За право! (Беренштам) — ДО

За право! (Изъ наблюденій адвоката).

Я рѣшилъ сдѣлаться адвокатомъ бѣднаго, трудящагося населенія и поселился въ Фабричной Слободѣ. Въ ней проживало тысячъ сорокъ рабочихъ, нѣсколько сотенъ интеллигенціи, до двадцати врачей, но, какъ это ни странно, не было ни одного адвоката.

Когда мы живемъ въ городѣ, мы часто годами не знаемъ, кто нашъ сосѣдъ по лѣстницѣ, не видимъ его. Въ рабочей слободѣ — другое дѣло. Здѣсь всѣ присмотрѣлись другъ къ другу, жизнь въ свободное отъ работы время проходитъ въ трактирахъ, гдѣ такъ легко знакомятся, такъ легко изливаютъ душу даже постороннимъ. Будничные интересы рабочихъ, благодаря однообразію труда и постоянному нахожденію въ заводахъ или фабрикахъ — сужены, почему новостей мало, и одинъ фактъ появленія въ слободѣ новаго интеллигентнаго человѣка, тѣмъ болѣе адвоката, — неистощимая тема для общихъ разговоровъ. Постоянное общество товарищей, близость къ городу (а отъ Слободы до города было всего лишь полчаса ѣзды на паровомъ трамваѣ) дѣлаютъ рабочаго въ массѣ несравненно обтертѣе, сознательнѣе крестьянина. И потому рабочій легче находитъ дорогу къ повѣренному, защитнику… А тутъ еще интеллигенція, сочувствующая горестямъ рабочихъ, едва узнавъ о появленіи рабочаго адвоката, торопится направлять къ нему нуждающихся въ помощи. Вотъ почему достаточно было поселиться въ слободѣ, какъ, послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ работы, во мнѣ уже повалилъ народъ…

За пять лѣтъ у меня накопились разныя наблюденія изъ жизни заводскихъ и фабричныхъ рабочихъ. Къ сожалѣнію, нѣкоторые изъ набросковъ, затрагивающихъ самые жгучіе вопросы рабочей жизни, не могутъ быть по разнымъ причинамъ напечатаны въ настоящее время. Полагаю, однако, что и предлагаемые очерки не лишены интереса: жизнь рабочихъ очень мало извѣстна, а ее такъ нужно знать.

Привести замѣтки въ систему у меня нѣтъ умѣнія, поэтому онѣ идутъ необработанными въ томъ порядкѣ, какъ писались.

I. Варфоломѣй Хахинъ.

Варфоломѣй Хахинъ былъ моимъ первымъ кліентомъ. Можетъ быть, поэтому въ своихъ воспоминаніяхъ я сохранилъ къ нему даже нѣжное чувство. Это былъ маленькій человѣкъ, коренастый, съ большой головой, заросшей черными съ просѣдью волосами, съ плутовскимъ лицомъ. Онъ сразу же, повидимому, понялъ свое привилегированное положеніе «перваго» кліента у молодого адвоката и зачастилъ ко мнѣ каждый день. Варфоломѣй Хахинъ былъ необычайно развязенъ со мною и обращался не только за панибрата, но и какъ учитель. У него было серьезное увѣчье лѣвой руки, полученное имъ на заводѣ лѣтъ восемь назадъ и выбившее его изъ колеи. Изъ больницы Хахинъ былъ выпущенъ еще съ перевязанной рукой… Не будучи въ состояніи работать, онъ началъ просить милостыню. Его сразу же арестовали, доставили въ Николаевскій Комитетъ для разбора нищихъ, а паспортъ подшили къ дѣлу. И хотя Хахина не выслали на родину, но отдали на судъ къ мировому, послѣдній задержалъ паспортъ Хахина, т. е. сдѣлалъ то, что обыкновенно дѣлаютъ мировые судьи, забывая о человѣкѣ. Мѣсяца два-три ждалъ Варфоломѣй суда. Безъ паспорта онъ окончательно потерялъ возможность работать и опустился… Ухватившись за меня, онъ непрерывно искалъ доказательствъ увѣчья. Одѣтъ Хахинъ былъ въ рубище, ночевалъ въ ночлежномъ домѣ, нигдѣ не работалъ; когда, однажды, я спросилъ его, чѣмъ онъ добываетъ себѣ кусокъ хлѣба, Хахинъ весело разсмѣялся.

— Меня тутъ на тракту всѣ знаютъ, всѣ купцы цѣнятъ, уважаютъ, — заявилъ онъ. — Подойду я къ ларю и стою, стою и облизываюсь да только молчу. Вотъ купецъ и начинаетъ: «Голубчикъ, Хахинъ, не стой, Христа ради, здѣсь, уйди!» — Чего такъ? — полнокровно отвѣчаю я. — «Не томи мою душу, уйди подальше отъ грѣха: поговорить ни съ кѣмъ изъ-за тебя не могу, не рѣшаюсь»… — А что дашь за то что уйду? Яблоко дашь? — «Дамъ». И вотъ мы поторгуемся, поторгуемся, и, глядишь, онъ отпуститъ мнѣ, кромѣ яблока, и баранковъ, и колбасы, а иногда и папиросъ еще поднесетъ… Такъ и кормлюсь.

— Чего жъ васъ такъ купцы уважаютъ?

— Чего?! — переспросилъ меня Хахинъ съ удивленіемъ и покровительственно. — А боятся, чтобы я «не взялъ чего на шушу».

— Какъ?

— Этакъ, по благородному, потихоньку… «Егоръ съ того свѣта» научилъ ихъ: не давали такъ, онъ все больше и «бралъ на халтай»… И все сходило. Отсидитъ въ «притворительномъ домѣ» и снова: свидѣтелёвъ не было, умѣлъ обойти.

— Что же это за халтай?

— А это — изъ рукъ въ руки: схватилъ и убѣгай!.. Да бѣда случилась: «Егоръ съ того свѣта» «погладилъ» трактирщика; дѣло заварили, — по сей часъ сидитъ…

— Ну, а вы какъ?

— Я смирной, отговорю даже… Вы и не знаете. Разъ вы ночью въ городъ шли: помните, осенью, подъ Покровъ… А мы трое въ ночлежный опоздали и за амбаромъ ночевали… Идете вы одинъ по мосткамъ и пѣсню еще напѣваете. Вотъ «Павлушка-сѣдло» и говоритъ Василію Ивановичу: «Должно веселъ — деньги есть». — Я васъ сразу не узналъ, а все-таки заступился: охота вамъ, окаянные, людей по ночамъ безпокоить?.. Анъ приглядываюсь, а это — вы… Тутъ я ихъ, подлецовъ, даже выругалъ по настоящему… Какъ же можно: съ нашего же адвоката и пальто на халтай брать?.. Примѣты ваши приказалъ запомнить. Можете хоть пьянымъ идти, не тронутъ!

На этотъ разъ уже зимою, Хахинъ пришелъ ко мнѣ и застрялъ. Онъ очень удобно усѣлся въ пріемной, уступилъ всѣмъ очередь и по тому, какъ онъ началъ потягиваться, зѣвать, я понялъ, что онъ имѣетъ тайное намѣреніе остаться у меня чуть не на всю ночь. Желая поскорѣе освободиться отъ него (въ это время онъ уже былъ единственнымъ посѣтителемъ), я прямо приступилъ къ дѣлу.

— Вы чего, Хахинъ?

— Холодно на дворѣ, Владиміръ Аверьяновичъ, — одежа худая стала… хорошо бы платьице.!.

Я подумалъ и вспомнилъ, что у меня въ шкафу виситъ старый студенческій сюртукъ, отслужившій уже свою службу. Я подарилъ его Хахину… На радостяхъ онъ тутъ же сбросилъ свой изодранный пиджакъ и надѣлъ новое облаченіе. Я не узналъ Варфоломѣя Хахина. При своей полной достоинства осанкѣ онъ сдѣлался очень похожимъ на любого изъ сторожей мирового судьи. Только полы сюртука, повисшаго на немъ довольно свободно, достигали до земли. Но особую радость Хахину, повидимому, доставляли блестящія съ орлами пуговицы. Онъ повернулся предо мною и многозначительно произнесъ: — Енералъ!..

Хахинъ ушелъ. На другой же день онъ снова былъ у меня и съ нетерпѣніемъ показывалъ, что ждетъ — не дождется очереди. На сюртукѣ его не было ни одной мѣдной пуговицы и, вмѣсто ихъ, красовались какія-то двѣ большія дамскія сѣрыя.

— Ну, что?

— Бѣда, Владиміръ Аверьяновичъ, — живо заговорилъ онъ, войдя въ кабинетъ, — вчера, думалъ я, пропадать мнѣ отъ этого «дипломата». — Хахинъ показалъ на сюртукъ. — Первое пришелъ въ ночлежный, въ очередь стать не поспѣлъ, — кругомъ свистъ подняли: Хахинъ «въ кадеты» поступилъ… въ сыщики значитъ!.. Подарено мнѣ, говорю, знакомый человѣкъ подарилъ — никто не вѣритъ!.. Услыхала смотрителька, выглянула и руками всплеснула, позвала «самого». — Смотри, говоритъ, анафема Варфоломѣй какого-то барина обобралъ. — Позвалъ меня смотритель и сталъ ругать: сначала нѣжностью хотѣлъ взять: «ты, сукинъ сынъ», говоритъ, «сознайся, какого студента обчистилъ, совѣсти въ тебѣ нѣтъ, кого вздумалъ обижать»… Я и говорю — знакомый человѣчекъ одинъ подарилъ… Тутъ онъ и началъ на меня наступать — повели въ участокъ… Элъ, мать чесна!.. Самъ дежурный, ѣдятъ его мули, вышелъ съ кулаками. — Да тебя, говоритъ, Варфоломѣй, и узнать нельзя, ну-ка признавайся, а нѣтъ, такъ узнаешь каменную постель. — Счастье тутъ меня выручило. Вспомнилъ я, что вы письмо мнѣ разъ писали, форменное и печатка синяя съ боку стоитъ. Я и вынулъ его, показавъ. — Вотъ кто мнѣ подарилъ, письма пишетъ — мой защитникъ. Посмотрѣли и отпустили. — Ты-бы, говорятъ, отъ него сразу-бы запиской запасся, что тебѣ подарилъ. И намъ бы и тебѣ спокойнѣе… — А на утро — снова бѣда. Вышелъ я на улицу, всякій останавливаетъ. — Хахинъ, гдѣ укралъ? — никто не вѣритъ, пальцами показываютъ… Пришелъ я въ портерную и упросилъ дать эти двѣ бляхи замѣсто енеральскихъ… — И Хахинъ ударилъ рукою по пуговицамъ. — Теперь посвободнѣе. Только нельзя ли будетъ на самомъ «дипломатѣ» вашу печатку поставить и надписать, что мнѣ подарили, а то какъ бы не поссориться съ полиціей…

Дѣлать нечего: Хахинъ снялъ сюртукъ, и я выставилъ на бѣлой подкладкѣ рукава, свой штемпель, надписавъ, что сюртукъ этотъ мною подаренъ навсегда Варфоломѣю Хахину, чему препятствій не чинить… руку приложилъ и т. д.

Странно порвались мои отношенія съ Хахинымъ. Когда, наконецъ, доказательства увѣчья имъ были собраны, я далъ Хахину бланкъ довѣренности и 1 р. 80 в. на засвидѣтельствованіе ея у нотаріуса. Получивъ ихъ, онъ исчезъ и довѣренности не принесъ. Потомъ я случайно узналъ, что, со своими уже собранными доказательствами вполнѣ возможнаго иска, онъ побывалъ у нѣсколькихъ моихъ товарищей и со всѣхъ ихъ получилъ деньги на довѣренность. Такъ тянулось-бы долго, но одинъ изъ присяжныхъ повѣренныхъ далъ Хахину, вмѣсто денегъ, карточку въ нотаріусу съ просьбой засвидѣтельствовать довѣренность за его счетъ, Хахину это не понравилось, и онъ сталъ настойчиво просить, вмѣсто карточки, дать рубль восемь гривенъ деньгами. Присяжной повѣренный понялъ, въ чемъ дѣло, и попросилъ его удалиться, пригрозивъ всякими ужасами.

Какъ-то, идя по улицѣ, я встрѣтилъ Хахина. Отъ моего сюртука на немъ ничего уже не осталось, а висѣли прежнія лохмотья. Увидя меня, онъ быстро перебѣжалъ на мою сторону улицы и весело, улыбаясь во весь ротъ, какъ ни въ чемъ не бывало, поздоровался: — Мое почтеніе, Владиміръ Аверьяновичъ! Ваше здоровьице!

Онъ привѣтливо кивнулъ мнѣ головой и побѣжалъ снова къ ларю…

II. Математика.

Маленькій, забитый человѣкъ сидитъ у меня, смотритъ на свою руку и плачетъ. Ткацкимъ станкомъ у него оторвало… только мизинецъ.

Съ точки зрѣнія адвоката, «увѣчника», это такая пустяковина, что изъ-за нея не стоитъ и начинать судебную волокиту…

Я не шучу… Вѣдь и у нашего брата вырабатывается «спеціальная» точка зрѣнія, вырабатывается особенная расцѣнка человѣческихъ костей и кусковъ мяса. Вѣроятно, то-же [конечно, до извѣстной степени!] бываетъ съ врачами дѣйствующей арміи. Въ лазаретъ Краснаго Креста несутъ и несутъ солдатъ съ оторванными руками, ногами, съ прострѣленными глазами, разможженными головами, несутъ даже трупы, обезображенные, исковерканные трупы — и вдругъ приходитъ солдатикъ съ отсѣченнымъ мизинцемъ, глядитъ только на свою ладонь и плачетъ, не замѣчая лежащихъ передъ нимъ кровавыхъ, оборванныхъ туловищъ. Кругомъ такія ужасныя раны… Нѣтъ, съ мизинцами здѣсь некогда возиться врачу… И намъ тоже некогда возиться съ мизинцами, и наша помощь нужна настоящимъ калѣкамъ, нужна этой безконечной вереницѣ калѣкъ… Но, увы, на «увѣчниковъ-адвокатовъ» дѣйствуетъ еще одно маленькое обстоятельство: за оторванный мизинецъ можно выхлопотать рабочему отъ трехъ до пяти рублей въ мѣсяцъ, значитъ о гонорарѣ не можетъ быть и рѣчи…

Но, такъ или иначе, а Мононовъ сидитъ у меня и горько плачетъ, а блѣдное лицо его нервно передергивается…

Мононовъ служилъ на крупной прядильной фабрикѣ Азбуковскаго товарищества. У нихъ всѣ рабочіе чистили и чистятъ машины на ходу. Чистилъ также онъ и попалъ рукой въ шестерню; ему и оторвало палецъ…

Я беру у Мононова разсчетную книжку и читаю ему одинъ изъ параграфовъ правилъ внутренняго распорядка, въ которомъ говорится, что рабочимъ прядильни строго запрещается чистить машины въ ходу: за это даже взыскивается рублевый штрафъ!

— Вотъ видите, вы сами виноваты, — говорю я Мононову, — вѣдь вамъ запрещено чистить машины въ ходу, а вы чистили. На другихъ не ссылайтесь… Мало ли что другіе дѣлаютъ… Если всѣ станутъ бросаться въ колодезь, развѣ и вы поэтому броситесь?

— У насъ не только въ книжкахъ было пропечатано запрещеніе, и на стѣнахъ для блезиру объявленія висѣли, будто нельзя въ ходу чистить… А сами приказывали…

— Не можетъ быть, кто можетъ вамъ приказывать!?

— Подмастерья!

— Какіе пустяки! Вѣдь вамъ грозитъ такая страшная опасность: всю вашу руку можетъ втянуть, измять, искалѣчить! Вы еще счастливо отдѣлались. Чистка машинъ въ ходу запрещена и обязательнымъ постановленіемъ губернскаго присутствія. Зачѣмъ слушаться нелѣпыхъ приказаній. Почему вы не пошли жаловаться на это въ директору? Вѣдь вы же люди съ головами на плечахъ?!.

— Подмастерья говорятъ, что нельзя время терять…

— Мало ли что, вы остановите и чистите, вѣдь васъ за это не штрафуютъ?

— Нѣтъ, про штрафы не слыхалъ… На жалобы вниманія не обращаютъ… Просто разсчетъ записываютъ… Слушайся и не жалуйся… Отработалъ двѣ недѣли и баста… Ищи тогда работу, голодай!..

— Но отчего-же вы не заявили объ этомъ фабричному инспектору?

— Какъ оторвало палецъ, заявилъ. Онъ пріѣзжалъ на фабрику, допрашивалъ… Все вывѣдывалъ, былъ ли когда случай, что штрафовали рабочихъ за чистку въ ходу, какъ сказано въ книжкѣ… Никогда такихъ случаевъ не бывало… Потомъ въ конторѣ онъ что-то вычитывалъ управляющему… Инспектора можно свидѣтелемъ поставить… Всѣ говорятъ, онѣ честный человѣкъ…

— Сколько у васъ, Мононовъ, въ прядильнѣ такихъ, какъ вы, рабочихъ?

— Болѣе двухъ тысячъ.

— Но скольку станковъ на каждаго?

— По два.

— А сколько времени нужно на чистку, если ихъ остановить?

— Полчаса…

Я вспомнилъ объяснительную записку министра финансовъ къ законопроекту 2-го іюня 1897 года о рабочемъ времени. Въ ней говорилось, что особое совѣщаніе, созванное для выработки законопроекта, признало необходимымъ ввести одиннадцати-часовой рабочій день. Но министерство финансовъ само измѣнило въ этомъ отношеніи законопроектъ, удлинивъ рабочій день еще получасомъ — «на чистку машинъ»… Значитъ, Мононовъ говорилъ правду, что чистка требуетъ не менѣе получаса.

Я взялся за дѣло Мононова и рѣшилъ бороться за него, за его мизинецъ, за мизинцы его товарищей до послѣдней ступени правосудія.

Дѣло пошло своимъ чередомъ… Были допрошены свидѣтели — сосѣди Мононова, разсказавшіе то же, что и онъ… Былъ допрошенъ и фабричный инспекторъ. У меня сохранилась копія протокола съ его показаніемъ, и я привожу его цѣликомъ.

«На вопросы свидѣтель, фабричный инспекторъ X-ой губерніи, И. И. Ивановъ показалъ. По полученіи извѣстія о происшедшемъ несчастномъ случаѣ 12-го марта 1897 года на мануфактурѣ Азбуковскаго Товарищества мною былъ произведенъ осмотръ на мѣстѣ кардной машины за № 25, послужившей причиной поврежденія рабочаго Мононова. Этимъ осмотромъ, въ связи съ опросомъ сосѣднихъ рабочихъ, я былъ приведенъ въ убѣжденію, что рабочіе чистятъ машины, когда онѣ въ ходу, и когда, слѣдовательно, являются опасными при операціи чистки, не смотря на существованіе § въ правилахъ внутренняго распорядка фабрики, возбраняющаго чистить машины, когда онѣ въ ходу. Режимъ, установившійся на фабрикѣ, таковъ, что рабочіе чистятъ исполнительные органы прядильнаго производства, когда таковые въ ходу. Если бы администрація фабрики пожелала бороться противъ такого режима, то несомнѣнно пришла бы въ точному опредѣленію въ правилахъ внутренняго распорядка времени, которое полагается для чистки машинъ по отдѣламъ, пріурочивъ къ тому же времени полную остановку машинъ. Но въ такомъ случаѣ фабрика должна была бы оплачивать рабочимъ эти часы чистки. Это обстоятельство подтверждаетъ мое убѣжденіе въ томъ, что режимъ вышеупомянутый поддерживается администраціей фабрики, хотя въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ, равно и въ случаѣ съ рабочимъ Мононовымъ, нѣтъ возможности фактически доказать, что машины чистятъ по приказанію подмастерьевъ. Фабричный инспекторъ X-ой губерніи И. И. Ивановъ».

Еще было три засѣданія, изъ которыхъ послѣднее «по существу»…

Повѣренный Азбуковскаго Товарищества увѣрялъ, что фабрика не могла поддерживать такого режима, что самая мысль о немъ — полетъ фантазіи фабричнаго инспектора. Свидѣтели всѣ говорятъ неправду: они невѣжественные, темные люди, конечно, просто сочиняютъ, не вѣдая, что творятъ. Если-же Мононову какой-нибудь подмастерье дѣйствительно приказалъ чистить въ ходу, онъ долженъ былъ не медля отправиться въ директору, отстоять свои права на цѣлость костей. А если онъ этого не дѣлалъ, — то вина его, а не фабрики.

Рѣшеніе суда въ окончательной формѣ съ присужденіемъ Мононову трехъ рублей въ мѣсяцъ и съ категорическимъ признаніемъ, что Азбуковское Товарищество заставляло рабочихъ чистить машины въ ходу…

Все это, что такъ волновало тогда, уже прошло и готово исчезнуть изъ памяти, но до сихъ поръ я вижу, какъ живого, Мононова, изнервничавшагося, горько плачущаго о потерѣ своего трехрублеваго пальца.

III. «Аттестатъ!»

Крутелевъ — старикъ лѣтъ шестидесяти. Онъ и не сѣдой, но лицо у него желто-сѣрое, совершенно выцвѣтшее, глаза помутнѣлые; съ дѣтства онъ работалъ на фабрикахъ, на Варваринской же бумагопрядильнѣ ткачемъ — болѣе тридцати лѣтъ. Теперь за старостью и негодностью къ работѣ его уволили. Онъ обошелъ всѣ фабрики, разныя конторы, просясь въ сторожа. Говорятъ: «принеси аттестатъ». Старикъ и спрашиваетъ меня, — нельзя-ли сочинить какое-нибудь прошеніе объ аттестатѣ?

Я написалъ Крутелеву прошеніе къ управляющему Варваринской бумагопрядильной мануфактуры; но старикъ вернулся ни съ чѣмъ.

Размышляя, какъ поступить теперь, я вспомнилъ, что гдѣ-то читалъ объ одномъ циркулярѣ фабричнаго присутствія, предписывающемъ фабрикамъ и заводамъ выдавать рабочимъ, по ихъ просьбѣ, удостовѣреніе о томъ, сколько времени они служили. Поэтому я написалъ прошеніе къ фабричному инспектору, прося потребовать отъ фабрики для Крутелева такое удостовѣреніе.

Снова было отказано и данъ совѣтъ обратиться къ мировому судьѣ. Написалъ и ему, прося вызвать фабричнаго инспектора, въ качествѣ свѣдущаго лица.

Мировой судья назначилъ дѣло къ слушанію. Въ этотъ день я не могъ выйти утромъ на разборъ, но вечеромъ во мнѣ зашелъ радостный Крутелевъ: — Дѣло прикончили миромъ. Фабрика пообѣщала дать аттестатъ. Велѣно придти за нимъ черезъ три дня…

Я успокоился. Прошло недѣли двѣ.

Приходитъ во мнѣ Крутелевъ, разстроенный, взволнованный.

— Куда ни пойду, — говоритъ, — посмотрятъ мой аттестатъ — смѣются, вонъ гонятъ. Я — неграмотный, посмотрите.

На бланкѣ, украшенномъ гербами съ печатями, значилось:

Компанія

Варваринской бумагопрядильной мануфактуры.

(Мѣсто гербоваго двуглаваго орла).

Адресъ для телеграммъ Варваринской прядильнѣ г. X.

|

г. X. 28 января, 1899 г.

Собачья набер. № 84.

Аттестатъ!

| Симъ свидѣтельствуемъ, что Дорофѣй Евдокимовичъ Крутелевъ, запасной ефрейторъ изъ крестьянъ Смоленской губерніи, Сычевскаго уѣзда, Никитинской волости, дер. Карпова, работалъ на нашей фабрикѣ и былъ уволенъ вслѣдствіе того, что испортилъ машину по собственной неосторожности.

Компанія

Варваринской бумагопрядильной мануфактуры.

Директоръ О. О. Гиршфельдъ.

Лучше всего въ этой бумагѣ былъ восклицательный знакъ, — толстый, массивный восклицательный вникъ, выставленный въ заголовкѣ послѣ слова «аттестатъ».

— Понять не могу, — говорилъ, между тѣмъ, старикъ. — Приду въ контору, скажу: аттестатъ имѣю, посмотрятъ въ него, захохочутъ и другихъ еще позовутъ, смѣются кругомъ… Нѣтъ тебѣ мѣста, говорятъ, — ты дуракъ. Да какой же дуракъ, тридцать лѣтъ работалъ… и вдругъ дуракъ. — А вотъ и дуракъ… Думалъ я, думалъ, смотрю аттестатъ форменный, самъ директоръ росписался, такъ точно, какъ въ нашихъ разсчетныхъ книжкахъ роспись его сдѣлана. Только неграмотенъ, прочитать не могу…

Я прочелъ аттестатъ и объяснилъ Крутелеву, въ чемъ дѣло.

— Ну, старикъ, лучше его никому не показывать, а чтобъ по ошибкѣ кому не показали, оставьте его мнѣ на память… Да что, вы дѣйствительно испортили машину?

— Какъ же, какъ же, батюшка, былъ грѣхъ, испортилъ… Тогда у насъ машину чистили на ходу. Я обтиралъ масло. У меня и втянуло «концы» (тряпку изъ обрѣзковъ пряжи) въ станокъ, а какъ — и самъ не замѣтилъ. Около часу станокъ простоялъ, — слесарь починялъ, ну, а потомъ снова пустили. За то, батюшка, на меня штрафу рубль наложили, чуть не разсчитали…

— Какъ такъ, чуть не разсчитали, когда васъ изъ-за этого прогнали?..

— Что вы, послѣ этого я два года работалъ… Это зря прописано, для баловства… Мнѣ мастеръ говоритъ: «носи-ка ты тазы съ пряжей». Я попробовалъ: тяжело — пудовъ пять. — Не могу, говорю, осилить. — Ну, не можешь и не надо, и записалъ разсчетъ. Отработалъ и прогнали… А за года ничего не дали…

И все это старикъ разсказывалъ спокойнымъ, безобиднымъ голосомъ…

«Вѣчное мѣсто»!.. Сколько горя, безпросвѣтной нужды связано съ этими двумя словами.

За всѣ увѣчья надо платить, ибо въ рабочую среду уже проникло сознаніе о возможности полученія вознагражденія за увѣчье. И вотъ нѣкоторые управляющіе и директора изобрѣли «вѣчное мѣсто»…

Всякій рабочій знаетъ, какъ трудно добиться, даже имѣя повѣреннаго, вознагражденія или обезпеченія за увѣчье. Дѣло въ судѣ тянется не менѣе года, а иногда и годами. Способъ для этого въ рукахъ ярыхъ «антиувѣчниковъ» самый простой: они просятъ допросить на мѣстѣ (иногда въ Сибири) выбывшаго свидѣтеля, могущаго подтвердить, что рабочій самъ полѣзъ въ машину на ходу, и все дѣло путешествуетъ за этимъ свидѣтелемъ, котораго не находятъ; еще чаще такіе, «антиувѣчники» подаютъ апелляціонную жалобу въ послѣдній день срока и не вносятъ пошлинъ. И вотъ, объ этомъ судъ дѣлаетъ постановленіе, посылаетъ объявленіе, назначаетъ срокъ, а время тянется… А то заводы даютъ командировки въ другіе далекіе города наиболѣе опаснымъ для нихъ свидѣтелямъ изъ рабочихъ. Ищи ихъ тогда! Трудно увѣчному рабочему выдержать годъ — два борьбы. Иной идетъ просить на улицу, пока не попадаетъ въ комитетъ для разбора нищихъ; другой, въ лучшемъ случаѣ, находитъ товарища, который и поддерживаетъ ею до окончанія дѣла. Адвокатская этика запрещаетъ принимать увѣчныхъ на содержаніе, и не дай Богъ рабочему попасть къ адвокату, который даетъ такое содержаніе. Въ случаѣ выигрыша дѣла рабочему останется немного — все пойдетъ на уплату гонорара и возмѣщеніе содержанія. Найти какую-нибудь работу увѣчному почти невозможно.

И вотъ при такидъ обстоятельствахъ рабочій неизбѣжно идетъ на предложеніе «вѣчнаго мѣста». Управляющій или старшій мастеръ зоветъ его въ кабинетъ и съ глазу на глазъ убѣждаетъ «примириться», взять отъ 10 до 50-ти рублей за увѣчье, выдать нотаріальную (безспорную) росписку и получить вѣчное мѣсто, т. е. служить до конца жизни за прежнее жалованіе. Крайняя нужда заставляетъ согласиться. Росписка съ обязательствомъ никогда не предъявлять иска, но въ большинствѣ случаевъ безъ упоминанія о вѣчномъ мѣстѣ, выдана, и тутъ-то обнаруживается, что такое «вѣчное мѣсто». Если о немъ не упомянуто въ роспискѣ, то управляющій приказываетъ сторожамъ не пускать въ контору и на заводъ рабочаго съ вѣчнымъ мѣстомъ, гнать въ шею; если же противъ обыкновенія въ роспискѣ упомянуто, конечно, условно, то даетъ отработать мѣсяцъ-другой и за негодностью въ работѣ, подъ какимъ-нибудь предлогомъ, увольняетъ. Нѣсколько разъ, слушая разсказы потерпѣвшихъ рабочихъ объ этомъ безобразіи и обманѣ, я желалъ привлечь такого управляющаго въ уголовной отвѣтственности, за вовлеченіе въ невыгодную сдѣлку, но этого сдѣлать не удавалось, такъ какъ разговоръ о «вѣчномъ мѣстѣ» между управляющимъ и рабочимъ всегда происходилъ наединѣ.

IV. «Штемпелекъ» и «Грыжа».

Однажды ко мнѣ обратился молодой рабочій. Онъ молча развернулъ предо мною свой паспортъ на имя Дмитріева, указалъ на оборотную его сторону, гдѣ обыкновенно полиція дѣлаетъ прописку и наклеиваетъ марки больничнаго сбора, и многозначительно ткнулъ пальцемъ на небольшой круглый синій штемпель съ надпись" по ободку: «Бумагопрядильная фабрика Товарищества братья Петровы», со вписаннымъ черниломъ внутри словомъ «ткачъ».

— Вотъ оно дѣло!

Я рѣшительно ничего не понялъ.

— Маленькій штемпелекъ, а большое зло для всѣхъ рабочихъ, — произнесъ Дмитріевъ. — Нельзя ли какъ-нибудь уничтожить, а то насъ клеймятъ, словно каторжниковъ…

— Но въ чемъ же зло?

— А то, что съ такимъ штемпелемъ ни одна фабрика не принимаетъ. Нужно либо паспортъ мѣнять, либо объявлять въ полицію, что утерялъ. Придешь на фабрику, первымъ дѣломъ въ паспортъ смотрятъ, нѣтъ ли штемпеля. Чистыхъ берутъ, а со штемпелемъ вонъ гонятъ — «ты, — кричатъ, — бунтарь, тебя съ Макселевской фабрики прогнали». Да нѣтъ, говорю, а не бунтарь, у насъ на фабрикѣ даже бунту не было, я честью ушелъ, жалованье было маленькое. Справьтесь у управляющаго, телефонъ у васъ есть. А онъ свое: «иди, иди, ступай прочь», — и слушать не хотятъ — «намъ некогда справляться, у насъ и безъ тебя много желающихъ. Не за бунтъ, такъ за плохую работу, либо грубость разсчитанъ». Такъ толку и нельзя добиться. Ни одна ткацкая не принимаетъ.

Я понялъ значеніе штемпеля. Въ самомъ дѣлѣ, рабочій отличается отъ прислуги тѣмъ, что прислуга рѣдко служитъ на одномъ мѣстѣ болѣе двухъ-трехъ-четырехъ лѣтъ и, обыкновенно, въ массѣ, мѣняетъ мѣсто въ теченіе года даже по нѣсколько разъ. Рабочіе служатъ на фабрикахъ по многу лѣтъ подъ рядъ и такіе, которые 20-30 лѣтъ — не рѣдкость. Правда, стариковъ стараются «выжить», почему обыкновенно служатъ лѣтъ по 10-15-ти…

Если прислуга приходятъ наниматься съ нѣсколькими прописками на паспортѣ, ее не принимаютъ, ея боятся, какъ неуживчивой. Для рабочаго, почти не мѣняющаго мѣста, такое же значеніе должна имѣть одна помѣта, не о перемѣнѣ жительства, которое у прислуги совпадаетъ съ «мѣстомъ» служенія, а о перемѣнѣ фабрики.

И фабрики могутъ гнать «отмѣченныхъ» рабочихъ, въ силу одной боязни ихъ «неуживчивости».

Но мнѣ пришло въ голову иное соображеніе, почему такіе штемпеля являются явно несправедливыми. Взять, хотя бы, самый простой случай. Лакей потерялъ хѣсто и въ погонѣ за кускомъ хлѣба нанялся ассенизаторомъ. Допустимъ, что ему поставленъ на паспортъ объ этомъ штемпель. Наймутъ ли его снова въ лакеи, когда онъ, поправивъ дѣла, пойдетъ искать болѣе знакомую работу?.. При первомъ же взглядѣ на штемпель, его, конечно, прогонятъ. Пусть точно также машинистъ пойдетъ въ чернорабочіе, пусть онъ затѣмъ одѣнется прилично, всякій наниматель встрѣтитъ его уже не по одеждѣ, а по паспорту, съ недовѣріемъ, или дастъ болѣе дешевую плату

Когда мы, — интеллигенція или вообще болѣе состоятельный классъ, прописываемъ виды на жительство, то сами объявляемъ полиціи свое занятіе въ общихъ выраженіяхъ, и она сама вписываетъ его. По закону учрежденіе, выдающее паспортъ, должно само означать «родъ занятій предъявителя», но никто не можетъ прикрѣплять работника къ данному хозяину…

— Для меня лично, — говорилъ между тѣмъ Дмитріевъ, — этотъ штемпель не важенъ. Моему паспорту остался всего одинъ мѣсяцъ, все равно посылать нужно, но сдѣлать что-нибудь хорошо бы.

— А свидѣтели у васъ найдутся, что на фабрикѣ со штемпелемъ не принимаютъ?

— Какъ же, — мы четыре человѣка разомъ обошли всѣ ткацкія, хотѣлось испытать, правда-ли. Придешь на такую, гдѣ есть мѣста. «Хорошо», говорятъ, «намъ нужны ткачи, со вторника можно выходить», но посмотрятъ паспорта и вдругъ намъ — штемпелеваннымъ отказываютъ…

— А много времени нужно, чтобы перемѣнить паспортъ?

— Около мѣсяца пройдетъ.

— Меньше двухъ недѣль, значитъ, никакъ нельзя?

— Что-о вы, — конечно, нельзя.

— Есть у васъ здѣсь земляки?

— Тверскіе-то? Сколько угодно.

— Значитъ и эти подтвердятъ?

— Да.

И вотъ послѣ дѣлового разговора о заработкѣ, для установленія размѣра убытковъ отъ порчи паспорта, я рѣшилъ предъявить къ товариществу фабрики искъ о 12 рубляхъ убытка…

Въ первомъ же засѣданіи у мирового судьи, въ качествѣ нашего противника, выступилъ довольно извѣстный присяжный повѣренный; Еще до разбора дѣла онъ подошелъ ко мнѣ и началъ убѣждать прекратить дѣло. «Теперь, послѣ предъявленія вами иска, у насъ перестали ставить штемпеля… Но, зачѣмъ же мнѣ ходить въ эту кабацкую духоту изъ-за 12 рублей. Пусть вашъ кліентъ откажется отъ своей претензіи и заявитъ на судѣ, что самъ считаетъ ее совершенно неосновательной; если онъ дастъ честное слово, что никому не разскажетъ, я дамъ ему изъ своихъ средствъ 15 рублей, чтобъ только не ѣздить сюда»…

Я передалъ Дмитріеву этотъ разговоръ.

Онъ пришелъ въ восторгъ. — Ну, слава Богу, и прекрасно, значитъ зацѣпило, — заговорилъ Дмитріевъ, блистая глазами, — конечно, не кончать! Судитесь, да и баста, проиграемъ, — не бѣда! Я вамъ два рублика на расходъ принесъ, можетъ пригодится. Теперь безъ мѣста, трудно мнѣ больше…

Я развилъ предъ судьей свои доводы.

— Вы только подумайте, г. судья, — заявилъ противникъ, — сколькимъ рабочимъ придется платить, если истецъ выиграетъ это дѣло: вѣдь тогда наше Товарищество разорится… Но, къ счастью, мы имѣемъ въ рукахъ доказательство своей правоты…

Противникъ побѣдоносно вынулъ старый, пожелтѣлый номеръ «Полицейскихъ Вѣдомостей», и показалъ напечатанный въ немъ циркуляръ губернатора.

— Вы сами видите, господинъ мировой судья, администрація фабрики поступаетъ на основаніи распоряженій свыше и потому безотвѣтна.

Въ циркулярѣ говорилось о томъ, что полиціей неоднократно было замѣчаемо, что рабочіе уклоняются отъ уплаты адреснаго и больничнаго сбора, давая неправильныя свѣдѣнія о занимаемыхъ ими мѣстахъ, въ виду чего губернаторъ, приглашая администраціи фабрикъ и заводовъ къ содѣйствію полиціи, требовалъ отъ нихъ обозначать на паспортахъ должности рабочихъ. О штемпеляхъ съ именемъ фабрики ничего не говорилось.

Дѣло было совершенно ясно. Безобидный циркуляръ, имѣющій чмсто фискальныя цѣли, направленный къ облегченію городу сбора налоговъ, сыгралъ неожиданную роль… А между тѣмъ, что было дѣлась? Оставалось прекратить искъ, попытаться жаловаться въ Сенатъ на неправильное примѣненіе закона губернаторомъ. Но проигрывать сразу не хотѣлось. Я попросилъ судью отложить дѣло. Онъ согласился.

Когда я объяснилъ Дмитріеву безнадежность положенія, онъ нисколько не смутился, — Ничего, — сказалъ онъ весело, — подадимъ въ Сенатъ, а только здѣсь не отступайтесь. Пока мы будемъ судиться, клеймить никого не посмѣютъ

— А противникъ говорилъ мнѣ сейчасъ, при выходѣ, что онъ все-таки предлагаетъ заплатить свои…

— Нѣтъ, Богъ съ ними, повоюйте.

При слѣдующемъ же разборѣ я проигралъ. Я попытался было доказать вину Товарищества тѣмъ, что въ циркулярѣ ничего не говорится о штемпелѣ, но съ этимъ, конечно, трудно было согласиться. Я просилъ допросить свидѣтелей, но, увы… Для очистки совѣсти подалъ кассацію въ Съѣздъ. Ничего…

Но когда мы собрались принести жалобу въ Сенатъ уже на циркуляръ, — Дмитріевъ неожиданно долженъ былъ уѣхать на родину… Такъ мы и не обжаловали этого безъ вины виноватаго циркуляра… И я рѣшилъ подождать, пока кто-нибудь обратится съ аналогичнымъ дѣломъ.

Въ такомъ же или еще худшемъ положеніи находятся рабочіе, получившіе на заводѣ грыжу. Въ Окружномъ судѣ ничего сдѣлать нельзя. Почти всѣ эксперты даютъ заключеніе, что эта болѣзнь природная, отъ рожденія, что ее легко получить, благодаря сильному кашлю и даже чиханію… Но почему-то этой «природной» болѣзнью почти совершенно не страдаемъ мы, почему то ею не заболѣваютъ ни прислуга, ни даже дворники, таскающіе вязанки дровъ на пятые этажи. А между тѣмъ, среди рабочихъ — грыжныхъ больше всего. И эта болѣзнь на нѣкоторыхъ заводахъ господствуетъ словно эпидемія.

— Какъ вы получили грыжу?

— Не знаю. Работа была тяжелая. Сначала дали мнѣ отъ завода бандажъ, а теперь, какъ онъ лопнулъ, я пошелъ у мастера просить больничную записку, а онъ мнѣ разсчетъ записалъ… Теперь черезъ двѣ недѣли мнѣ пропадать, никуда не примутъ.

И, дѣйствительно, грыжныхъ никуда на заводы не принимаютъ. При поступленіи на службу всякаго новаго рабочаго осматриваетъ докторъ.

— Ну, а когда появилась у васъ впервые болѣзнь?

— Не помню — кажется, мѣсяца два назадъ.

Начинается опросъ, и очень часто въ концѣ его узнаешь, что за мѣсяцъ до появленія грыжи былъ такой случай. Мастеръ заставилъ рабочаго стать обѣими ногами на проволочный канатъ, которымъ тянули посредствомъ пара паровозъ: канатъ былъ толще ролика блока и вотъ, чтобы онъ не соскакивалъ, мастеръ рѣшилъ «обминать» его человѣческими ногами, обутыми въ простые деревенскіе, неуклюжіе сапоги… Канатъ дернуло, и рабочій, хорошо знавшій свое дѣло, но никуда не годный акробатъ, упалъ животомъ съ размаху на землю. Мѣсяцъ онъ ходилъ, а потомъ грыжа выступила. И какъ трудно добиться отъ этого рабочаго разсказа о происхожденіи его грыжи. Когда у него оторванъ палецъ, отрублена рука — онъ вамъ разскажетъ всѣ подробности, всѣ детали увѣчья, назоветъ свидѣтелей… Но для него совершенно непонятна причинная связь между грыжей и вообще внутренней болѣзнью и его паденіемъ. Если у него болитъ животъ послѣ такого паденія, онъ, по совѣту заводскаго врача, не подозрѣвающаго паденія, исправно пьетъ касторку… А затѣмъ грыжа, полученная по винѣ завода, является для него уже вѣчнымъ штемпелемъ на безработицу…

V. Перехитрилъ.

Въ кабинетъ вошла небольшая, круглая женщина, съ большимъ животомъ, въ деревенскихъ сапогахъ и короткой ситцевой юбкѣ. На приглашеніе сѣсть, она ничего не отвѣтила и, пыхтя, опустилась на стулъ; видно, ей было душно…

— Что у васъ за дѣло?

— Да что? — мужа на заводѣ убило, котелъ, вишь, гораздъ разорвало…

— Ну?

— Да вотъ, махонькій, — она указала на животъ.

— Вижу… тяжело…

— Знамо, тяжело…

— Ну, разскажите, какъ было дѣло?

— Ничего я не знаю. На заводъ пошла узнать, — меня сторожъ прогналъ. Да… А землякъ къ вамъ послалъ…

— На чьемъ же заводѣ убило?

— Не знаю, родимый, я — баба… знамо — баба…

— Вы что, вѣрно, изъ деревни?

— Изъ деревни. Вотъ у меня бумага есть — землякъ далъ. Говоритъ, покажи, — она вынула засаленный номеръ «N—скаго Листка», гдѣ, въ числѣ полицейскихъ происшествій, мелкимъ шрифтомъ было напечатано, что такого-то числа, на такомъ-то заводѣ разорвало чугунную крышку котла, послѣдствіемъ чего была смерть рабочаго Елисея Купріянова.

Этого было достаточно, и я рѣшилъ дѣйствовать…

Черезъ три дня Купріянова снова сидѣла у меня, и я объяснялъ ей, что противъ хозяина завода, богатаго милліонера Зорина возбуждено уголовное преслѣдованіе за неправильное устройство котла, что она должна заявить свой искъ о пожизненномъ пособіи по 10 рублей въ мѣсяцъ до начала засѣданія и что всего выгоднѣе отстаивать гражданскій искъ во время уголовнаго процесса. Купріянова слушала молча, но вдругъ засопѣла, задышала тяжело, встала со стула, опустилась на колѣни и прежде, чѣмъ я успѣлъ опомниться, растянулась по полу на четверенкн. — «Батюшка мой! Куда жъ я теперь пойду?» — застонала она. Я поднялъ ее и еще съ большимъ трудомъ добился въ чемъ дѣло: ей скоро предстоятъ роды, деньги нужны, хочется уѣхать поскорѣе въ деревню. — «Выхлопочи рублей пятьдесятъ, половину себѣ возьми», — причитала она, — «не оставь, не гони меня!»