ молодаго поколѣнія“ и въ отсутствіи кринолина, глубокомысленному и проницательному публицисту мерещились признаки подземной интриги, адской махинаціи. Московская полиція не отставала отъ своего вождя. Муравьевъ, въ Петербургѣ выдавалъ нигилисткамъ желтые билеты, Араповъ въ Москвѣ разослалъ по частямъ циркуляръ, видимо составленный редакціей Моск. Вѣдомостей и начинавшійся словами: „Такъ какъ среда, взрослившая въ своей средѣ Каракозова, заклеймила себя въ глазахъ общества — (бойкое перо! сей часъ видно кому принадлежитъ), между тѣмъ на бульварахъ и на улицахъ встрѣчаются личности, осмѣливающіяся носить костюмъ, присвоенный сказаной средѣ, то предписывается г. частному такой-то части обязать подпиской всѣхъ нигилистокъ, живущихъ въ его участкѣ, не стричь волосъ, носить шиньоны и кринолины и не носить синихъ очковъ и маленькихъ круглыхъ шляпокъ. Буде-же нигилистка откажется дать требуемую подписку, или-же давши оную, будетъ продолжать стричь волосы, носить очки, круглую шляпку и не носить кринолинъ, то выслать ее административнымъ порядкомъ изъ Москвы въ теченіи 24 часовъ. Всѣмъ членамъ полиціи вмѣняется встрѣчную нигилистку брать въ часть для отобранія подписки, буде-же оная окажетъ сопротивленіе — высылать изъ Москвы“. Если я, кромѣ первой фразы, не буквально передалъ этотъ циркуляръ, то смыслъ его переданъ мною съ буквальной точностью — ручаюсь въ томъ. Въ большое затрудненіе ставили частныхъ эти круглыя шляпки. Какія именно? рисунка не было приложено при циркулярѣ, а круглыя шляпки были въ модѣ, ихъ носили всѣ, ихъ носили полицейскія дамы и дѣвицы.

Чтобы окончательно уронить нигилизмъ въ глазахъ общества, московская полиція измыслила слѣдующую мѣру: Однажды (недѣли черезъ двѣ послѣ выстрѣла) на Тверскомъ бульварѣ появился полицейскій, изображавшій нигилиста. Видъ онъ имѣлъ самый необузданный, по рецепту г. Клюшникова. Волосы всклокоченные, косматые, длинные, костюмъ какой-то чудовищный, невозможный, шляпа необычайнаго вида и величины; въ рукѣ толстая, сучковатая дубина, а на глазахъ и на лбу нѣсколько паръ синихъ очковъ, разнообразной формы и величины. Ходилъ онъ по бульвару, окруженный толпою мальчишекъ, и зычнымъ голосомъ кричалъ самыя пошлыя нелѣпицы, самыя глупыя выходки, между прочимъ: „я нигилистъ! я соціалистъ! я другъ Каракозова!“ И это на бульварѣ, полномъ публики, явной и тайной полиціи, передъ окнами оберъ-полицмейстерской квартиры. Не правда-ли, остро?

Да, это была такая лубочная и грубая продѣлка, что самая полиція рѣшилась черезъ три дня убрать этого нигилиста.

По части изобрѣтательности московская полиція пасовала передъ петербургскою и должна была подражать ей, дѣлать то, что уже было сдѣлано въ Петербургѣ, на пр. вмѣнить въ обязанность публичнымъ женщинамъ остричь волосы, надѣть синіе очки, словомъ сказать, преобразоваться въ „нигилистокъ“.

ГЛАВА IV. Дѣйствія Муравьевской слѣдственной комиссіи. — Ермоловъ, Мотковъ и прочіе „чистосердечно-кающіеся“. — Большинство вынуждено подтвердить нѣкоторыя изъ ихъ показаній. — Муравьевъ заканчиваетъ слѣдствіе надъ „главными преступниками“ и передаетъ его верховному уголовному суду. — Приговоръ Муравьева. — Князь П. И. Гагаринъ и образъ его дѣйствій.

Что же дѣлала верховная слѣдственная комиссія подъ предсѣдательствомъ знаменитаго палача? До сихъ поръ мы видѣли только ея неудачные опыты надъ Каракозовымъ; по мы уже знаемъ, что „слѣпой“ случай навелъ се на слѣды людей, близкихъ Каракозову, и предать въ ея руки ту „среду, по выраженію полицейскихъ публицистовъ, изъ которой вышелъ преступникъ“. Эти люди съ первой же половины Апрѣля томились въ Петропавловскихъ казематахъ, окруженные широкою рѣкой, крѣпкими стѣнами и стражей вѣрною. Муравьевъ накинулся на нихъ со всею яростью и неукротимостью своего звѣрскаго характера. На допросахъ онъ, по русской пословицѣ, „и рвалъ, и металъ“, по если его дикія, солдатско-кабачныя ругательства, угрозы пытать, всѣ жилы повытянуть, всѣ составы переломать, на медленномъ огнѣ живьемъ изжарить; если оставленія безъ пищи или на одномъ хлѣбѣ и водѣ цѣлыя недѣли и другія подобныя мѣры не могли запутать такихъ людей, каковы, напримѣръ, Юрасовъ или Страндесъ, то нашлись натуры слабыя, робкія, ничтожныя, не могшія вынести перваго столкновенія съ суровою дѣйствительностью крѣпости, допроса и цѣлаго ряда все возможныхъ пытокъ. Первымъ былъ Ермоловъ. Онъ упалъ духомъ до поразительной степени, въ немъ исчезъ всякій слѣдъ энергіи и та рѣшимость, которая обманывала прежде многихъ не дальнозоркихъ и довѣрчивыхъ людей. Онъ сдѣлался жалокъ и буквально превратился въ мокрую тряпку, изъ которой слѣдователь могъ выжимать все, что ему было нужно. Добившись нѣкоторыхъ показаній отъ Ишутина и полнаго раскаянья отъ Ермолова, комиссія получила возможность дѣйствовать не ощупью, не на уголъ, но по опредѣленному и довольно ловко задуманному плану. Впрочемъ этотъ планъ не отличался ни оригинальностью, ни новизной или особеннымъ остроуміемъ замысла, ни даже искуснымъ исполненіемъ (о послѣднемъ мы судимъ по результатамъ). Онъ состоялъ въ спутываньи, въ обманѣ, поддѣлкѣ показаній, въ недаваніи очныхъ ставокъ, въ застращиваньи. Напримѣръ, А. въ сильномъ подозрѣніи; наконецъ комиссіи удается получить отъ Б. два, три показанія на А. Тогда ему объявляютъ, что Б. его обвиняетъ въ томъ-то; перечисляютъ всѣ обвиненія и подозрѣнія, какія только имѣются; говорятъ, что показываетъ на васъ Б. и подтверждаютъ такіе то. А. или сознается, или же не вѣритъ и требуетъ очной ставки. Ему обыкновенно отвѣчаютъ, что Б. на допросѣ, но читаютъ его показанія и подпись показываютъ, послѣ чего А., по большей части, кое-что признаетъ, кое-что отрицаетъ; его разъясненія очень часто даютъ пищу для обвиненія новыхъ лицъ или для усиленія вины старыхъ; больше же всего получается матеріала противъ Б., котораго слѣдователь съумѣлъ выставить доносчикомъ. Такимъ образомъ ростетъ и строится грозная батарея обвиненій, наговоровъ, уликъ; сѣти запутываются все гуще и непроницаемѣе и бьется въ нихъ цѣлый рой мухъ и мошекъ, возведенныхъ въ званіе „государственныхъ преступниковъ“. Я не стану перечислять всѣхъ хитростей и уловокъ этой гнусной, шулерской игры, гдѣ ставкою были десятки человѣческихъ жизней, такъ какъ читателю, я надѣюсь, уже достаточно ясенъ ея смыслъ. Подробное перечисленіе всѣхъ этихъ передергиваній и подтасовокъ повело бы насъ слишкомъ далеко. Результатомъ ихъ было между прочимъ то, что Ишутинъ заподозрилъ Худякова и взвелъ на него много тяжкихъ обвиненій. Однако Худяковъ, несмотря ни на какія истязанія и жандармскіе кулаки, не далъ выпытываемыхъ признаній.