Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия (Лемке) — ДО

Front matter

Книгоиздательство М. В. Пирожкова. Историческій отдѣлъ. № 2.

Мих. Лемке.

Очерки по исторіи русской цензуры и журналистики XIX столѣтія.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Предисловіе

I. Эпоха обличительнаго жара (1857—1864 гг.)

Полоса «патріотическаго» творчества. Диссонансъ, внесенный Хомяковымъ. Это не измѣняетъ настроенія массы. Муза Ѳ. М. Достоевскаго. Пророчество Тютчева.

На помощь поэтамъ и прозаикамъ приходитъ каррикатуристъ. Первые признаки болѣе широкой волны недовольства окружающимъ

Паденіе Севастополя. «Патріотистика» еле пульсируетъ. Небывалый подъемъ общественнаго настроенія. Жажда протеста и обличенія

«Губернскіе очерки» Щедрина. «Знакомые» Степанова. Иллюстраціи «Сына Отечества». «Каррикатурный Листокъ» Данилова

«Весельчакъ»

Уличные листки

«Искра»

В. С. Курочкинъ и Н. А. Степановъ

Какъ возникъ журналъ. Выходъ перваго нумера. Составъ сотрудниковъ

Какова была редакціонная организація

Отзывы объ «Искрѣ» современниковъ. Явное противорѣчіе имъ г. Трубачева

Содержаніе «Искры» по вопросамъ: крѣпостное право, судъ, отношеніе къ гласности, свобода печати

Міръ чиновничій

Дореформенная полиція

Образованіе и воспитаніе

Разные вопросы и явленія

Литература и журналистика

Общія цензурныя условія сатирической журналистики

Злоключенія «Искры». Конецъ лучшаго ея періода

«Арлекинъ»

«Гудокъ» I. Е. Блока

«Развлеченіе»

«Каррикатурный Листокъ». «Зритель»

«Гудокъ»

«Заноза»

«Оса»

Заключеніе

II. Эпоха цензурнаго террора (1848—1855 гг.)

Цензурный уставъ 1828 г. и его примѣненіе при гр. С. С. Уваровѣ. Скромныя желанія Н. И. Тургенева. Вліяніе революціи 1848 г.

«Записки» гр. Строганова и бар. Корфа о неблагонадежности литературы и бездѣятельности цензуры. Докладъ гр. Орлова. Образованіе комитета 27 февраля. А. С. Меншиковъ

Мѣсяцъ работы меншиковскаго комитета

Выговоръ Краевскому и высылка въ Вятку М. Е. Салтыкова

Закрытіе меншиковскаго комитета и учрежденіе комитета 2 апрѣля 1848 г.

Д. П. Бутурлинъ. Бар. М. А. Корфъ. П. И. Дегай

Неограниченность компетенціи комитета 2 апрѣля 1848 г. Его таинственность.

Первые шаги комитета. Выговоръ военному министру. Выходка А. А. Краевскаго. «Иллюстрированный альманахъ» «Современника». Нахлобучка Булгарину. До чего терроризованы были цензора и писатели. В. И. Даль — соціалистъ. Предохраненіе отъ этого публики.

Мобилизація цензурныхъ комитетовъ. Небывалое общественное подавленіе. Любопытное письмо Ив. Кирѣевскаго. Характерная каррикатура

1849 годъ

Забвеніе смутному времени и понизовой вольницѣ. Заключеніе въ крѣпость Ю. Ѳ. Самарина

Слухи о закрытіи университетовъ. Рѣшительная статья Давыдова и Уварова. Неудовольствіе государя. Обвинительный актъ Уварова комитету 2 апрѣля. Исходъ дѣла

Краевскій уже неблагонамѣренъ. Лейбъ-медикъ, тайный совѣтникъ, Маркусъ, въ качествѣ соблазнителя непросвѣщенной массы. Рвеніе не по разуму. Прегражденіе ввоза иностранныхъ изданій

Благоденствіе тосканцевъ. Портреты членовъ національнаго собранія. Критика на извозчиковъ

Уваровскій проектъ новаго цензурнаго устава. Второе пораженіе министра. Смерть Бутурлина. Отставка Уварова

Н. Н. Анненковъ. Кн. П. А. Ширинскій-Шихматовъ

Трактатъ о чистой нравственности. Особенное вниманіе къ «Современнику». Защита писателей благонамѣренныхъ. Доставка изданій комитету 2 апрѣля

Отголоски «дѣла петрашевцевъ»

1850 годъ

Всеподданнѣйшая записка Каменскаго

Забота о «здоровомъ» чтеніи «простолюдья»

Установленіе цензуры лубочныхъ картинъ. Образованіе «Комитета людей истинно способныхъ»

«Безвравственность» комедіи А. Н. Островскаго. «Коммунистическія склонности» П. А. Плетнева

Нагоняй академику Устрялову. Цензура сочиненій императрицы Екатерины II. «Что за геологія!?» Быки, бараны и крестьяне. Множественность цензуръ. Мракобѣсъ Медемъ. Анненковъ «старается»

1851 годъ

Вздорность Шеллинговой философіи. Танцовщица Фанни Эльслеръ и «развращенная» Москва

Знаменательное признаніе министра. Уничтоженіе статей Герцена. Угодливость Краевскаго до доносительства включительно

1852 годъ

Снова народное чтеніе. «Всеобщая исторія» Сокольскаго. Сочиненія Кантемира и Хемницера. Дѣло о «Московскомъ Сборникѣ» и лекція исторіи ген.-ад. Анненкова. Кара славянофиловъ. Транспоранты подъ цензурой

Знаменательное признаніе комитета 2 апрѣля. Оправданіе Мусина-Пушкина. Суженіе компетенціи комитета и расширеніе его власти

1853 годъ

Смѣна Анненкова бар. Корфомъ, Ширинскаго-Шихматова — А. С. Норовымъ. До чего цензура довела Сенковскаго и М. М. Достоевскаго. Предѣлы этнографіи. Защита чести русской литературы. Снова Булгаринъ споткнулся на извозчикахъ. Кажущееся бездѣйствіе комитета 2 апрѣля

1854 годъ

Министръ просвѣщенія вводится въ комитетъ 2 апрѣля. Безнравственная математика. Снова Сперанскій. Болѣе опредѣленные предѣлы для этнографіи. Защита Н. С. Тихонравова. Забвеніе смутнымъ временамъ

Норовъ приближаетъ къ себѣ Никитенко. Послѣдній настаиваетъ на уничтоженіи комитета 2 апрѣля. Ходъ этой политики. Резолюція государя

1855 годъ

Севастополь сданъ. Пробужденное общество ждетъ раскрѣпощенія мысли и человѣка. «Дума русскаго» П. А. Валуева

Корфъ ходатайствуетъ о… закрытіи комитета 2 апрѣля. Утвержденіе его доклада

III. Русское «Bureau de la presse»

ЧАСТЬ I.

Бѣглый взглядъ на цензуру въ 1856—1858 гг. Гоненія Норова противъ стихотвореній Некрасова. Высочайшее повелѣніе о составленіи новаго устава. Сочиненія Кантемира. Неумѣстность перепечатокъ изъ «Журнала. Мин. Внутр. Дѣлъ». Предѣлы обсужденія насущныхъ реформъ

Учрежденіе спеціальныхъ цензоровъ. Гр. В. Н. Панинъ и К. В. Чевкинъ, какъ гонители гласности

Отставка Норова и назначеніе Ев. П. Ковалевскаго. Переписка, митрополита Григорія съ Игнатьевымъ. Неопредѣленность и неустойчивость политики. Протестъ Погодина. Мѣры противъ герценовскихъ изданій

ЧАСТЬ II.

Проектъ новаго учрежденія съ программой нравственнаго вліянія на печать.

Оно получаетъ санкцію и личный составъ

Офиціальное учрежденіе «комитета по дѣламъ книгопечатанія». Его компетенція. Безсиліе «троемужія» и пополненіе его Никитенкомъ. Комитетъ въ качествѣ «общественнаго» дѣятеля

Встрѣча комитета печатью и обществомъ

Подборъ «чтецовъ». Борьба Ковалевскаго съ комитетомъ путемъ «обзоровъ» Щебальскаго. Первыя распоряженія комитета. Охрана мчащихся по Невскому проспекту на собственныхъ рысакахъ. Никитенко разочаровывается .

Колебанія Никитенка. Комитетъ изгоняетъ обличенія. Отвѣтъ Каткова комитету. Дѣлалъ-ли комитетъ «сообщенія» въ органы прессы

Планъ правительственнаго органа, какъ направляющаго общественное мнѣніе. Исторія этого вопроса. Письмо Тютчева къ Горчакову. Никитенко сильно занятъ газетой

Проектъ устава о цензурѣ Ковалевскаго и его судьба

Заявленіе комитета о своей безполезности. Сліяніе его съ главнымъ управленіемъ цензуры

IV. Ѳаддей Булгаринъ

Біографія Булгарина до 1825 г. Письмо Потапову и прошеніе государю

Записка Булгарина о цензурѣ

Неопровержимость факта службы Булгарина въ III отдѣленіи Соб. Е. И. В. канцеляріи

Первые доносы Булгарина. Мнѣніе о немъ литераторовъ и общества. Эпиграммы

Отношенія къ Булгарину Бенкендорфа, императора Николая I, Дубельта и гр. Орлова

Отношеніе къ Булгарину цензурнаго вѣдомства

Успѣхъ «Сѣверной Пчелы». Легенда о Булгаринѣ, какъ представителѣ польской партіи

Рядъ разнообразныхъ доносовъ. Смерть Бенкендорфа. Некрологъ его въ «Сѣверной Пчелѣ». Конфиденціальныя «записки». Булгаринъ о критикѣ своихъ сочиненій. Милости Булгарину, его болѣзнь и смерть

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Доказывать, что каждый долженъ стремиться стать образованнымъ человѣкомъ, а образованный человѣкъ — знать исторію своей литературы, какъ сильнѣйшаго проявленія человѣческаго духа, обусловливающаго и послѣдующее общественное развитіе — значитъ ломиться въ открытую дверь.

Слѣдовательно, появленіе въ свѣтъ перваго и четвертаго очерковъ настоящаго тома не требуетъ особой аргументаціи.

Но убѣждать въ положительной необходимости широкаго попутнаго изученія главнаго условія, при соблюденіи котораго только и возможно было русское печатное слово, особенно послѣднихъ двухъ столѣтій, — все еще, къ сожалѣнію, приходится.

Казалось бы, чѣмъ лучше и основательнѣе изучена исторія цензуры, тѣмъ глубже и всестороннѣе усваиваются и уясняются разнообразныя стороны литературнаго прошлаго, а безъ нихъ — онѣ сплошь и рядомъ дѣлаются совершенно непонятными и даже неизвѣстными. Между тѣмъ, на дѣлѣ происходитъ иначе. Чтобы уяснить себѣ малѣйшіе, еле замѣтные изгибы литературной мысли и даже формы, изучаются очень подробно біографіи писателей, общія историческія и политическія условія той или иной эпохи, и т. д., но доминирующее надъ всей литературой условіе — цензура, очень часто оставляется безъ вниманія. Результаты понятны и вполнѣ неизбѣжны: исторія литературы, какъ видимаго проявленія общественной мысли и движеній, не усваивается съ необходимой полнотой, масса пробѣловъ остается незаполненной, масса вопросовъ неразрѣшенной.

Можно сказать утвердительно, что русское общество не знаетъ исторіи того института, черезъ горнило котораго прошла вся его литература. Значитъ, не знаетъ и исторіи литературы, кстати сказать, вообще, у насъ сильно суженной, благодаря изученію преимущественно одной только ея части — изящной литературы.

Но изученіе исторіи цензуры безусловно важно еще и съ другой точки зрѣнія. Нѣтъ лучшаго способа для изслѣдованія всей въ совокупности политики любого момента, истинной ея цѣнности въ отношеніи къ отправленіямъ человѣческаго духа, какъ именно изученіе условій проявленія его въ литературѣ. Укажу хотя бы на примѣръ Франціи временъ Наполеона III. Несмотря на всевозможныя увертки этого авантюриста, политика и истинныя его стремленія получаютъ полную свою оцѣнку только при ознакомленіи съ политикой цензуры. Когда Наполеонъ I написалъ Фуше: «передайте журналистамъ, что я буду судить о нихъ не по тѣмъ вреднымъ мыслямъ, которыя они будутъ высказывать, а по тому отсутствію благонамѣренности, которой они не выскажутъ» — всѣмъ стало ясно, что предстоитъ обществу, пережившему великую революцію. Не менѣе ясно было все и современникамъ Фридриха Великаго, сказавшаго: «свобода газетъ не должна быть стѣсняема, если хотятъ, чтобы онѣ были интересны»… Да иначе и не можетъ быть. Реакціонное начало всякой политики всегда особенно глубоко гнѣздится въ борьбѣ правительствъ съ свободой человѣческаго духа и общественныхъ силъ.

Съ другой стороны, врядъ-ли какой-нибудь отдѣлъ литературы по изученію нашего прошлаго такъ бѣденъ и блѣденъ, какъ исторія цензуры. Работъ же, въ которыхъ каждая болѣе или менѣе существенная перемѣна въ системѣ и строѣ цензурнаго досмотра приводилась бы въ связь съ условіями и явленіями предшествующей или современной ей общественной или государственной жизни, въ которыхъ бы вскрывалась причинность этихъ измѣненій и моментовъ — у насъ еще меньше.

Связывая все сказанное съ быстро растущимъ въ обществѣ интересомъ къ своему прошлому, нельзя не надѣяться, что и изученіе исторіи цензуры станетъ, наконецъ, прямою потребностью каждаго, желающаго имѣть отчетливое представленіе о своей литературѣ.

Эта именно надежда побудила меня стремиться заполнить частично хоть нѣкоторые пробѣлы въ исторіи давнишняго спутника русской литературы, насколько она находится въ связи съ исторіей русской общественной мысли.

Всѣ предлагаемые вниманію читателя очерки были напечатаны сначала въ двухъ журналахъ за 1903 годъ, но, особенно три первые, въ гораздо болѣе сокращенномъ и менѣе обработанномъ видѣ.

Какъ замѣтитъ читатель, я занимаюсь исключительно исторіей, такъ сказать, литературной цензуры, оставляя въ сторонѣ театръ, технику книгопечатнаго дѣла, какъ-то: надзоръ за типографіями и т. п., и книжную торговлю. Всѣ эти, менѣе правда интересныя, области представляютъ предметъ особыхъ изслѣдованій, которыхъ мы еще не имѣемъ.

Въ заключеніе я считаю своимъ долгомъ принести искреннюю благодарность: И. А. Бычкову, П. И. Вейнбергу, П. Я. Дашкову, Н. А. Лейкину, Н. М. Лисовскому, А. К. Нестерову, В. И. Семевскому и Вс. И. Срезневскому за ихъ помощь мнѣ въ пользованіи рѣдкими матеріалами или портретами, позволившими предпринять болѣе или менѣе широкое изслѣдованіе и иллюстрацію взятыхъ мною темъ.

Мих. Лемке.

Эпоха обличительнаго жара.

(1857—1864 гг.).

Задача настоящаго изслѣдованія — освѣщеніе, до возможности всестороннее, одного изъ періодовъ жизни русской сатирической журналистики, съ конца 50-хъ и до половины 60-хъ годовъ минувшаго столѣтія; періода, по общимъ, вполнѣ основательнымъ отзывамъ, наиболѣе выдающагося изъ неблестящаго вообще существованія русской сатирической литературы, развитію которой не особенно содѣйствуютъ условія, регулирующія у насъ печатное выраженіе мысли. Останавливаясь лишь на разсмотрѣніи указаннаго періода, я совершенно не затрагиваю вопроса о зарожденіи и самыхъ первыхъ шагахъ русской сатирической журналистики. Этотъ вопросъ составляетъ тему особой работы, къ сожалѣнію, до сихъ поръ не выполненной еще во всѣхъ подробностяхъ. Однако, имѣется рядъ трудовъ, которыя я кстати теперь же укажу для интересующихся вопросомъ: если ни одна изъ нихъ въ отдѣльности не представляется исчерпывающей, то въ совокупности онѣ все же проливаютъ на него нѣкоторый свѣтъ.

Что касается богатой въ исторіи русской общественности рукописной сатиры и каррикатуры, то онѣ бы заслуживали тоже очень серьезнаго изслѣдованія. Къ сожалѣнію, а priori можно утверждать, что съ нашимъ русскимъ отношеніемъ къ рукописямъ эта работа стала уже почти невозможною.

Полоса «патріотическаго» творчества. Диссонансъ, внесенный Хомяковымъ. Это не измѣняетъ настроенія массы. Муза Ѳ. М. Достоевскаго. Пророчество Тютчева.

Сатира, это — обличеніе неправды жизни, негодованіе, борьба; сатирическая журналистика — непрерывное ихъ выраженіе. Для рожденія сатиры необходимо: сознаніе неудовлетворенности окружающимъ или его отдѣльными элементами, желаніе побороть общепринятые предразсудки, разстаться съ отрицательными сторонами индивидуальной, общественной и политической жизни и, наконецъ, — здравый взглядъ на вещи, какъ бы послѣднія ни были близки и дороги отдѣльной личности или цѣлому обществу. Ясно, что сатира поэтому есть, прежде всего, принадлежность выдающихся надъ общимъ уровнемъ людей и эпохъ, отличающихся напряженіемъ страсти къ анализу и самопознанію. Рядовые, дюжинные люди, не различаютъ лжи и искусственности своей жизни; эпоха мрачнаго самодовольства — не почва для осмѣянія окружающаго. Эти соображенія, подтверждающіяся и выведенныя исторіей, пріобрѣтаютъ безусловную достовѣрность, если къ тому же принять во вниманіе, что сатирикъ не есть творецъ новыхъ идей, а только — своеобразный ихъ выразитель, популяризаторъ, проводникъ въ массу. Слѣдовательно, сатирическая журналистика сама по себѣ — уже доказательство наличности опредѣленныхъ идеаловъ въ рядахъ передовыхъ представителей даннаго общества.

Каждому періоду осмѣянія, осужденія, предшествовалъ другой, противоположный, и чѣмъ второй былъ продолжительнѣе и нелѣпѣе, тѣмъ первый — рѣзче и ярче. Да это и не могло быть иначе: по дереву и топоръ, по бронѣ и пушка. И для того, чтобы лучше и глубже усвоить значеніе и роль сатиры въ извѣстный моментъ, безусловно необходимо хорошо ознакомиться съ породивишми ея условіями предшествующаго періода. Безъ этого сама сатира будетъ понята только вполовину.

Я не берусь представить здѣсь читателю полную картину мрачнаго, темнаго и до боли тяжелаго періода нашей исторіи 1848—55 годовъ — это сдѣлано уже другими, болѣе меня свѣдущими людьми, — я набросаю лишь нѣсколько штриховъ, которые помогутъ лучше вспомнить пережитое русскимъ обществомъ восьмилѣтіе. А такъ какъ переломъ начался послѣ неудачнаго исхода восточной войны 1853—56 гг., въ которую Россія вступала съ гордо поднятой головой, съ едва выдерживаемымъ ушами барабаннымъ боемъ, а выходила — съ заунывно плачущимъ зовомъ отступленія, — то мнѣ кажется безусловно интереснымъ остановиться сначала на этихъ двухъ моментахъ, дающихъ ключъ ко всему дальнѣйшему.

По свидѣтельству современнаго историка, Россія вступала въ войну съ сознаніемъ своей силы: «Россія занимаетъ важное мѣсто, насъ уважаютъ и боятся», вотъ выраженіе чувствъ большинства. Нерѣшительныя дѣйствія въ началѣ кампаніи создаютъ недовольство; по словамъ С. Т. Аксакова, оборонительная война вызывала "оскорбленіе, негодованіе всей Москвы, слѣдовательно, всей Россіи. Хорошей иллюстраціей тогдашняго настроенія большинства русскаго общества служитъ первое стихотвореніе Ѳ. Н. Глинки «Ура»! — открывшее на два года неизсякаемый потокъ «патріотической» музы.

Ура!.. На трехъ ударимъ разомъ!

Недаромъ же трехгранный штыкъ!

Ура отгрянетъ надъ Кавказомъ,

Въ Европу грянетъ тотъ же кликъ!

И двадцать шло на насъ народовъ,

Но Русь управилась съ гостьми:

Ихъ кровь замыла слѣдъ походовъ;

Поля бѣлѣлись ихъ костьми.

Тогда спасали мы родную

Страну и честь, и Царскій тронъ;

Тогда о нашу грудь стальную

Расшибся самъ Наполеонъ!..

Теперь же вздрогни, вся природа!

Во снѣ не снилось никому:

Два христіанскіе народа

На насъ грозятся за чалму!!

Но годъ двѣнадцатый не сказки,

И Западъ видѣлъ не во снѣ,

Какъ двадцати народовъ каски

Валялися въ Бородинѣ.

И видѣлъ, что за всѣ лишенья,

Пришли съ Царемъ пощады мы-жъ,

И бѣлымъ знаменемъ прощенья

Прикрыли трепетный Парижъ.

И видѣлъ, что коня степного

На Сену пить водилъ калмыкъ,

И въ Тюльери у часового

Сіялъ, какъ дома, русскій штыкъ!..

Но, засоривъ поля картечью,

Въ Парижѣ Русскій мирно жилъ,

И бойкою французской рѣчью

Да Русскимъ золотомъ сорилъ.

И послѣ, на Москвѣ сожженной

И надъ нетронутой Невой,

Никѣмъ, нигдѣ не оскорбленный

Французъ съ британцемъ былъ, какъ свой.

Но что-жъ? За хлѣбъ-соль и за дружбу

Предавъ символъ нашъ за коранъ,

Вы къ туркамъ поступили въ службу

И отступились христіанъ!!

Что жъ скажетъ лѣтопись предъ свѣтомъ

Про нечестивый вашъ союзъ?

Британецъ въ сдѣлкѣ съ Магометомъ,

И — стыдъ! отурчился французъ!!

Но, вѣрьте, ваши всѣ мытарства,

Расчетъ и вычетъ — все мечта!

Вамъ русскаго не сдвинуть царства:

Оно съ Христомъ и за Христа!

Изданное въ брошюрѣ, «Ура», очень быстро разошлось въ 9,000 экземплярахъ, изъ нихъ половина въ Петербургѣ. Если принять во вниманіе тогдашнее состояніе книжной торговли и десятитысячный тиражъ «Сѣверной Пчелы» — въ этомъ нельзя не видѣть широкаго общественнаго сочувствія и солидарности съ авторомъ.

«Лавочники, харчевники, саечники и цирюльни были самыми ревностными покупателями. Затѣмъ пошли требованія (черезъ почту) изъ городовъ. Собранную за изданіе сумму я — писалъ Глинка Гречу — уже отправилъ военному министру и получилъ въ отвѣтъ высочайшую благодарность его императорскаго величества».

Правительство понимало служебное, практическое значеніе такой поэзіи и потому вполнѣ ее поощряло. Вскорѣ въ той же «Сѣверной Пчелѣ» появляется стихотвореніе неизвѣстнаго автора, очень быстро обошедшее всю Россію и до сихъ поръ памятное.

На нынѣшнюю войну.

Вотъ въ воинственномъ азартѣ,

Воевода Пальмерстонъ

Поражаетъ Русь на картѣ

Указательнымъ перстомъ.

Вдохновенъ его отвагой

И французъ за нимъ туда жъ

Машетъ дядюшкиной шпагой

И кричитъ: Allons, courage!

Полно, братцы, на смѣхъ свѣту

Не останьтесь въ дуракахъ.

Мы видали шпагу эту

И не въ этакихъ рукахъ.

Если дядюшка безславно

Изъ Руси вернулся вспять,

Такъ племяннику подавно

И вдали не сдобровать.

Альбіонъ — статья иная —

Онъ еще не раскусилъ,

Что за машина такая

Наша Русь и въ сколько силъ.

То-то будетъ удивленье

Для практическихъ головъ,

Какъ высокое давленье

Имъ покажутъ безъ паровъ!

Знайте-жъ, машина готова,

Будетъ дѣйствовать какъ встарь,

Ее двигаютъ три слова:

Богъ, да родина, да Царь!

Редакція получила рукопись этого стихотворенія при слѣдующей бумагѣ отъ министра императорскаго двора: «Министръ императорскаго двора, препровождая при семъ въ редакцію „Сѣверной Пчелы“ стихи, объявляетъ, что государю императору угодно, чтобы оные были напечатаны въ означенной газетѣ».

По словамъ Усова, «Сѣверная Пчела», послѣ этихъ двухъ образцовъ, стала получать массу стиховъ аналогичнаго содержанія; изъ нихъ многіе, конечно, были лишены всякаго размѣра и смысла. И, дѣйствительно, весь 1854 годъ, особенно въ первую половину, почти нѣтъ номера газеты безъ «патріотической» музы. Тутъ и Орестъ Миллеръ, и П. Каратыгинъ, и Ѳ. Глинка, и кн. П. А. Вяземскій, и Бенедиктовъ и Рафаилъ Зотовъ и «ученикъ VI-го класса пензенскаго дворянскаго института Евграфъ Масловъ», и очень многіе другіе. Проза, повидимому, не считалась формой, соотвѣтствующей такому содержанію, и если и попадаются прозаическія произведенія, то они гораздо блѣднѣе. Не отставали, разумѣется, и другія газеты, напримѣръ, «Московскія Вѣдомости», въ которыхъ писали стихи М. Стаховичъ, К. Аксаковъ, Ѳ. Миллеръ, Я. Полонскій, кн. Вяземскій и пр.

Передъ цензурой вставалъ очень серьезный вопросъ: насколько допустимы теперь критика и прямое порицаніе европейскихъ дворовъ, строго преслѣдуемыя во всѣхъ другихъ случаяхъ? Министръ просвѣщенія, А. С. Норовъ, счелъ необходимымъ войти по этому поводу съ всеподданнѣйшимъ докладомъ, въ которомъ, указывая на представленіе въ цензуру «множества различныхъ сочиненій, въ прозѣ и стихахъ, съ изъясненіемъ патріотическихъ чувствованій» и находя въ нихъ «троякое направленіе умовъ: глубокую преданность престолу и вѣрѣ, чувство національной гордости, готовое на всякую борьбу съ врагами и пожертвованія, и порывы негодованія противъ посягательствъ чуждыхъ народовъ на величіе и благоденствіе Россіи», — «повергалъ на высочайшее разрѣшеніе, до какихъ предѣловъ можетъ быть допущено изъясненіе подобныхъ чувствованій?» Императоръ Николай I, 8 февраля повелѣлъ разрѣшить «безпрепятственное печатаніе вышеизложенныхъ сочиненій съ тѣмъ только, чтобы въ нихъ не заключалось брани». Эта резолюція, внѣ общаго порядка, была немедленно сообщена не только всѣмъ цензурнымъ комитетамъ, но и губернаторамъ, исправникамъ и т. д..

Русскому обществу предоставлялась свобода въ предѣлахъ опредѣленнаго настроенія, и оно не преминуло ею воспользоваться… Насколько напряжено было такое quasi-патріотическое настроеніе, можно судить но неудачѣ, постигшей въ широкихъ кругахъ извѣстные стихи А. С. Хомякова: «Россіи».

Тебя призвалъ на брань святую,

Тебя Господъ нашъ полюбилъ,

Тебѣ далъ силу роковую,

Да сокрушишь ты волю злую

Слѣпыхъ, безумныхъ, буйныхъ силъ.

Вставай, страна моя родная,

За братьевъ! Богъ тебя зоветъ

Чрезъ волны гнѣвнаго Дуная —

Туда, гдѣ землю огибая,

Шумятъ струи эгейскихъ водъ.

Но помни: быть орудьемъ Бога

Земнымъ созданьямъ тяжело;

Своихъ рабовъ Онъ судитъ строго, —

А на тебя, увы! какъ много

Грѣховъ ужасныхъ налегло!

Въ судахъ черна неправдой черной

И игомъ рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лѣни мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,

Ты избрана! Скорѣй омой

Себя водою покаянья,

Да громъ двойного наказанья

Не грянетъ надъ твоей главой!

Съ душой колѣнопреклоненной,

Съ главой, лежащею въ пыли,

Молись молитвою смиренной

И раны совѣсти растлѣнной

Елеемъ плача исцѣли!

И встань потомъ, вѣрна призванью,

И бросься въ пылъ кровавыхъ сѣчъ!

Борись за братьевъ крѣпкой бранью,

Держи стягъ Божій крѣпкой дланью,

Рази мечомъ — то Божій мечъ!

Облетѣвшіе въ рукописи всю Россію, стихи эти были приняты крайне враждебно, а московскій генералъ-губернаторъ, гр. Закревскій, требовалъ отъ автора объясненій, такъ какъ получилъ соотвѣтствующее предписаніе изъ Петербурга… Не хотѣли и слышать о какихъ бы то ни было прорѣхахъ и недочетахъ, а дыръ и серьезныхъ язвъ не хотѣли даже и подозрѣвать…

Любопытно, что Е. М. Достоевскій написалъ, въ маѣ 1854 г., стихотвореніе: «На европейскія событія въ 1854 году», напечатанное, правда, гораздо позже. Приведу первую и послѣднюю строфы:

«Съ чего взялась всесвѣтная бѣда?

Кто виноватъ, кто первый начинаетъ?

Народъ вы умный, всякой это знаетъ,

Да славушка пошла объ васъ худа!

Ужъ лучше бы въ покоѣ дома жить,

Да справиться съ домашними дѣлами!

Вѣдь, кажется, намъ нечего дѣлитъ,

И мѣста много всѣмъ подъ небесами.

Къ тому жь и то, коль все ужъ поминать».

Смѣшно Французамъ Русскаго пугать!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Мечъ Гедеоновъ въ помощь угнетеннымъ,

И во Израиль сильный Судія!

То Царь, Тобой, Всевышній, сохраненный,

Помазанникъ десницы Твоея!

Гдѣ два иль три для Господа готовы,

Господь межъ нихъ, какъ Самъ намъ обѣщалъ.

Насъ милліоны ждутъ Царева слова

И, наконецъ, Твой часъ, Господь, насталъ!

Звучитъ труба, шумитъ орелъ двуглавый,

И на Царьградъ несется величаво!».

Для того, чтобы современный читатель могъ представить себѣ вполнѣ струю "патріотической* поэзіи, могъ видѣть, до чего она спускалась, ради угожденія вкусамъ толпы, приведу «Солдатскую пѣсню», сочиненную для «Сѣверной Пчелы» какимъ-то Малышевымъ:

Вотъ французъ у турка въ службѣ,

Англичанинъ съ ними въ дружбѣ,

Покумились, знать.

Времена настали тяжки,

Два союзника въ пристяжкѣ,

А султанъ въ корню.

И кричатъ, что Русь погибла!

А на дѣлѣ смотришь — рыло

У самихъ въ крови.

Вотъ «Непиръ» подъ парусами

Сталъ надъ финскими водами,

Все погоды ждетъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вамъ друзья французы! Враки —

Кинь лишь кость, то, какъ собаки,

Загрызетесь вы.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Съ вами зависть, зло, киченье,

Съ нами вѣра и смиренье,

Съ нами правда, Богъ!

Не насмѣшка-ли здѣсь и со «смиреньемъ», котораго во всей подобной поэзіи не было даже и слѣда?..

Брошюра Ѳ. Глинки, несомнѣнно, не была единственною: за нею тоже слѣдовалъ цѣлый рядъ брошюръ и книжекъ вполнѣ однороднаго содержанія. Въ моемъ распоряженіи находится довольно полная коллекція такихъ изданій за 1854 и 1855 года, предоставленная однимъ изъ ихъ авторовъ. Первымъ выступившимъ на это поприще вслѣдъ за Глинкой былъ нѣкій Петръ Татариновъ, издавшій за два года около десяти брошюръ «патріотическаго» содержанія. Первая его проба — «Война съ Турціей», помѣчена цензурою 9-го марта 1854 года. Какъ и всѣ ей подобныя изданія, она не болѣе 16-ти страничекъ. Второе свое сочиненіе — «Русскій патріотъ, или война съ турками и англо-французами», Татариновъ продалъ, какъ и всѣ остальныя, А. Г. Черноглазову, брату сенатора З. Г. Черноглазова. Изъ другихъ авторовъ назову Н. Р. Щиглева, Н. Смирнова, А. Е. Нестерова, К. Козлова. В. Прѣснова, Г. Ѳедорова и А. Попова.

Уже самыя названія такихъ сочиненій предназначены были служить приманкой для широкой публики; напримѣръ: «Непиръ у Кронштадта, или ѣхалъ — да не доѣхалъ», «Ай да англичане! или Соловецкій монастырь», «Англичане и съ русскимъ пѣтухомъ не сладили, или бухта Колинги 18-го іюня 1854 года», «Донесеніе адмирала Непира о побѣдѣ его надъ тремя чухонскими лодками», «Одинъ на троихъ, или Джонъ-Буль, Роберъ-Макеръ и Абдулъ-Ага противъ Силы Богатырева», «Торжество Непира, или побѣда надъ салакушкой и вой чухонца», «Ай да Абдулъ! всѣхъ въ Парижѣ обманулъ, или донесеніе татарина Людовику-Наполеону о взятіи Севастополя», «Разсказъ чухонской кошки, бывшей въ плѣну у англичанъ лѣтомъ 1854 года», etc…

Если дать нѣсколько выдержекъ изъ наиболѣе характерныхъ брошюръ, то содержаніе ихъ станетъ совершенно ясно.

Вотъ ихъ доминирующіе мотивы:

«Поправши всѣ права, султанъ теперь смирися!

Встрѣчайте нашу рать!. И самый алкоранъ

Тебя ужъ не спасетъ. Предъ нами покорися;

Въ побѣдахъ не одинъ примѣръ Россіей данъ!»

«Одумайтесь, враги! — вамъ трудно съ нами драться.

А гордый Цареградъ… свершится что съ тобой?

Предъ мощью Русскаго врази да расточатся,

И ярче прежняго заблещетъ крестъ святой!»

«И врагъ узнаетъ, —

Побѣждаетъ

Ихъ русскій строй!»

«Какъ будто мы того боимся?

Пускай они на насъ идутъ!

Мы дружно встрѣтимъ ихъ, — сразимся…

Тогда и имъ и вамъ — капутъ!»

«Разъ хвативъ не въ мѣру джину,

Воевода Пальмерстонъ

Впалъ въ великую кручину, —

Легъ, заснулъ — и видитъ сонъ:

Видитъ будто засѣдаетъ

Онъ въ парламентѣ своемъ

И преважно разсуждаетъ

То о томъ, то о другомъ».

Дальше авторъ послѣднихъ виршей рисуетъ картину засѣданія, въ которомъ нашелся изобрѣтатель новаго способа взять Кронштадтъ, очень понравившагося и Пальмерстону, и Непиру:

«Онъ, довольный ихъ вниманьемъ,

Выросъ чуть не на аршинъ,

И по маленькомъ молчаньи

Говорить такъ началъ имъ:

«Навязать аэростатовть

Къ мачтамъ нашихъ кораблей,

Пароходовъ и фрегатовъ

И потомъ эскадрѣ всей —

«Съ якорей въ минуту снявшись

И поправивши снарядъ,

Къ верху птицею поднявшись —

Опуститься на Кронштадтъ!

«Всѣ тутъ громко закричали:

Браво! Фора! молодецъ!..

Какъ Кронштадтъ взять мы не знали,

Онъ сказалъ намъ, онъ мудрецъ!!*

А вотъ отрывокъ изъ «Донесенія» Непира, взявшаго въ плѣнъ чухонскія лодки:

«Гроши тотчасъ раздѣлили

На матросовъ всѣхъ вполнѣ.

Серебромъ препроводили,

Съ частью добычи, ко мнѣ…

И объ томъ увѣдомляя

Изъ далекихъ русскихъ странъ,

Въ вамъ полтинникъ посылаю, —

Призъ — достойный англичанъ,

И прибавлю, что отнынѣ

Будемъ брать мы всѣмъ, что есть,

Счастья-жъ нѣтъ когда въ полтинѣ,

Такъ и гривенникъ намъ въ честь».

По разсказамъ г. Нестерова, одного изъ усердныхъ авторовъ этой литературы, послѣдняя, несмотря на дороговизну цѣнъ — обыкновенная стоимость листовой брошюрки 15—20 коп. серебромъ — шла въ продажѣ очень и очень бойко. Получить 100—150 руб. чистаго было дѣломъ вполнѣ обыкновеннымъ. И продавались эти сочиненія не только въ Петербургѣ и Москвѣ, но вездѣ, гдѣ существовала книжная торговля…

Очень интересное свидѣтельство находимъ въ «Дневникѣ» Никитенка подъ 27 октября 1854 года: «Кстати о поэтахъ. Между ними теперь вообще въ модѣ патріотическіе стихи. Въ этомъ, конечно, ничего предосудительнаго. Но бѣда въ томъ, что всѣ эти признанные и непризнанные поэты — особенно послѣдніе — вдохновляются не столько дѣйствительнымъ патріотизмомъ, сколько вожделѣніями къ перстнямъ, табакеркамъ и т. д. Стихи подносятся министру, въ надеждѣ, что бьющія въ нихъ черезъ край вѣрноподданническія изліянія будутъ повергнуты къ стопамъ монарха и принесутъ желаемые плоды. Не разъ ужъ ставили они въ затрудненіе добраго Авраама Сергѣевича. Легко поддающійся первому впечатлѣнію, онъ еще на дняхъ взялся представить такіе стихи — одни изъ лучшихъ, государю, а теперь не знаетъ, какъ отъ этого отвертѣться».

Такъ проходилъ 1854 годъ.

Предчувствіе чего-то недобраго если и было, то только у очень немногихъ современниковъ. Громадное большинство не различало еще первыхъ призраковъ грядущаго отмщенія за русскіе ровно ни на чемъ не основанное самодовольство; оно все еще было увѣрено въ крѣпости сковывавшаго его организма. Какимъ затеряннымъ звукомъ въ шумѣ криковъ:

«Громъ побѣды раздавайся!

Веселися храбрый россъ?»

прозвучала нотка предчувствія, бѣды, пропѣтая хорошо знающимъ положеніе дѣлъ Тютчевымъ. Онъ написалъ стихотвореніе: «На новый 1855 годъ», гдѣ говорилъ о наступавшей годинѣ:

Не просто будетъ онъ воитель,

Но исполнитель Божьихъ каръ, —

Онъ совершитъ, какъ поздній мститель,

Давно задуманный ударъ.

Для битвъ онъ посланъ и расправы,

Съ собой несетъ онъ два меча:

Одинъ — сраженій мечъ кровавый,

Другой — сѣкира палача.

Но на кого?.. Одна-ли выя,

Народъ-ли цѣлый обреченъ?..

Слова не ясны роковыя

И смутенъ замогильный стонъ.

Одиноко прозвучалъ этотъ голосъ; только потомъ въ немъ увидѣли пророчество… Масса оглушала себя увѣреніями успѣха, «Сѣверная Пчела» и «Московскія Вѣдомости» гипнотизировали ее славословіемъ, «патріотическія» брошюры расходились въ десяткахъ и сотняхъ тысячъ экземпляровъ. Твердо вѣрилось, что

Крамольный западъ намъ не страшенъ

И флоты грозные враговъ…

Съ севастопольскихъ твердыхъ башенъ,

Съ гранитныхъ скалъ, изъ бездны рвовъ,

Какъ бы перуны съ облаковъ,

Васъ встрѣтятъ бомбы и картечи,

Ряды воинственныхъ полковъ…

Среди кровавой грозной сѣчи

Мужаемъ мы и крѣпнемъ вновь.

На помощь поэтамъ и прозаикамъ приходитъ каррикатуристъ. Первые признаки болѣе широкой волны недовольства окружающимъ.

Когда, по тѣмъ или другимъ обстоятельствамъ, слово нуждается въ выпуклости, яркости и образности, прибѣгаютъ за помощью къ художнику; смотря по надобности и настроенію, это — то жанристъ, то портретистъ, то каррикатуристъ. Въ 1855 году обратились къ послѣднему. Обращеніе было, разумѣется, безмолвное; его формулировало настроеніе большинства. Большинство это требовало усиленія впечатлѣній, жаждало осмѣянія враговъ «въ натурѣ». Въ подобныхъ случаяхъ за спросомъ всегда слѣдуетъ предложеніе.

Въ 1855 году уже довольно извѣстный каррикатуристъ Н. А. Степановъ выпускаетъ альбомы «Каррикатуръ», сплошь посвященные событіямъ восточной войны, особенно же Наполеону III и Пальмерстону.

Издателемъ альбома былъ А. Беггровъ. Въ теченіе года вышли три выпуска, по десять листовъ каждый. Самая ранняя цензурная дата — 10-ое марта, самая поздняя — 30-ое апрѣля. Исполненіе рисунка и его композиція были гораздо выше «патріотической» поэзіи; въ каррикатурахъ былъ не только квасной патріотизмъ, но и остроуміе и даже частично вѣрный взглядъ на вещи. Кромѣ того, въ нихъ не била такимъ ключомъ самоувѣренность, бахвальство же почти отсутствовало.

Напримѣръ, что касается Наполеона III, то Степановъ хорошо понялъ личность этого авантюриста и довольно мѣтко отмѣтилъ его наиболѣе слабыя стороны. Кстати, именно эти каррикатуры должны считаться наиболѣе удачными, имѣющими значеніе и не только въ Россіи.

Воспроизвожу три изъ нихъ.

Доставалось не мало и Непиру, и французскимъ и англійскимъ генераламъ (Сенъ-Арно, Раглану), словомъ, остроуміе каррикатуриста нашло обильную пищу. Публика приняла «Каррикатуры» очень сочувственно, и, несмотря на стоимость 9 руб. за три выпуска, раскупала ихъ бойко. Теперь онѣ, разумѣется, представляютъ библіографическую рѣдкость.

Не могу при этомъ не замѣтить, что каррикатуры того времени были вообще лишены своеобразной пикантности, которую публика въ изобиліи находила въ брошюрахъ и частью въ газетахъ, просто въ силу высочайшаго повелѣнія отъ 30 декабря 1854 года, даннаго именно для каррикатуръ, т.-е. произведеній, могущихъ имѣть распространеніе и внѣ предѣловъ Россіи. Европейскому обществу и его петербургскимъ представителямъ не хотѣли обнаруживать всего прилива народныхъ страстей… Повелѣніе гласило: «каррикатуры политическаго содержанія, направленныя противъ враждебныхъ намъ государствъ и народовъ, допускать къ печати въ такомъ только случаѣ, если онѣ представляютъ смѣшную сторону предмета, съ соблюденіемъ приличія, и не заключаютъ въ надписяхъ брани». Исполненіе этого постановленія было гарантировано, конечно, уже самымъ фактомъ существованія, такъ называемаго, бутурлинскаго комитета — верховнаго литературнаго судилища съ точки зрѣнія цензуры.

Сказаннаго выше, думаю, достаточно для составленія яснаго понятія о настроеніи русскаго общества, по крайней мѣрѣ его огромнаго большинства, въ теченіе 1854 и первой половины слѣдующаго года. Короче — это было завершеніе періода самообожанія. Меньшинство… Но что такое было меньшинство въ разсматриваемую историческую эпоху?.. Имѣло-ли оно право и возможность высказать вслухъ тѣ мысли и чувства, которыя потомъ стали азбукой? Хотѣлъ ли кто-нибудь въ массѣ слушать этихъ недовольныхъ людей?..

А они были, были даже въ рядахъ арміи, нѣкоторые представители которой воочію убѣдились въ полной изношенности старой военной машины. Здѣсь умѣстно напомнить извѣстную «Севастопольскую пѣсню», сложенную группой офицеровъ, собиравшихся по вечерамъ у начальника штаба артиллеріи, Крыжановскаго; въ числѣ ихъ былъ и штабсъ-капитанъ графъ Левъ Николаевичъ Толстой, которому принадлежитъ нѣсколько куплетовъ.

Какъ четвертаго числа

Насъ нелегкая несла

Горы обирать! (bis)

Баронъ Вревскій-генералъ,

Къ Горчакову приставалъ,

Когда подъ шафе: (bis)

«Князь возьми ты эту гору,

Не входи со мною въ ссору

Не то донесу!» (bis)

Собирались на совѣты

Всѣ большія эполеты,

Даже плацъ-Бекокъ!.. (bis)

Полицмейстеръ плацъ-Бекокъ

Никакъ выдумать не могъ,

Что ему сказать!.. (bis)

Долго думали-гадали,

Топографы все писали

На большомъ листу!.. (bis)

Гладко писано въ бумагѣ,

Да забыли про овраги,

А по нимъ ходить!.. (bis)

Выѣзжали князья-графы

И за ними топографы,

На большюй редутъ!.. (bis)

Князь сказалъ: «ступай, Липранди!»

А Липранди: "нѣтъ-съ, атанде,

Молвилъ, — не пойду!.. (bis)

«Туда умнаго не надо;

Ты пошли туда Реада,

А я посмотрю!..» (bis)

Глядь, Реадъ возьми да съ просту