Французский адвокат XVIII-го столетия (Карабчевский) — ДО

Front matter

ФРАНЦУЗСКІЙ АДВОКАТЪ XVIII-го СТОЛѢТІЯ

— Un avocat-journaliste au XVIII-е siècle. Linguet. Par Jean Cruppi. Paris, 1896.

Адвокатура во Франціи считаетъ вѣками свою исторію. Та общественное вліяніе и значеніе, которое она проявила въ нашемъ столѣтіи, давъ исторіи Франціи рядъ блестящихъ именъ, явилось не сразу и далось адвокатурѣ не даромъ. Вторая половина XVIII-го вѣка, эпоха непосредственно предшествовавшая «великой революціи», бурно и тревожно пронеслась и надъ сословіемъ французскихъ адвокатовъ.

I

Николай-Симонъ-Анри Лэнге родился въ Реймсѣ въ 1736 г. Судьбѣ угодно было, замѣчаетъ его біографъ, чтобы этотъ будущій срыватель Бастиліи появился на свѣтъ именно 14 іюля. Отецъ его былъ довольно замѣчательный человѣкъ. Онъ доживалъ свой вѣкъ въ Реймсѣ въ качествѣ зятя мѣстнаго прокурора, занимая скромную должность судебнаго пристава, но ранѣе онъ былъ профессоромъ въ «Collège de Navarre à Paris». Онъ былъ образованнымъ гуманистомъ; ему улыбалась карьера. Неожиданно онъ впалъ, однако, въ самый ярый пессимизмъ, потомъ предался магіи и спиритизму и кончилъ изступленными конвульсіями парижскаго діакона-проповѣдника. Королевское lettre de cachet совлекло его прямо съ каѳедры проповѣдника и отправило въ ссылку въ Реймсъ, холодный и напыщенный городъ, полный роялистскихъ традицій. Здѣсь онъ былъ дважды женатъ, имѣлъ много (10) дѣтей и, повидимому, совершенно успокоился и излечился отъ тревогъ своего мятежнаго духа.

Третій по счету сынъ его, Николай Лэнге, получилъ образованіе въ «Collège de Navarre à Paris», тамъ, гдѣ отецъ его былъ нѣкогда профессоромъ. Здѣсь изучались по преимуществу древніе языки. Ученики могли говорить даже между собою и съ начальствомъ только по-латыни или по-гречески. Культъ классицизма, богомъ котораго считался Цицеронъ, былъ въ полномъ ходу. «Не считая этого, чему еще обучали тогда въ 28 коллежахъ Парижа»? — задается вопросомъ Крюпи. — «Des sottises»! (глупостямъ) — отвѣчаетъ на это Дону; «философіи вздора»! — прибавляетъ де-Местръ.

Но въ латыни и греческомъ всѣ были сильны. Въ 1750 г., на долю Лэнге выпали первые школьные успѣхи. Между товарищами онъ былъ провозглашенъ «императоромъ реторики», и получилъ первую награду. Въ 1751 г. парижскимъ университетомъ ему были присуждены всѣ три первыя награды. Слѣдуетъ замѣтить, что во второй половинѣ XVIII столѣтія знаменитѣйшими «тенорами» латыни и греческаго языка считались Лагарпъ, Тюрго, Лэнге и Робеспьеръ. Только жизнь перваго изъ нихъ мирно протекла подъ сѣнью парнасскихъ рощъ. Остальные три, хотя и въ противоположныхъ лагеряхъ, проявили собою истинныхъ революціонеровъ. Несмотря на все различіе ихъ натуръ и происхожденія, общая черта этихъ рѣшительныхъ революціонеровъ та, что они явились продуктомъ самаго строгаго и законченнаго «классическаго» образованія. Судьба Лэнге связана съ судьбой знаменитаго дѣятеля революціи, Робеспьера, еще одною общею чертою. Головы обоихъ, увѣнчанные нѣкогда лаврами «императоровъ реторики», скатились въ одну и ту же окровавленную корзинку палача, съ промежуткомъ лишь въ нѣсколько мѣсяцевъ.

Въ отличіе отъ названныхъ двухъ своихъ современниковъ, начавшихъ очень мирно свою житейскую карьеру, — Тюрго въ качествѣ товарища прокурора въ Парижѣ, и Робеспьеръ въ качествѣ провинціальнаго адвоката въ Аррасѣ — Лэнге съ первыхъ же своихъ шаговъ вступаетъ на путь протеста и возмущенія. Брошенный безъ связей, знакомствъ и безъ гроша въ карманѣ на мостовую Парижа, онъ сразу проявляетъ по истинѣ «великолѣпное» пренебреженіе къ такъ называемымъ вѣрнымъ классическимъ средствамъ и протореннымъ житейскимъ благоразуміемъ путямъ, чтобы проложить себѣ дорогу. Лэнге какъ бы намѣренно создаетъ себѣ самую трудную жизненную программу. Великодушно и безъ малѣйшихъ колебаній отказавшись въ пользу своихъ многочисленныхъ малолѣтнихъ сестеръ и братьевъ отъ доли слѣдовавшаго ему послѣ отца скромнаго наслѣдства, Лэнге очутился прежде всего въ самой жестокой нищетѣ. Не теряя ни минуты, ему приходилось думать о своемъ существованія. У него являлась-было мысль сразу записаться въ адвокаты. Но сословіе тогдашнихъ адвокатовъ, въ средѣ которыхъ насиженныя мѣста адвокатской практики перекупались за большія деньги или передавались по наслѣдству, мало привлекало его. Обладая прекрасными математическими способностями, онъ мечталъ-было сдѣлаться инженеромъ (его брошюры «О свѣтовыхъ законахъ» и «О воздушномъ телеграфѣ», имѣли нѣкоторый успѣхъ); но безъ спеціальной подготовки все это оказалось неосуществимымъ. Буквально подъ вліяніемъ голода, не безъ внутренней борьбы и душевнаго возмущенія, онъ на первыхъ порахъ принимаетъ мѣсто домашняго секретаря при герцогѣ de Deux-Ponts, прославленномъ на всю Европу своею оригинальною и ослѣпительною роскошью магнатѣ. Онъ былъ въ родѣ нашего «великолѣпнаго» князя Тавриды, съ тою впрочемъ разницею, что въ его жилахъ текла настоящая королевская кровь. Впослѣдствіи онъ былъ владѣтельнымъ княземъ Палатината и герцогомъ баварскимъ. Во время путешествія герцога по Европѣ съ визитами въ коронованнымъ особамъ, Лэнге въ числѣ другихъ обязанностей долженъ былъ скакать впереди въ качествѣ курьера и имѣть высшее шталмейстерское наблюденіе за его конюшней. При одномъ изъ такихъ путешествій слуга загналъ и бросилъ по дорогѣ лошадь и, боясь отвѣтственности, свалилъ вину на Лэнге, утверждая, что тотъ продалъ ее въ одномъ изъ промежуточныхъ городовъ и утаилъ деньги. Вскорѣ истина обнаружилась и невинность Лэнге стала очевидною, но это не помѣшало ему во время объясненій съ герцогомъ вести себя такъ горделиво, съ такимъ высокомѣрнымъ достоинствомъ, что онъ долженъ былъ оставить свое мѣсто.

Для характеристики нравовъ тогдашняго французскаго общества замѣтимъ, что этотъ случай съ лошадью, равно какъ и послѣдующіе слухи, уже вовсе лишенные основанія, о томъ, что Лэнге будто бы укралъ у своего школьнаго товарища Доро сто луидоровъ, появились черезъ 15 лѣтъ, въ разгаръ его адвокатской славы.

Сословіе парижскихъ адвокатовъ, настаивавшее на исключеніи его въ 1775 г., въ числѣ прочихъ обвинительныхъ пунктовъ занесло въ свой questionnaire слѣдующій знаменательный пунктъ: «вы злоупотребили довѣріемъ герцога de Deux-Ponts въ то время, когда состояли при немъ»?.. Въ своемъ отвѣтѣ, опубликованномъ впослѣдствіи въ его мемуарахъ, Лэнге, опровергнувъ фактически это обвиненіе, съ справедливымъ негодованіемъ восклицаетъ: "Какъ бы то ни было, съ тѣхъ поръ прошло 17 лѣтъ. Мнѣ теперь тридцать-восемь. Какая низость идти съ своими розысками въ невѣдомое дѣтство человѣка, который съ тѣхъ поръ въ теченіе болѣе десяти лѣтъ дѣйствуетъ на сценѣ, къ сожалѣнію, при слишкомъ ослѣпительномъ освѣщеніи, и въ дѣятельности котораго, тѣмъ не менѣе, вамъ не удалось найти и тѣни предосудительнаго ". Затѣмъ, по адресу своего главнаго противника въ сословіи, знаменитаго Жербье, прославленнаго своимъ наружнымъ благородствомъ и изысканнымъ краснорѣчіемъ, отъ котораго не уцѣлѣло, впрочемъ, и слѣда для потомства, онъ продолжаетъ: «Покопавшись глубже въ моемъ дѣтствѣ, нашлось бы, можетъ быть, еще кое-что. Г. Жербье, выступая въ дѣлѣ маркиза де-Брюнуа въ качествѣ его обвинителя, нашелъ же возможнымъ публично изобличать его и въ томъ, что, будучи пяти лѣтъ отъ роду, онъ больно ударилъ лакея, неловко несшаго его на рукахъ. Сторонники и друзья г. Жербье могли бы открыть и относительно меня, что я укусилъ свою кормилицу, будучи еще у груди; тогда вопросъ о моемъ исключеніи прошелъ бы уже безъ всякихъ затрудненій»!

Послѣ недолговременныхъ своихъ скитаній по Европѣ, въ качествѣ конюшаго и секретаря блистательнаго герцога де-Дё-Понъ, Лэнге поселяется въ Парижѣ вмѣстѣ со своимъ товарищемъ по коллежу, Дора, такимъ же бѣднякомъ, какъ и онъ самъ. Оба друга страстно упражняются во всевозможныхъ видахъ литературнаго творчества. Лэнге съ настоящею яростью и упорствомъ истаго работника, въ горделивомъ сознаніи своей интеллектуальной силы, которую онъ не умѣлъ пока ни направлять, ни сдерживать, умудряется въ такую эпоху, когда появленіе каждой книги считалось еще цѣлымъ событіемъ, въ какія-нибудь шесть лѣтъ (началъ свою литературную карьеру на 22 году) проявить себя во всѣхъ видахъ творчества, издать цѣлый рядъ сочиненій. Попутно онъ исправляетъ посредственные стихи пріятеля своего Дора и своимъ анонимнымъ сотрудничествомъ доставляетъ даже нѣкоторый успѣхъ его дѣтски задуманной и слабо написанной трагедіи «Зюлика». Самъ онъ въ этотъ періодъ ставитъ на сцену полу-сатирическую комедію въ стихахъ: «Les filles-femmes», имѣвшую нѣкоторый успѣхъ, о которой впослѣдствіи знатоки отзывались, что иные діалоги не посрамили бы самого Мольера. Но настоящіе литературные дебюты Лэнге, заронившіе столько горечи въ его сердце, благодаря дружному и кастовому недоброжелательству тогдашней критики, и за этотъ шестилѣтній періодъ все еще были впереди.

Въ 1762 году онъ издаетъ нѣсколько брошюръ въ защиту іезуитовъ и посланіе въ стихахъ на ту же тему. Это была несчастная мысль дебютировать съ защитою столь неблагодарной темы. Именно въ началѣ этого года парижскій парламентъ, къ великому удовольствію энциклопедистовъ и всѣхъ свободомыслящихъ, постановилъ объ изгнаніи іезуитовъ изъ предѣловъ Франціи. Постановленіе это строго приводилось въ исполненіе. Въ каждомъ домѣ искали іезуита, іезуитскія школы закрывались, іезуиты прятались и скрывались, какъ настоящіе прокаженные. Парламентъ, пользовавшійся въ то время огромной силой, оппонировавшій самому королю, сыгралъ этимъ одновременно въ руку и королю, и общественному мнѣнію. Это не помѣшало ему, впрочемъ, въ томъ же году, испугавшись собственнаго свободомыслія, приказать истребить руками палача только-что появившіяся сочиненія Жанъ-Жака Руссо: «Emile» и «Contrat Social», а на придачу и нѣсколькихъ живыхъ людей, въ числѣ которыхъ былъ протестантъ Каласъ (невинно осужденный за убійство якобы собственнаго сына съ религіозной цѣлью) и пасторъ Рашетъ.

Лэнге, защищая іезуитовъ, возсталъ только противъ насилія со стороны побѣдителей. Въ постановленіи парламента объ изгнаніи цѣлаго класса людей онъ усматривалъ актъ, направленный противъ свободы мысли и личности, — хотя бы эта мысль и эти личности были одѣты въ рясы іезуитовъ. Стихи его были довольно неуклюжи, а брошюры оказались неудачными и успѣха не имѣли, такъ какъ ратовали за абстрактнаго общечеловѣка. Это не было тогда еще въ модѣ. Въ томъ же 1762 году онъ выступаетъ въ качествѣ историка, и печатаетъ «Исторію Александра Великаго». Въ издававшемся тогда Гриммомъ повременномъ изданіи «La Correspondance», такъ характеризуется это сочиненіе: «Г. Лэнге, молодой исторіографъ, даетъ публикѣ сочиненіе, которое, къ сожалѣнію, недостаточно созрѣло въ тиши его кабинета. Не трудно догадаться, что въ сущности исторія царствованія Лудовика XIV-го послужила автору образцомъ, и въ этомъ все несчастіе. Впрочемъ, даже въ качествѣ посредственной исторіи оно заслуживаетъ нѣкотораго вниманія, такъ какъ написано недурно и читается не безъ удовольствія».

Послѣ почтительнаго посвященія книги королю польскому Станиславу и очень скромнаго вступленія, въ которомъ Лэнге опредѣляетъ задачу писателя, какъ безкорыстнаго носителя нелицепріятной истины, съ первыхъ же строкъ текста онъ разражается слѣдующею тирадою:

«Еслибы всѣ люди были разумны, быть можетъ, они умѣли бы лучше понимать значеніе тѣхъ похвалъ, которыми окружаютъ обыкновенно побѣдителей. Они бы не видѣли въ этомъ ничего другого, кромѣ языка безсилія, которое ищетъ обезоружить жестокость. Они бы не связывали славы съ значеніемъ „побѣдителя“, значенія, которое, къ сожалѣнію, многіе короли считаютъ необходимымъ для своего величія; и такимъ образомъ исторія хотя бы нѣсколько отмстила за родъ человѣческій. Я не думаю, чтобы когда-либо существовали тираны, кинжалы которыхъ оказались бы столь пагубными для человѣчества, какъ прославленная дѣятельность Александра и Цезаря. Спокойная и обдуманная жестокость Тиверіевъ, Нероновъ, Домиціановъ, лишала Римъ лишь горсти гражданъ, на протяженіи многихъ лѣтъ. Но одно сраженіе, подобное сраженію при Арбеллахъ или Фарсалѣ, стоило многихъ тысячъ людей, и опустошало цѣлыя страны. Многіе историки восхваляли Цезаря, и особенно стояли на томъ, что въ своихъ сраженіяхъ онъ погубилъ какъ разъ милліонъ людей. Если это такъ, то родъ человѣческій не имѣлъ болѣе лютаго врага. Калигула, Коммодъ, Геліогабалъ, въ сравненіи съ нимъ были чудомъ кротости и милосердія».

Въ этой тирадѣ уже чуется настоящій Лэнге. Истинная его природа, его свободомысліе, его наклонность идти наперекоръ общепринятымъ понятіямъ и мнѣніямъ, въ этомъ сочиненіи уже даютъ свои замѣтные ростки.

«Нужно было, — говоритъ Крюпи, — имѣть нѣкоторое мужество, чтобы злословить насчетъ воинствующихъ королей въ такую минуту, когда Европа за шесть послѣднихъ лѣтъ только-что потеряла на поляхъ сраженій именно милліонъ людей. Надъ этимъ даже свободомыслящіе философы того времени не задумывались. Кто прочелъ опытъ молодого писателя, былъ только непріятно пораженъ фамильярною смѣлостью, съ которою онъ оскорбительно отзывался о „герояхъ“ — о Цезарѣ и Александрѣ. Исторія того времени, мало освѣдомленная, зато очень чопорная и вѣрная разъ установленнымъ традиціямъ, вышивала свои узоры по готовой канвѣ. Всякій новый источникъ принимался какъ оскорбленіе, всякій новый взглядъ — какъ заблужденіе. Монархи по преимуществу распредѣлялись на двѣ группы: группу героевъ и группу изверговъ. Это были не живые люди съ своими достоинствами и пороками, а манекены, оснащенные либо одною добродѣтелью, либо однимъ порокомъ. Критика, по поводу сочиненія Лэнге, наградила его прозвищемъ „защитника тирановъ“, прозвищемъ, которое впослѣдствіи, въ 1793 г., и стоило ему головы».

Послѣ этой новой литературной неудачи, благодаря покровительству д’Аламбера, который обратилъ на него все-таки нѣкоторое вниманіе, Лэнге попадаетъ домашнимъ секретаремъ къ принцу де-Бово, главнокомандующему французскихъ войскъ, предпринявшихъ демонстративную компанію въ Португалію. Результатомъ этой поѣздки было только знакомство Лэнге съ испанскимъ языкомъ и испанскою литературою (впослѣдствіи онъ перевелъ на французскій языкъ избранныя драмы Кальдерона и Лопе де-Вега, и издалъ ихъ), а затѣмъ путешествіе по Европѣ.

Въ Ліонѣ онъ чуть-было не затѣялъ устройства фабрики для изготовленія особаго, изобрѣтеннаго имъ, мыла (по холодному способу изготовленія). Въ Голландіи онъ живо заинтересовался блистательными промышленными успѣхами крохотной страны, по сравненію съ бѣдной экономической жизнью могущественной Франціи того времени. Въ качествѣ «фланирующаго философа», онъ въ 1763 г. возвратился во Францію, чрезъ Аббевиль (на Соммѣ, 157 килом. отъ Парижа), прежнюю столицу кантона Понтье, и рѣшился здѣсь остановиться и пожить нѣкоторое время. Никакихъ узъ родства или знакомства тутъ у него не было. Случайная остановка эта, тѣмъ не менѣе, опредѣлила всю его дальнѣйшую судьбу.

Городокъ былъ замкнутый, гордый своими прежними коммунальными вольностями, промышленный, дѣятельный, но очень подозрительный во всѣмъ вновь прибывающимъ. Лэнге чуть не приняли за англійскаго шпіона. Мэръ города (mayeur) Дюваль де-Сикуръ — по отзыву Крюпи — «дуракъ на подкладкѣ фанатическаго звѣрства» — едва не арестовалъ его (впослѣдствіи, въ 1766 г., именно этотъ Дюваль де-Сикуръ будетъ предсѣдательствовать въ возмутительномъ процессѣ кавалера де-Лабара, гдѣ мы, въ качествѣ защитника, впервые встрѣтимся съ Лэнге). Тутъ же, въ Аббевилѣ, проживалъ и бывшій мэръ (представитель либеральной партіи) Дувиль, изъ породы смѣлыхъ и яростныхъ, хотя и скрытыхъ республиканцевъ. Это — будущій другъ Лэнге; но у власти былъ въ то время, побѣдившій его какъ разъ въ послѣднее время на выборахъ, Дюваль де-Сикуръ. Матросъ какой-то донесъ мэру, что Лэнге бродитъ по порту и всѣмъ интересуется. Лэнге позвали къ допросу. Онъ отвѣчалъ à la Rousseau, что «изучаетъ природу и людей, останавливаясь всюду, гдѣ находитъ предметы для своего изученія, утоляя жажду у перваго встрѣчнаго ручья». Чтобы доказать, что онъ не опасный и не безпутный праздношатающій, и въ отплату за гостепріимство, Лэнге предложилъ городскому начальнику прочесть курсъ лекцій «по математикѣ». Обезоруженный мэръ согласился, порѣшивъ, однако, зорко наблюдать за нимъ. Лекціи имѣли огромный успѣхъ, особенно среди военной молодежи.

Тогда Лэнге остался въ Аббевилѣ и поселился у нѣкой вдовы Деверите, прекрасной женщины, имѣвшей книжную торговлю. Сюда собирались всѣ «beaux esprits» Аббевиля. Блестящій и остроумный говорунъ, Лэнге скоро сдѣлался здѣсь центромъ. Его пребываніе въ Аббевилѣ стало настоящимъ событіемъ. Онъ вдругъ сдѣлался «великимъ» человѣкомъ провинціи. Завязались дружескія отношенія, особенно съ бывшимъ мэромъ Дувилемъ. Чествуя въ лицѣ Лэнге философа, свалившагося неожиданно ему съ неба, отставленный мэръ испытывалъ двойное удовольствіе удовлетворять своимъ умственнымъ потребностямъ и досаждать Дювало де-Сикуръ. Онъ переманилъ Лэнге въ свой домъ и предложилъ ему заняться образованіемъ своего сына. Нѣсколько знакомыхъ семействъ послали своихъ дѣтей учиться вмѣстѣ. Учениками его были, кромѣ молодого Дувиля, Гайяръ Дэсталандъ, Дюманіель де-Савезъ, и знаменитый впослѣдствіи кавалеръ Лефевръ де-ла-Боръ.

Старику Дувило удалось втянуть Лэнге даже въ нѣкоторые мѣстные интересы. Такъ, онъ писалъ брошюры о судоходствѣ Соммы и новомъ портѣ въ Аббевилѣ. Не удержался онъ и отъ попутной характеристики нравовъ Аббевиля, пустивъ неожиданно выходки по адресу 59 дѣвицъ, угрожавшихъ умаленію народонаселенія, благодаря скупости ихъ родителей. Не безъ основанія обрушился онъ въ спеціальной брошюрѣ также на претензіи мѣстныхъ суконныхъ фабрикантовъ, требовавшихъ все новыхъ и новыхъ охранныхъ налоговъ и привилегій.

Все вмѣстѣ взятое вооружило противъ него такъ называемую «благонамѣренную часть общества» Аббевиля.

Въ одно прекрасное утро, по приказу Дюваля де-Сикура, у него былъ сдѣланъ неожиданно обыскъ. По счастью, ничего не нашли.

Несмотря на эти непріятныя осложненія, пребываніе въ Аббевилѣ дало Лэнге много отрадныхъ минутъ и временное, хотя и незначительное, удовлетвореніе его самолюбію. Въ своихъ мемуарахъ онъ называетъ это время блаженныхъ временемъ, дававшимъ ему дышать полною грудью.

Его писательская энергія какъ бы воспрянула здѣсь заново. Въ 1764 г. имъ написаны въ Аббевилѣ: памфлетъ, трагедія, финансовый проектъ и, кромѣ того, пространный юридическій трудъ, озаглавленный: «О необходимости реформы въ отправленіи правосудія».

Въ памфлетѣ, весьма дерзкомъ и смѣломъ, озаглавленномъ («Les fanatismes des philosophes», Лэнге съ новой точки зрѣнія развивалъ идеи Руссо о вредѣ цивилизаціи. Онъ объявлялъ, что философы искони были злѣйшими врагами человѣческаго рода, и что ихъ фанатизмъ опаснѣе даже всякаго религіознаго фанатизма. Онъ пытался установить, что самые отвратительные тираны имѣли своими воспитателями наиболѣе знаменитыхъ философовъ.

Философы всѣхъ временъ, по его мнѣнію, были лишь «мерзкимъ исчадіемъ льстецовъ», наклонныхъ разрушать счастье «малыхъ сихъ» — и отнимать у нихъ единственное утѣшеніе — «блаженное невѣдѣніе». Что касается до правителей, то ужъ если нужно ихъ учить кому, то не философамъ. Эти всѣ поступаютъ такъ же, какъ поступалъ «ростовщикъ» Сенека, который, сфабриковавъ цѣликомъ Нерона, довелъ свой цинизмъ до того, что для этого же изверга сочинилъ свой знаменитый «Трактатъ о милосердіи».

Трагедія, написанная имъ въ эту пору, была «Смерть Сократа». Она никогда не была поставлена на сцену.

Экономическій этюдъ его, касаясь налоговъ или «королевской десятины», внушаетъ ему, между прочимъ, такую тираду: «Видя богатаго человѣка, я не представляю его себѣ иначе, какъ несомаго на плечахъ всѣхъ несчастныхъ, рабочая сила которыхъ служитъ ему и пищею, и нарядомъ». И во имя этого несчастнаго, Лэнге горячо протестуетъ противъ барщины того времени, на которую тратится лучшая народная кровь. О его сочиненіи юридическаго содержанія: «Реформа судопроизводства», мы скажемъ нѣсколько ниже.

Неудовлетворенный своими литературными дебютами, осыпаемый градомъ хуленій и насмѣшекъ современной ему литературной критики, порвавшій, послѣ изданія своего памфлета противъ философовъ, связь даже съ д’Аламберомъ, который пытался-было ему покровительствовать, Лэнге снова остается одинокимъ, безъ всякихъ опредѣленныхъ занятій и безъ всякихъ средствъ къ жизни. Онъ быстро покидаетъ Аббевиль и, очутившись вновь въ Парижѣ, чувствуетъ себя еще болѣе жалкимъ, непризнаннымъ и оскорбленнымъ.

Дѣлая теперь справедливую и вполнѣ благопріятную для Лэнге характеристику его литературной дѣятельности этого періода, отдавая должное глубинѣ, а для того времени и поразительной новизнѣ его, казавшихся лишь съ перваго взгляда парадоксами, идей, оцѣнивая по достоинству точность, ясность и силу его почти современнаго намъ стиля, Крюпи дѣлаетъ ему лишь одинъ упрекъ: «Лэнге родился слишкомъ рано. Сразу онъ заговорилъ языкомъ Рошфора и Лассаля». Лэнге даже шелъ дальше ихъ. Если согласиться съ Крюпи, этотъ казненный революціею «защитникъ тирановъ», по своимъ идеямъ, былъ бы причисленъ нынѣ къ анархистамъ.

II

Съ конца 1764 года начинается второй періодъ жизни и дѣятельности Лэнге.

Написавъ новую книгу: «Революція въ римской имперіи», онъ въ вступленіи къ этой книгѣ прощается съ литературой. Вотъ какую отповѣдь читаетъ ему по этому случаю Гриммъ въ своей «Correspondance»: «Лэнге только-что выпустилъ въ свѣтъ свою „Исторію революціи въ римской имперіи“ и въ своемъ вступленіи желаетъ распроститься съ литературой, при чемъ чистосердечно признаетъ, что его не завалили лаврами на этомъ поприщѣ. Онъ сознаетъ, что его произведенія почти сплошь оказались неудачными, хотя и не можетъ открыть причину этому. Я ее ему открою. Онъ пишетъ нестерпимо скучно. Парадоксы удаются только геніямъ. Я желаю добраго вечера г. Лэнге-автору, и много удачъ г. Лэнге-адвокату и его кліентамъ».

Дѣйствительно, 12-го октября 1764 г., по настоянію и подъ вліяніемъ одного своего почтеннаго родственника, онъ, уже будучи 28 лѣтъ отъ роду (возрастъ нѣсколько устарѣлый для стажьера), вносится въ списокъ «стажіеровъ» и сословія адвокатовъ при парламентѣ (barreau des avocats au Parlement). «Стажъ» въ то время длился четыре года.

Съ невеселыми мыслями и не съ большою охотою вступаетъ Лэнге въ сословіе современныхъ ему адвокатовъ. Въ его мемуарахъ можно отмѣтить слѣдующее мѣсто: «Меня никогда особенно не привлекала профессія адвоката. Съ нѣкоторою горечью рѣшаюсь я на этотъ шагъ. Но нужно же и мнѣ стать чѣмъ-нибудь въ жизни. Я предпочитаю быть богатымъ поваромъ, нежели голодающимъ и къ тому же никѣмъ не признаннымъ умникомъ».

Не слѣдуетъ думать, что роль адвоката дѣйствительно не соотвѣтствовала его истинному призванію. Вся его адвокатская дѣятельность докажетъ противное. Что касается до матеріальныхъ интересовъ, которые толкнули его на эту дорогу, то, въ оправданіе Лэнге, вспомнимъ хотя бы Жоржъ-Зандъ, которая первую свою, прославившую ее, повѣсть написала для того, чтобы имѣть «нѣсколько карманныхъ денегъ».

Ранѣе, чѣмъ слѣдить далѣе за Лэнге сперва въ качествѣ скромнаго, никому невѣдомаго «стажіера», а вскорѣ уже и шумно прославленнаго адвоката, попытаемся немногими чертами охарактеризовать тотъ новый міръ, въ который вступаетъ Лэнге.

Этотъ новый міръ — «Дворецъ Юстиціи», «Palais de Justice». Дворецъ въ полномъ значеніи слова, ибо тутъ дѣйствительно была резиденція королей. Сперва въ немъ жили только короли, которые самолично и творили правосудіе (Лудовикъ IX Святой). Потомъ здѣсь жили и короли, и царскіе совѣтники, которые составляли парламентъ (они неприхотливо помѣщались въ Консьержери, теперешней тюрьмѣ). Творилось правосудіе уже сообща. Наконецъ, при Лудовикѣ XII, парламентъ вполнѣ завладѣлъ зданіемъ Дворца, а король, страдавшій подагрой и любившій ѣздить для моціона на маленькомъ осленкѣ, перебрался напротивъ, въ небольшой дворецъ, гдѣ имѣлся большой садъ.

Мало-по-малу отправленіе правосудія вовсе отошло отъ королей къ парламенту. Сохранились только посѣщенія королями Palais de Justice въ экстренныхъ, торжественныхъ случаяхъ и торжественныя засѣданія въ присутствіи короля, которыя назывались «lits de Justice».

Къ тому времени, которое насъ интересуетъ и въ которое дѣйствовалъ въ качествѣ адвоката Лэнге, парламентъ представлялъ изъ себя уже очень сложную и очень могучую машину общаго государственнаго управленія Франціи. Онъ въ то время былъ на дѣлѣ «правительствующимъ».

Своимъ политическимъ значеніемъ и возвышеніемъ парламентъ, главнымъ образомъ, обязанъ былъ тому, что служилъ одно время орудіемъ борьбы королевской власти съ феодальными порядками и притязаніями. Изданіе и примѣненіе драконовскихъ законовъ, для возвышенія королевскаго престижа, возложено было на парламентъ; короли, чтобы не имѣть личныхъ счетовъ съ надменными притязаніями все еще сильныхъ владѣтельныхъ особъ, въ этомъ какъ бы умывали руки.

Во время случайныхъ ослабленій королевской власти (передъ вступленіемъ на престолъ Франціи Генриха IV-го, въ малолѣтство Лудовика XIV), парламентъ никогда не упускалъ случая воспользоваться своимъ преобладающимъ положеніемъ для полновластнаго управленія страной. Какъ извѣстно, онъ призналъ недѣйствительнымъ духовное завѣщаніе Лудовика XIII и вовсе устранилъ регентство Маріи де-Медичи. Онъ же призналъ недѣйствительнымъ и духовное завѣщаніе самого «великаго» короля Лудовика XIV, хотя при жизни его трепеталъ и преклонялся предъ нимъ раболѣпно.

Во второй половинѣ XVIII-го столѣтія — по словамъ Крюпи — парламентъ судитъ, правитъ и представляетъ изъ себя тотъ центръ, куда стекаются и гдѣ переплетаются интересы рѣшительно всего государственнаго строя Франціи.

Самъ король, со всею своею неограниченною властью, появляется среди него по праву еще деспотомъ, но въ дѣйствительности уже нерѣдко почти обвиняемымъ, котораго то-и-дѣло осуждаютъ высокомѣрные судьи, сохраняющіе при этомъ лишь наружно торжественно-приниженный видъ все еще колѣнопреклоненныхъ вѣрноподданныхъ.

Мы не будемъ касаться здѣсь всей сложной и своеобразной внутренней организаціи и внѣшняго устройства Дворца. Это отвлекло бы насъ слишкомъ далеко. Съ дѣятельностью Лэнге, какъ адвоката, связаны, главнымъ образомъ, судебные функціи и органы парламента. Поэтому на нихъ мы только и остановимся.

Чтобы понять обширные предѣлы судебной юрисдикціи парижскаго парламента, достаточно сказать, что онъ замѣнялъ собою девять нынѣ существующихъ апелляціонныхъ палатъ почти по всѣмъ гражданскимъ и уголовнымъ дѣламъ, и что онъ же восполнялъ собою и нынѣшній верховный кассаціонный судъ, такъ какъ со всей Франціи дѣла стекались къ нему не только по апелляціямъ, но и на ревизію. Засѣданія его разбивались на сессіи по мѣсяцамъ въ году. Дѣла каждаго округа имѣли свою очередь. По замѣчанію Брюпи, были злополучные округа, которые нѣсколько лѣтъ подъ рядъ никакъ не могли попасть въ очередь. Во главѣ парламента стоялъ первый президентъ. Это былъ своего рода верховный властитель, окруженный всевозможными знаками отличій и почестями, имѣвшій свое роскошное помѣщеніе во Дворцѣ. За нимъ шли президенты отдѣльныхъ палатъ (chambres), числомъ 20. Затѣмъ 150 членовъ парламента, и gens du roi — въ качествѣ прокурорскаго надзора. Это — высшіе чины парламента. Въ большинствѣ своемъ все это были люди съ состояніемъ, съ предками, со связями при дворѣ. Ихъ должности имѣли отчасти наслѣдственный характеръ. Нерѣдко онѣ переходили отъ отца къ сыну. Въ нихъ какъ бы косвенно играли лучи судейской несмѣняемости. Всѣ эти господа, большею частью воспитанные въ духѣ легкаго и безвреднаго янсенизма — очень умѣренные либералы, но за то очень большіе политиканы. Они умудряются одною рукою изгонять мракъ невѣжества изъ умовъ Франціи путемъ изгнанія іезуитовъ, а другою, и притомъ въ то же самое время, сжигать философскія, сочиненія лучшихъ умовъ той же Франціи.

За высшими чинами слѣдовали цѣлые баталіоны канцелярскихъ дѣятелей, состоящихъ при томъ же парламентѣ, самыхъ разнообразныхъ наименованій, но съ строго замкнутыми задачами и обязанностями: служить безпрекословно видамъ и интересамъ парламента.

Какова же общая нравственная характеристика этого правящаго и судящаго безапелляціонно «парламентскаго сословія» въ эпоху, которая насъ занимаетъ?

Не подлежитъ сомнѣнію, что среди старинной французской магистратуры были люди съ стойкимъ и независимымъ характеромъ, хранители лучшихъ и благороднѣйшихъ традицій. Попадались они и среди парламентской клики временъ Лудовика XV-го. Напримѣръ, достаточно назвать Мальзэрба, президента одной изъ палатъ парламента (chambres des aides). Но именно къ концу XVIII-вѣка парламентская юстиція въ общемъ утратила уже свои прежнія добродѣтели. По словамъ Крюпи, юстиція эта «ходила уже тогда на двухъ своихъ костыляхъ». Первый костыль была — продажность, проникшая изъ канцеляріи до высшихъ судейскихъ ступеней; и второй — вліяніе и закулисныя ходатайства. Вліяніе сильныхъ (приближенныхъ во двору) была такъ велико, что оно по истинѣ считаюсь тою незримою осью, на которой въ сущности вращалась вся судебная машина.

Съ внѣшней стороны, однако, весь судебный ритуалъ былъ обставленъ необыкновенною торжественностью. Позолота потолковъ, ярко-красный пурпуръ и горностай судейскихъ мантій, освѣщенный въ вечернія засѣданія восковыми свѣчами, импонировали и рѣзали глазъ своимъ недосягаемымъ величіемъ.

Впрочемъ, если порыться въ архивахъ парламента, то окажется, что сохраненіе и такого внѣшняго престижа стоило уже не малаго труда. Крюпи приводитъ одну тираду изъ наказа старшаго предсѣдателя своимъ подчиненнымъ членамъ. Имъ внушается: «присутствовать болѣе аккуратно на засѣданіяхъ, слушать внимательно пренія, а не спать и не болтать о пустякахъ между собой, не бродить также по заламъ Дворца безцѣльно, увлекая за собой судей и изъ другихъ отдѣленій».

Чтобы понять значеніе послѣдняго попечительнаго замѣчаніи, слѣдуетъ имѣть въ виду нѣкоторыя топографическія, а отчасти я историческія особенности этого «Дворца Юстиціи». Съ выселеніемъ королей, къ нему придвинулся весь праздный, а за нимъ и торговый міръ уже и въ то время достаточно шумнаго Парижа.

Одно время и во дворѣ, и въ стѣнахъ его шла самая оживленная, пестрая и разнообразная ярмарка. Въ знаменитой залѣ des Pas Perdus нарасхватъ раскупались мѣста для лавчонокъ и кіосковъ. Здѣсь велась самая оживленная и разнообразная торговля; особенно бойко шли ювелирное, парфюмерное и книжное дѣло. Можно себѣ представить, какая разнообразная толпа посѣщала этотъ вѣчный базаръ, особенно пока это было въ модѣ. Судейскія и адвокатскія тоги буквально должны были нырять среди волнъ разношерстной публики, среди которыхъ мелькали и лица молодыхъ, хорошенькихъ женщинъ. Оффиціальное предостереженіе, цитированное выше, не лишено, такимъ образомъ, своей бытовой и исторической пикантности.

Къ моменту вступленія Лэнге въ сословіе адвокатовъ парламента Дворецъ уже утратилъ нѣсколько свой специфически-ярмарочный видъ, но въ залахъ и корридорахъ его все еще было достаточно оживленно и шумно. Сюда являются для сообщенія другъ другу политическихъ новостей и для тонкихъ словопреній. Здѣсь разнаго рода новаторы и прожектёры въ умственной сферѣ, которыми кипѣлъ до-революціонный Парижъ, не прочь принимать позы настоящихъ проповѣдниковъ. Торговые прилавки изъ залы des Pas Perdus были уже почти сплошь изгнаны, за исключеніемъ, однако, прилавковъ книгопродавцевъ, которые, наоборотъ, здѣсь-то и свили свои постоянныя гнѣзда. Они непрерывнымъ поясомъ охватывали собою стѣны обширной залы, гостепріимно давая пріютъ лишь 12 длиннымъ дубовымъ скамьямъ. Но это были не простыя дубовыя скамьи, предназначенныя для отдохновенія перваго встрѣчнаго: нѣтъ, это были скамьи особенныя, почти священныя. Каждая изъ нихъ носила свое особенное названіе: «Столбъ консультацій», «Осторожность», «Добрая вѣра», «Святая Вероника», «Горностаевая шпага» и т. п.

Эти скамьи принадлежали адвокатскому сословію. Все сословіе, состоявшее изъ 600 человѣкъ, раздѣлялось на 12 группъ иди колоннъ, къ которымъ приписывались «стажіеры». Каждая колонна имѣла въ залѣ des Pas Perdus свою скамью, надъ которой надзиралъ сосѣдній книгопродавецъ. Когда товарищи подвергали остракизму своего сочлена, деликатное порученіе объявить обвиненному роковую сентенцію возлагалось на соотвѣтствующаго книгопродавца. Такое изгнаніе со скамьи предрекало обыкновенно и самое исключеніе изъ сословія. Если провинившійся былъ чутокъ и догадливъ, онъ спѣшилъ самъ покинуть сословіе.

Итакъ, въ самомъ парламентѣ оффиціально существовало сословіе адвокатовъ (это — настоящее barreau: les avocats au Parlement). Какова же была его организація, въ чемъ заключались его интересы, каково было общественное его значеніе? По словамъ Крюпи, это было замкнутое сообщество законниковъ съ полу-религіознымъ, во всякомъ случаѣ очень набожнымъ и строга католическимъ оттѣнкомъ. Оно даже называлось: «собратствомъ св. Николая». Не мало духовныхъ лицъ числилось еще въ его спискахъ. Ежегодный торжественный выборъ старшины сословія (batonnier) совпадалъ съ празднованіемъ св. «патрона ордена» Николая Чудотворца, и приходился на 9-е мая.

Эти законники почти всѣ были довольно плохими ораторами, но зато они были отличными эрудистами, всецѣло поглощенными казуистикою и изученіемъ догмы права. Живя въ тискахъ мертвыхъ традицій, недоступные никакимъ новымъ вѣяніямъ и идеямъ, отъ души ненавидящіе протестантовъ, слегка подтрунивающіе надъ папой, но въ ужасѣ творящіе крестное знаменіе при одномъ словѣ «разводъ», они были еще менѣе либеральны и менѣе скептичны, чѣмъ сама магистратура, которая по крайней мѣрѣ усиливалась играть извѣстную политическую роль.

Исполняя обязанности защитниковъ по уголовнымъ дѣламъ, стоя бокъ-о-бокъ со всѣми ужасами пытки, они не возмущались ею. Они серьезно дебатировали лишь доказательное значеніе «большихъ» и «малыхъ» допросовъ.

Въ общемъ, однако, это все были хорошіе люди и добросовѣстные труженики, зарывавшіеся въ свои фоліанты и отвѣтственные иски съ утра и до ночи. Они почти никогда не снимаютъ съ себя тоги и бѣлыхъ брыжжей, они всегда адвокаты, всегда при исполненіи своихъ обязанностей. И по квартирамъ группируются они вокругъ Palais de Justice, чтобы быть ближе въ источнику общаго заработка. Чуждые всякимъ общественнымъ волненіямъ и политическимъ вѣяніямъ, эти законченные и безнадежные рутинёры — строгіе юристы, поглощенные либо пріобрѣтеніемъ состоянія, либо забавляющіеся «цицеронствомъ» (а ciceronner). Магистратура и прокуратура охотно ихъ терпитъ и даже поощряетъ, такъ какъ они ничѣмъ не мѣшаютъ имъ, не тормазятъ своимъ непрошенно-энергичнымъ или черезъ-чуръ страстнымъ отношеніемъ къ дѣлу — «естественнаго» хода правосудія. Въ государствѣ сословіе просто не въ счету. Оно влечетъ къ себѣ только такъ называемыхъ «приличныхъ» молодыхъ людей хорошихъ семействъ, отчасти талантливыхъ, но, главнымъ образомъ, лишенныхъ необходимыхъ наслѣдственныхъ рессурсовъ.

Можно себѣ живо представить тѣ чувства отчужденія и затаенной вражды, которыя испытывалъ Лэнге ко всему этому новому міру, насыщенному условностями и традиціями, всегда и всюду противными его впечатлительной и экзальтированно-непримиримой натурѣ. Къ тому же насчетъ дѣйствительно темныхъ и даже мрачныхъ сторонъ тогдашнихъ судебныхъ порядковъ у него уже окончательно составился довольно опредѣленный взглядъ. Почти непосредственно передъ вступленіемъ своимъ въ число адвокатовъ онъ выпустилъ въ свѣтъ два изъ своихъ наиболѣе удачныхъ сочиненія, оба юридическаго содержанія: «Реформа юстиціи» и «Реформа гражданскихъ законовъ». Гдѣ и когда Лэнге успѣлъ изучить догму права, судопроизводства и ихъ исторію — остается его тайной, но по общепринятому мнѣнію къ 1764 году онъ уже владѣлъ этими предметами съ тою полнотою знаній и широтою взглядовъ, которыя весьма выгодно выдѣляли названныя двѣ книги даже изъ ряда другихъ писаній Лэнге.

О современной ему судебной машинѣ Лэнге, какъ и слѣдовало ожидать, былъ весьма невысокаго мнѣнія. Въ «Реформѣ юстиціи» онъ между прочимъ пишетъ: «Ранѣе всего необходимо упразднить этотъ водопадъ судопроизводственныхъ осложненій, это паденіе тяжущихся со ступени на ступени инстанцій, паденіе, увлекающее ихъ въ пропасть, изъ которой ни одному уже не выбраться». Онъ требуетъ введенія народнаго элемента (попросту присяжныхъ) въ коллегіальные суды (présidaux), съ тѣмъ, чтобы они постановляли окончательные приговоры и рѣшенія, и жестоко издѣвается надъ остатками феодализма, мѣстными сеніоріальными судами, которые выродились въ настоящую каррикатуру (синьоры назначили вмѣсто себя baillis, которые нерѣдко бывали невѣжественны и всегда продажны). Въ критикѣ гражданскихъ законовъ Лэнге не менѣе радикаленъ. Онъ ярко обрисовываетъ ихъ невообразимый хаосъ, который приводитъ на практикѣ къ тому, что въ процессѣ изъ-за ста пистолей адвокату приходится перерыть десятокъ фоліантовъ, ранѣе нежели выудить что-либо подходящее.

Современное ему состояніе французскаго законодательства онъ живописуетъ въ слѣдующихъ немногихъ строкахъ: «представьте себѣ огромное поле, на которомъ раскиданы вперемежку голыши (обычаи) всевозможныхъ образованій и періодовъ и обломки кирпичей (указовъ, законовъ, рѣшеній), и людей, которые устремляются за ними, чтобы съ великимъ трудомъ собрать каждый разъ и сдѣлать изъ нихъ кучу; эти люди горделиво именуютъ себя архитекторами (я бы назвалъ ихъ мусорщиками). Такова наша юриспруденція и ваши господа юрисконсульты».

Не лишено также интереса и то, какъ Лэнге отзывается объ адвокатахъ, своихъ будущихъ коллегахъ. «Въ святилищѣ богини правосудія, — говоритъ онъ, — есть люди, предназначенные передавать ей моленія прибѣгающихъ къ ея заступничеству. Имъ однимъ, подобно служителямъ оракуловъ въ древности, принадлежитъ право вопрошать богиню и говорить съ нею. Подобно этимъ священнослужителямъ, они очень ревниво слѣдятъ за тѣмъ, чтобы имъ было уплочено ранѣе, нежели они откроютъ ротъ». Можно себѣ довольно живо представить, какими косыми взглядами взглянули на Лэнге эти авгуры, узнавъ въ никому невѣдомомъ «стажіерѣ» дерзкаго автора двухъ названныхъ юридическихъ сочиненій, въ которыхъ колебались всѣ «священные» устои тогдашняго судоустройства. На почетныхъ адвокатскихъ скамьяхъ, въ ожиданіи дѣлъ, возсѣдали обыкновенно старики (les anciens) съ туго-набитыми портфелями; вокругъ нихъ почтительнымъ полукругомъ группировались молодые «стажіеры». Для Лэнге, которому, по усвоенному «стажіерами» обычаю, приходилось притворяться, что и онъ куда-то спѣшитъ, хотя у него не было еще ни одного дѣла, были особенно притягательны эти сословныя «говорильни», эти маленькія фехтовальныя залы, гдѣ наперерывъ молодежь пробовала остроту своего адвокатскаго оружія — языка. Лэнге сразу обратилъ здѣсь на себя вниманіе товарищей, по лишь къ своей невыгодѣ. Его вызывающая, маленькая, но дерзкая фигура, его заносчивыя и жесткія тирады, его запальчивый тонъ, его простой и образный языкъ не правился старикамъ (aux anciens). А безъ ихъ авторитетной аппробаціи репутація молодого адвоката не могла быть сдѣлана.