Современник, № 2, 1859 (ДО)

Front matter

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЖИЗНЬ.

ЗАМѢТКИ НОВАГО ПОЭТА.

Свѣтскій либералъ и литературный диллетантъ. (Отрывокъ изъ моихъ петербургскихъ замѣтокъ и наблюденій). — Театры: Мартыновъ въ комедіи «Не въ деньгахъ счастье». — Le Luxe. Roman d’un jeune homme pauvre и проч. — Г. Милославскій. — Карлики. — Г-жа Феррарисъ, — Бенефисъ Бозіо. — Гибель Театра-Цирка. — Спектакли въ домѣ князи Бѣлосельскаго. — Г. Фредро и Грибоѣдовъ. — Конверты. — Объявленіе концертнаго общества. — Балы. — Публичныя кареты въ Петербургѣ. — Публичныя лекціи. — Рысистые бѣги на Невѣ. — Самоѣды. — Актъ въ университетѣ 8-го Февраля. — Копіи съ древнихъ образовъ и выставка ихъ. — Орелъ, Ласточка и Сѣверный Цвѣтокъ. — Литературныя новости.... Замѣчательные автографы. — Нѣсколько промаховъ въ статьѣ «Воейковъ и его сумасшедшій домъ», помѣщенной въ 1-мъ No «Современника».

I

Въ одно прескверное безразсвѣтное зимнее петербургское утро, (это было года два тому назадъ), часу во второмъ, когда я только что принялся за дѣло, человѣкъ подалъ мнѣ карточку. На карточкѣ былъ выгравированъ гербъ, а подъ гербомъ изображено тончайшими буквами; Валерьянъ Николаевичъ Городницкій.

— Они желаютъ васъ видѣть, — сказалъ человѣкъ.

— Проси, отвѣчалъ я.

Съ г. Городницкимъ я не былъ знакомъ, хотя встрѣчалъ его часто на Невскомъ проспектѣ подъ руку съ разными моими знакомыми, а въ оперѣ и во французскомъ театрѣ въ первыхъ рядахъ креселъ. На вопросъ мой объ этомъ господинѣ пріятели мои обыкновенно отвѣчали:

— Онъ славный малый, чрезвычайно образованный, начитанный и либералъ.

Г. Городницкому лѣтъ 35, онъ средняго роста; имѣетъ на головѣ жидкіе волосы, тщательно расчесанные съ проборомъ на серединѣ и довольно большіе неопредѣленнаго цвѣта глаза; онъ должно быть близорукъ, потому что безпрестанно вооружаетъ носъ двойнымъ лорнетомъ; г. Городницкій одѣвается съ изысканностію и носитъ безукоризненныя свѣтлыя перчатки, плотно охватывающія его маленькія и толстыя руки. Онъ имѣетъ манеры немного изнѣженныя, видъ разсѣянный и безпечный; онъ числится въ какомъ-то министерствѣ, кажется, по особымъ порученіямъ.

Какую надобность онъ имѣетъ во мнѣ? подумалъ я въ ту минуту, когда г. Городницкій любезно, но нѣсколько обязательно протягивалъ мнѣ руку и говорилъ, какъ-то кокетливо подергивая головою:

— Pardon.... извините, что я васъ безпокою.... Мы, кажется, имѣемъ много общихъ знакомыхъ и я всегда желалъ съ вами сблизиться.

Затѣмъ онъ живописно и небрежно расположился въ креслѣ противъ меня, и не снимая перчатокъ, закурилъ пахитоску.

— Какая отвратительная погода!… сказалъ онъ, поднимая голову и выпуская тонкій дымъ къ потолку. — Петербургъ этотъ ужасенъ! — Нъ немъ жить невозможны Съѣзди гь за границу, подышать чистымъ воздухомъ, запастись здоровьемъ и потомъ возвратиться для того, чтобы снова разстроить здоровье!… Ну, что, скажите новенькаго?… Что ваша литература?

Я не отвѣчалъ на этотъ вопросъ и посмотрѣлъ на г. Городницкаго вопросительно, потому что не совсѣмъ понялъ, какого рода свѣдѣнія онъ желаетъ имѣть объ литературѣ.

Но онъ не заботился объ отвѣтѣ и не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на выраженіе моего лица, потому что смотрѣлъ болѣе на стѣны моего кабинета (хотя они не представляли ничего особеннаго), чѣмъ на меня.

Онъ продолжалъ:

— Теперь всѣ журналы ваши читаются съ большимъ удовольствіемъ.... много дѣльныхъ, прекрасныхъ статей о современныхъ вопросовъ. Слава Богу, теперь все оживилось. Ну да и пора же намъ наконецъ было двинуться немножко впередъ. Мы объ этомъ толковали третьяго дня съ княземъ Павломъ Григорьичемъ, у котораго я обѣдалъ.... У него, вѣдь вы можетъ слыхали? — прекрасный, гуманный взглядъ на вещи.... Это человѣкъ замѣчательный, европейскій. «Я ему говорю, пора же говорю, князь, намъ освободиться отъ китайщины».... Онъ ужасно смѣялся.... Я съ нимъ очень близокъ и высказываю ему все откровенно.... Старое поколѣніе, — его конечно не разувѣришь, эти старосмыслы, какъ называетъ ихъ князь Поль, не могутъ существовать безъ десяти тысячъ церемоній, — ну и Богъ съ ними! Но пріятно, знаете, видѣть молодое поколѣніе.... Я разумѣю молодежь высшаго круга, — я вѣдь ихъ почти всѣхъ знаю, — у большей части изъ нихъ совсѣмъ ужь взглядъ другой, эдакой современной, особенно, я вамъ скажу, между военной молодежью есть люди чрезвычайно замѣчательные.... У нихъ образовался взглядъ.... убѣжденіе. Ну а староыыслы эти знаете презабавны. Недавно, въ одномъ домѣ — это было при пнѣ.... сынъ — un jeune homme tout-a-fait distingue началъ говорить при своемъ отцѣ объ освобожденіи крестьянъ, о гласности, о публичномъ судопроизводствѣ, о свободѣ торговли.... ну обо всѣхъ этихъ насущныхъ вопросахъ, — а у отца знаете и здѣсь и тутъ — (г. Городницкій указалъ на грудь и потомъ махнулъ черезъ плечо) все какъ слѣдуетъ.... онъ человѣкъ значительный и при этомъ закоснѣлый въ своихъ понятіяхъ.... Онъ ужасно какъ разгорячился.... «Откуда, говоритъ, вы берете эти ужасныя понятія? Замолчи, говоритъ, я не могу этого слышать. Этого только недоставало, чтобъ у меня сынъ былъ либералъ!… И куда, говоритъ, приведутъ васъ всѣ эти идеи? Образумься, братецъ, ты стоишь на краю гибели». Сынъ тоже разгорячился: «мы, говоритъ, батюшка, другъ друга понимать не можемъ, насъ раздѣляетъ бездна»… Онъ говорилъ отлично, съ жаромъ, съ каѳедры лучше нельзя бы говорить, но изъ этого могла бы выйти непріятная сцена, я остановилъ его, шепнулъ ему на ухо: «calmez vous, mon cher, вѣдь старика не переувѣришь; ты самъ говоришь, что васъ раздѣляетъ бездна....» Теперь вездѣ эта борьба стараго поколѣнія съ новымъ такъ рѣзко бросается въ глаза!… Правда вѣдь?

Г. Городницкій прищурился, сжалъ носъ двойнымъ лорнетомъ и началъ разсѣянно перелистывать книжку, которая попалась ему подъ руку.

— Аа! произнесъ онъ протяжно, — Les oiseaux?.. Онъ улыбнулся. — Въ этой книжкѣ бездна поэзіи.... mais le ton generale du livre manque d’unite. Я прочелъ ее съ удовольствіемъ, но я неохотникъ, я вамъ скажу, до Мишле, особенно до его «Исторіи революціи». Онъ, знаете, впадаетъ въ утопіи, въ соціализмъ, и заносится слишкомъ далеко.... Я признаюсь вамъ, люблю Ламартина больше; ну если хотите, онъ не историкъ въ строгомъ смыслѣ и тоже немного увлекается, поэтизируетъ, но у него стиль прелестный. Возьмите его исторію Жирондистовъ. Жаль.... что онъ разстроилъ свои дѣла и послѣднее время пишетъ для денегъ, на скорую руку. Но какъ человѣкъ политическій онъ все-таки замѣчателенъ, что ни говорите, — онъ сдѣлалъ много, очень много.... по моему, его промахъ заключался въ томъ, что онъ провозгласилъ республику; вступись онъ за герцогиню Орлеанскую, было бы совсѣмъ другое, но какъ поэтъ онъ увлекся.... Это натурально, хоть и грустно.... Не будь этой нелѣпой республики, Франція подъ регентствомъ герцогини Орлеанской могла бы спокойно развивать свои парламентскія формы и избѣгла бы этого страшнаго военнаго деспотизма, этихъ Эспинасовъ.... Да, эта республика большой промахъ со стороны Ламартина, очень большой! какъ вы полагаете?…

— Я совершенно съ вами согласенъ, отвѣчалъ я, восхищенный не столько умомъ, образованіемъ и политическими взглядами г. Городницкаго, сколько тою изящною Формою, въ которой онъ передавалъ все это, и граціозными движеніями, которыми сопровождались его рѣчи.

— Кабы побольше такихъ господъ, подумалъ я. У! съ такими можно бы уйти далеко!

— Ну-съ, а какъ вы думаете, продолжалъ г. Городницкій послѣ минуты молчанія, — если мы будемъ такъ идти, не возвращаясь вспять, безъ реакцій, послѣдовательно, не торопясь разумѣется, мы можемъ скоро догнать Европу?… Европа впрочемъ представляетъ въ сію минуту, надо сказать, странно, е зрѣлище.... правда?.. Всѣ мы люди образованные, съ настоящимъ взглядомъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ смотрѣли на Францію, какъ на передовую націю въ человѣчествѣ… Отличилась же эта передовая нація, нечего сказать! Я ужъ, признаюсь вамъ, ничего не жду отъ нея… Я вотъ недавно спорилъ объ этомъ съ графомъ Александромъ Славинскимъ.. Я съ нимъ очень близокъ и наши убѣжденія почти во всемъ сходятся, кромѣ Франціи. Онъ еще отъ нея надѣется чего-то!… Для меня, я вамъ скажу, Англія — вотъ это высшій политическій идеалъ.... не правда ли?… Лучшихъ учрежденій вообразить нельзя.... Чего же еще больше хотѣть? Журналы, митинги, парламенты и аристократическій элементъ, который не только не мѣшаетъ свободному развитію, напротивъ способствуетъ ему. Если бъ я не былъ русскій, и еслибъ я не былъ увѣренъ въ томъ, что намъ предстоитъ великая будущность, я, признаюсь вамъ откровенно, ничѣмъ не желалъ бы быть, какъ англичаниномъ....

«Странно», подумалъ я, «смотря на моего нечаяннаго гостя, любуясь имъ и наслаждаясь его рѣчами; — „неужели онъ удостоилъ меня посѣщеніемъ только для того, чтобы высказать свои политическія воззрѣнія? Они конечно прекрасны, но какое же мнѣ до никъ дѣло? Если бы еще у меня было много свободнаго времени, но....“

Но г. Городницкій какъ будто бы угадалъ мою мысль.

— Какой же я чудакъ! сказалъ онъ, — я болтаю вамъ о разныхъ вещахъ, а еще ничего не сказалъ о дѣлѣ, которое меня привело къ вамъ.

— Чѣмъ я могу служить вамъ? сказалъ я, — я очень радъ....

— Вотъ въ чемъ дѣло....

И при этихъ словахъ г. Городницкій старался придать себѣ видъ еще болѣе беззаботный и небрежный.

— Я, знаете, иногда отъ нечего дѣлать.... видите ли, я не могу быть совсѣмъ празднымъ.... въ свободное время отъ моихъ служебныхъ занятій и отъ свѣтскихъ обязанностей.... такъ иногда когда мнѣ приходятъ мысли въ голову.... я ихъ вмѣстѣ съ моими свѣтскими наблюденіями набрасываю на бумагу. Изъ этого кое-что вышло. Я написалъ эдакую небольшую.... какъ бы вамъ это сказать? — драматическую proverbe изъ жизни высшаго свѣта.... У меня, какъ вы увидите, есть немножко наблюдательности; притомъ большой свѣтъ я хорошо знаю. Но Бога ради вы только не принимайте этого слишкомъ серьёзно и не будьте ко мнѣ строги. Я не хочу записываться въ цѣхъ литераторовъ, Dieu me preserve! Какъ мнѣ это нелестно, я понимаю, что для меня это слишкомъ, — trop d’honneur.... это просто такъ, шалость, и я обращаюсь къ вамъ, какъ къ человѣку опытному въ литературныхъ дѣлахъ....

Г. Городницкій вынулъ изъ задняго кармана своего удивительно скроеннаго пиджака небольшую рукопись.

При этомъ движеніи у меня выступилъ холодный потъ на спинѣ и обнаружилась боль подъ ложечкой, которой я подверженъ въ критическія минуты.

— Я вѣрю вашему литературному вкусу, вашей опытности, и потому мнѣ хотѣлось бы вамъ прочесть это… это не много… это но больше получаса… pardon, что я васъ на полчаса отвлеку отъ вашихъ занятій.

— Но… пошевелилось у меня на языкѣ, но я не успѣлъ произнести этого но, потому что г. Городницкій приступилъ уже къ чтенію, вооружившись лорнетомъ, съ полною беззастѣнчивостію свѣтскаго человѣка. Чтеніе продолжалось ровно въ трое противъ обѣщаннаго, то есть полтора часа, и прерывалось собственными замѣчаніями автора въ формѣ вопросовъ: „Не правда ли это съ натуры?… На правда ли это довольно тонко подмѣчено? Это для многихъ ускользнетъ, потому что эти мысли ne sont pas a la portee de tout le monde… n’est-ce pas?..“

Г. Городницкій былъ правъ. Его драматическая поговорка была прелестна, но состоитъ вся изъ такихъ великосвѣтскихъ тонкостеq, которыя для непосвященныхъ были рѣшительно непонятны. Я покрайней мѣрѣ не понялъ, въ чемъ дѣло и что хотѣлъ сказать авторъ. Когда онъ кончилъ, онъ поднялъ голову и, поправивъ свой лорнетъ, пристально посмотрѣлъ на меня.

— Ну что?.. ну какъ? сказалъ онъ, — какъ вы находите эту бездѣлушку?.. Пожалуйста откровенно, прямо скажите… Я вѣдь авторскаго самолюбія не имѣю. Я предпочитаю правду всѣмъ этимъ комплиментамъ, les gracieuses flatteries…

— Очень тонко, — отвѣчалъ я, — но я впрочемъ не могу быть судьею, потому что мало знакомъ съ великосвѣтскою жизнію…

— Отчего же? возразилъ г. Городницкій, улыбнувшись и подернувъ головою, — вы знакомы со всѣми, вы знаете всѣхъ нашихъ.... Такъ въ самомъ дѣлѣ вы находите, что это не глугіо? ну а какъ на счетъ языка, il y a du style? Мнѣ русскій языкъ еще не совсѣмъ дается, я могу легче писать по-французски; это, если хотите, глупо, — потому что я русскій, но вѣдь знаете, намъ всѣмъ даютъ такое воспитаніе…

— Нѣтъ, вы владѣете русскимъ языкомъ, сказалъ я…

— Въ самомъ дѣлѣ? прибавилъ онъ… ну-съ такъ вотъ у меня до васъ просьба… Я желалъ бы напечатать эту вещицу именно въ журналѣ, въ которомъ вы участвуете, потому что я вполнѣ симпатизирую съ его направленіемъ… jene connais pas ces messieurs — этихъ господъ редакторовъ и журналистовъ, хотя я ихъ очень уважаю, и обращаюсь къ вамъ, чтобъ вы оказали мнѣ протекцію… Будьте такъ добры.

Я обѣщалъ исполнить его желаніе, то есть передать рукопись редакторамъ.

— Очень вамъ благодаренъ, — сказалъ г. Городницкій, — но вотъ еще одно.... je n’ai plus qu’un mot a dire.... говорятъ, вѣдь за статьи въ журналахъ платятъ деньги?… Я этого ни чего не знаю, я такъ слышалъ… мнѣ собственно деньги, вы понимаете, не нужны; это какая нибудь бездѣлица… но видите ли, если эта вещь будетъ помѣщена, мнѣ хотѣлось бы получить за нее что нибудь. Я пожертвовалъ бы эти деньги на бѣдныхъ. Меня бы, знаете, утѣшила мысль, что трудъ мой не совсѣмъ безполезенъ, что я имъ доставилъ хоть что-нибудь нуждающимся.... Я совершенно впрочемъ полагаюсь на васъ въ этомъ.

— Хорошо-съ, отвѣчалъ я, — я передамъ все это редакторамъ я лотомъ увѣдомлю васъ…

— Будьте такъ добры…

Г. Городницкій потолковалъ еще нѣсколько о современныхъ вопросахъ, о необходимости различныхъ преобразованій и очень дружески простился со мною, замѣтивъ, что вамъ людямъ просвѣщеннымъ, съ европейскимъ образомъ мыслей, надо сближаться; извинялся, что онъ воспользовался моей добротою outre mesure, слишкомъ засидѣлся у меня и просилъ меня о продолженіи знакомства.

Когда онъ ушелъ, я подумалъ:

Боже! сколько утонченности и прелести въ свѣтскихъ людяхъ! Но какъ этотъ господинъ при самой изящной вѣжливости и любезности умѣлъ мнѣ въ тоже время датъ тонко почувствовать, какая неизмѣримая разница между имъ — литературнымъ дилетантомъ, существомъ высшимъ, принятымъ въ большомъ свѣтѣ, вертящимся въ блестящихъ сферахъ, такъ ловко соединяющимъ величайшую comme-il-faut-ность съ удивительнымъ либерализмомъ и нами — записными литераторами, берущими деньги за свои труды… не для вспомоществованія бѣднымъ, а для собственнаго пропитанія!..

Петербургъ идетъ исполинскими шагами по пути прогресса, — въ этомъ нѣтъ сомнѣнія. Доказательствомъ этого можетъ служить между прочимъ г. Городницкій. Такихъ свѣтскихъ либераловъ у насъ развелось очень много въ послѣднее время…

II

Черезъ три дня послѣ посѣщенія г. Городницкаго я отправился къ нему съ визитомъ, около трехъ часовъ, въ надеждѣ не застать его дома, потому что въ это время онъ обыкновенно гуляетъ по Невскому проспекту. Надежда моя не осуществилась: онъ былъ дома, потому что страдалъ маленькой простудою и гастритомъ, какъ онъ мнѣ объявилъ потомъ, потирая рукой по своей батистовой рубашкѣ у желудка.

Кабинетъ г. Городницкаго представлялъ изящный безпорядокъ: столы были завалены англійскими кипсеками, французскими журналами и различными иллюстрированными изданіями. На полу, обтянутомъ сукномъ, около того мѣста, гдѣ онъ сидѣлъ, — лежали послѣднія сочиненія Монталамбера и Токвиля. Кабинетъ этотъ не отличавшійся свѣжестію, потому что мебель, драпри занавѣски, сукно на полу — все это было уже значительно потерто, имѣлъ однако что-то особенное. къ намъ все было разсчитано на эффектъ… Одна стѣна была завѣшана литграфированными и фотографическими портретами разныхъ великосвѣтскихъ людей, съ наиболѣе блестящими Фамиліями; на другой — висѣли портреты извѣстныхъ дипломатовъ и публицистовъ: Гизо, Тьера, Вильменя, Сэра Роберта Пиля, гуляющаго съ Велингтономъ, лорда Пальмерстона и другихъ. Въ мраморной вазѣ была навалена груда визитныхъ билетовъ и записочекъ съ красивыми бордюрами. Свѣтскость и либерализмъ бросались въ глаза въ этой комнатѣ съ перваго раза.

Хозяинъ въ пестренькомъ галстучкѣ и въ какой-то кофтѣ со шнурками произнесъ длинное „А-а-а!“ при моемъ появленіи и любезно вскочилъ съ низенькаго дивана, на которомъ онъ лежалъ съ листомъ Journal des Debats, бросивъ этотъ листъ и протягивая мнѣ руку

— Очень, очень радъ васъ видѣть. Пожалуйста садитесь. Я немножко простуженъ и ктому же я подверженъ гастриту… Вчера мы ужинали… вотъ у него....

Г. Городницкій указалъ пальцемъ на портретъ одного изъ самыхъ великосвѣтскихъ петербургскихъ господъ и прибавилъ:

— Я немного разстроилъ желудокъ и воротился домой очень поздно.... Эта проклятая петербургская жизнь! Я ужъ хочу перемѣнить образъ жизни — это несносно!… А мы вчера выдумали очень забавную штуку… Я предложилъ, чтобы каждый изъ насъ произнесъ бы.... такъ.... маленькую рѣчь по-русски, развилъ бы въ ней какую нибудь современную тему… Сначала это напугало многихъ, но однако это было принято большинствомъ голосовъ и удалось такъ, какъ я не ожидалъ.... право… Мы ужасно какъ не привыкли говорить публично, особенно на своемъ родномъ языкѣ, — un bon parlour — вѣдь это рѣдкость между нами; чтобы логически, послѣдовательно развить мысль на это какъ-то насъ не стаетъ. Я выбралъ ужь самую эдакую современную тему: „О томъ, что такое гласность и на сколько у насъ она можетъ быть допущена“.... я самъ удивился своей смѣлости; -оно вышло у меня довольно кругло я не дурно; пеня осыпали рукоплесканіями; но всѣхъ лучше говоривъ Serge Наклашевскій: у него положительный даръ слова. По поводу Юма, вертящихся столовъ и другихъ чудесъ онъ ввелъ насъ въ мистическій міръ и доказывалъ, что въ природѣ есть какія-то таинственныя силы. Это были конечно парадоксы, но парадоксы блестящіе, выраженные съ жаромъ, съ увлеченіемъ…» Очень было мило!… Согласитесь, что все это лучше по крайней мѣрѣ, чѣмъ играть въ карты, или болтать о какихъ нибудь пустыхъ, свѣтскихъ" вседневныхъ происшествіяхъ?… Нѣтъ-съ, что ни говорите, а мы ждемъ впередъ и очень.

— О! да ктоже въ этомъ сомнѣвается? произнесъ я.

— Ахъ, вы знаете эту книжку?

Онъ взялъ се столика какой-то романъ Октава Фёльета и подалъ мнѣ.

— Нѣтъ, я не читалъ, сказалъ я, посмотрѣвъ не книжку.

— Вы прочтите, это стоитъ.... Онъ поэтъ, или по правдой мѣрѣ въ домъ иного поэзіи.... Онъ имѣетъ что-то общее съ нашимъ Тургеневымъ.... N’est ce pas?… Il est abondant en riches images, en couleurs йclatantes, il a beaucoup de sentimens.... Ну-съ, а что моя бѣдная піеска — еще не удостоилась принятія?…

Я отвѣчалъ, что отдалъ ее редакторамъ журнала, въ который онъ желаетъ ее помѣстить, но что послѣ того еще не видѣлъ ихъ и не имѣю отъ нихъ отвѣта, и что тотчасъ по полученіи отвѣта я его увѣдомлю…

— Не безпокойтесь, возразилъ г. Городницкій: — это я такъ сказалъ… когда нибудь послѣ… мнѣ все равно… этой піеской очень интересуется почему-то княгиня Красносельская; разумѣется ее въ сущности печатать не стоитъ, это пустяки, но если гг. редакторы напечатаютъ ее у себя, — она можетъ имъ доставить много подписчиковъ въ высшемъ кругу, очень много!… А это недурно, знаете, сближать нашъ высшій кругъ съ русской литературой, пріучать ихъ читать по-русски. Я увѣренъ, что со временемъ наша литература сдѣлается потребностью и этого кружка, что всѣ мы будемъ со временемъ и говорить и мыслить по-русски… Тогда въ свою очередь избранное общество будетъ дѣйствовать на литературу и придастъ ей этотъ внѣшній блескъ, эту утонченность, которой, il faut dire franchement, не множко недостаетъ ей теперь. Правда вѣдь?

— Совершенно, отвѣчалъ я, прощаясь съ моимъ новымъ другомъ.

— Такъ вы меня потомъ объ моей піескѣ увѣдомите? произнесъ онъ сладко улыбаясь и крѣпко пожимая мнѣ руку. — Au plaisir de vous revoir.... Я очень, очень радъ, что мы съ вами сошлись....

Съ этого дня г. Городницкій черезъ день заѣзжалъ, ко мнѣ справляться объ участи своей піески и писалъ кромѣ того записочки на Французскомъ языкѣ.

До какой степени ни лестно было мнѣ знакомство съ нимъ; но его нетерпѣніе и докучливость стали надоѣдать мнѣ. Онъ съ своей піеской не давалъ мнѣ покоя.... даже на улицѣ. «Ну что?… когда? принята ли моя піеска? неужели вы еще не получили отвѣта?»

Онъ засыпалъ меня такими вопросами… и уже начиналъ обнаруживать нѣкоторое неудовольствіе.

— Если піеска моя негодится, сказалъ онъ однажды, останавливая меня на улицѣ, — вы мнѣ скажите откровенно и попросите, чтобы мнѣ возвратили ее… Я отдамъ въ другой журналъ. Меня даже просили объ этомъ. Еслибъ не мои пріятели и нѣкоторыя свѣтскія дамы, которыя рѣшительно требуютъ, чтобъ я напечаталъ ее, — я бы и не безпокоилъ васъ, потому что я знаю, что это вздоръ.... я ужь вамъ говорилъ, что это я такъ набросалъ.

— Мнѣ очень совѣстно" но я еще не подучилъ отвѣта отъ редакторовъ. Впрочемъ будьте покойны" я на дняхъ вамъ непремѣнно дамъ отвѣтъ рѣшительный.

«О несчастная слабость характера» — думалъ я, «о ты — причина всѣхъ непріятностей моей жизни! Ну кто меня просилъ вмѣшиваться въ это дѣло? Отчего я прямо не отказалъ этому господину?.. Къ тому же я увѣренъ» что гг. редакторы (я вѣдь коротко знаю ихъ) продержутъ рукопись нѣсколько мѣсяцевъ" не принимая въ соображеніе нетерпѣніе свѣтскихъ литературныхъ дилетантовъ. Они — народъ грубый и не отдаютъ первенства дворянскимъ и свѣтскимъ сочиненіямъ передъ сочиненіями какихъ нибудь семинаристовъ.... Я почти не сомнѣваюсь, что они не напечатаютъ прелестной драматической Поговорки этого милаго свѣтскаго либерала, потому что не съумѣютъ оцѣнить того благоуханія, того тончайшаго букета свѣтскости, который и я, къ сожалѣнію, не умѣю вполнѣ цѣнить. О, для чего, же я взялся быть посредникомъ"?…

Я былъ взбѣшенъ на самого себя, отправился тотчасъ же къ редакторамъ и потребовалъ отъ нихъ рѣшительнаго отвѣта. Они возвратили мнѣ рукопись и на отрѣзъ объявили, что это чему ха!

— Чепуха?! возразилъ я съ досадою, — но позвольте, господа, можно ли такъ варварски и грубо отзываться о сочиненіи господина, который принадлежитъ къ избранному, къ высшему обществу, который признанъ этимъ обществомъ за человѣка замѣчательнаго ума и образованія; въ которомъ признаютъ талантъ всѣ великосвѣтскіе господа и даже сама княгиня Красносельская; который, наконецъ, извѣстенъ своимъ смѣлымъ образомъ мыслей, который считаетъ себя другомъ прогресса; котораго всѣ старовѣры считаютъ опаснѣйшимъ человѣкомъ; у котораго, по сознанію всѣхъ великосвѣтскихъ господъ, языкъ какъ бритва.... Вамъ, господа, — продолжалъ я, все болѣе и болѣе одушевляясь, — слѣдовало бы непремѣнно напечатать эту поговорку, если бы она и была въ самомъ дѣлѣ слаба, — потому что это хорошо зарекомендовало-бы ваше изданіе въ высшемъ обществѣ, доставило бы вамъ въ этомъ обществѣ множество подписчиковъ.... и прочее и прочее.

Я говорилъ горячо и энергически, но варвары-журналисты не хотѣли ничего слышать и еще въ добавокъ начали подсмѣиваться надъ моею слабостью къ свѣтскимъ людямъ.

Дѣлать было нечего. Я возвратился домой съ рукописью г. Городницкаго и въ тотъ же день отослалъ ее къ нему при самой вѣжливой запискѣ, въ которой я старался какъ можно болѣе смягчить отказъ.

«Редакція С.....а», писалъ я, «нашла вашу пьесу прекрасною (я не хотѣть обнаружить грубый вкусъ редакторовъ и компрометировать ихъ передъ высотамъ свѣтомъ, я потому позволилъ себѣ прибѣгнуть ко лжи) но, къ сожалѣнію, пьеса ваша не можетъ быть напечатана въ журналѣ прежде восьми мѣсяцевъ, по множеству матеріаловъ, которыхъ редакція отлагать не можетъ.... Полагая, что вы не согласитесь на такой отдаленный срокъ, — я долгомъ счелъ возвратить вамъ ее».

III

Послѣ этого нѣсколько времени я не встрѣчалъ г. Городницкаго и не видалъ никого изъ нашихъ общихъ знакомыхъ.

Первая моя встрѣча съ нимъ была въ Петергофѣ на дебаркадерѣ желѣзной дороги. Онъ вертѣлся около какихъ-то весьма пышныхъ и важныхъ дамъ съ лорнетомъ на носу и наткнулся прямо на меня.

Я съ пріятнѣйшею улыбкою поклонился ему и хотѣлъ было даже простодушно протянуть ему руку, но онъ измѣрилъ меня съ ногъ до головы, какъ бы припоминая: что это за человѣкъ, который безпокоитъ меня своимъ поклономъ? потомъ язвительно пошевелилъ губами, холодно кивнулъ мнѣ головою и обратившись къ одной изъ дамъ, закричалъ: «Princesse, par ici!»

Къ подъѣзду дебаркадера подкатилась линейка, красный придворный лакей произнесъ, обращаясь къ пышнымъ дамамъ и г. Городницкому: «линейка подана»; пышныя дамы съ помощію г. Городницкаго сѣли въ линейку и онъ самъ помѣстился возлѣ одной изъ нихъ, бросивъ на меня взглядъ, который говорилъ чрезвычайно много:

«Видишь ли ты, говорилъ этотъ взглядъ, къ какому обществу принадлежу я?… Видишь ли ты, въ какихъ линейкахъ я разъѣзжаю и какіе лакеи стоятъ за мною? Убѣдился ли ты теперь своими глазами, какая бездна между мною — и вами несчастными литераторами, не умѣвшими оцѣнить моего превосходнаго произведенія? Я удостаивалъ снисходить до васъ, а вы вмѣсто того, чтобы принять меня и мое произведеніе съ распростертыми объятіями и восторгомъ, вы.... и прочее.

Этотъ нѣмой языкъ былъ краснорѣчивѣе всякихъ словъ.

Я печально повѣсилъ голову и побрелъ вслѣдъ за линейкой, поднявшей облако пыли, залѣпившей мнѣ глаза и бросившейся въ носъ.

Я остановился, чихая и протирая глаза. Каждая пылинка, поднятая аристократическою линейкою и упавшая на меня, говорила мнѣ, казалось, устами г. Городницкаго о моемъ ничтожествѣ....

Въ другой разъ я встрѣтилъ г. Городницкаго, у одного изъ нашихъ общихъ знакомыхъ. Онъ обошелся со мною холодно-вѣжливо и въ разговорѣ почти не относился ко мнѣ.... Онъ говорилъ — объ европейской политикѣ и въ особенности о взглядахъ Англіи на континентъ и о ея планахъ. Онъ развивалъ эти планы въ такихъ мелочныхъ подробностяхъ, какъ будто былъ другомъ перваго министра Англіи, который по дружбѣ передалъ ему всѣ тайны своего кабинета. Я слушалъ его съ восторгомъ и не зналъ, чему болѣе удивляться — его либеральнымъ убѣжденіемъ, или его неслыханной памяти, потому что онъ цѣлыя страницы наизусть и почти слово въ слово передавалъ изъ сочиненій Токвиля и брошюрокъ Монталамбера, самъ не замѣчая, что это не его мысли и слова. Потомъ онъ перешолъ къ отечеству и съ ядовитѣйшей ироніей отзывался объ разныхъ извѣстныхъ лицахъ; разсказывалъ, какъ онъ отдѣлалъ» одного значительнаго ретрограда за обѣдомъ у другаго значительнаго лица, намекалъ о томъ, какъ вообще всѣ боятся его въ свѣтѣ, какъ онъ умѣлъ поставить себя относительно такого-то и такого-то лица и проч. И въ заключеніе обвелъ торжественно комнату и бросилъ на меня едва замѣтный косвенный взглядъ, но столь же многозначительный, какъ и тотъ, который былъ имъ брошенъ на меня съ придворной линейки.

Когда онъ уѣхалъ, пріятель мой, также человѣкъ свѣтскій, воскликнулъ, обратившись ко мнѣ:

— Какой чудный человѣкъ!… Не правда ли?… Отчего это вы не напечатали его пословицы? Конечно, она не Богъ знаетъ какое произведеніе.... но все-таки эта вещь очень остроумная и милая и гораздо лучше этихъ всѣхъ грубыхъ и грязныхъ обличительныхъ разсказовъ, которые печатаются въ вашихъ журналахъ. Къ тому же Городницкій съ просвѣщеннымъ образомъ мыслей, а такихъ людей вамъ, господа, не слѣдовало бы отталкивать отъ себя.... Такіе люди, какъ онъ, именно созданы для того, чтобы сближать высшее общество съ литературою.

— Боже мой! Да я-то чѣмъ виноватъ? вскрикнувъ — развѣ помѣщеніе его статьи зависѣло отъ меня?… Я только взялся по безконечной и непростительной слабости моего характера быть посредникомъ между нимъ и редакторами журнала. Развѣ я долженъ отвѣчать за то, что они по безвкусію своему не умѣли оцѣнить его поговорки и не поняли той выгоды, которую бы доставило имъ напечатаніе ея и сближеніе съ такимъ человѣкомъ, какъ ея авторъ?

— Мнѣ, признаюсь, это очень досадно, перебилъ меня мой пріятель: — досадно въ особенности за тебя.... Воля ваша, это промахъ....

— Что жь дѣлать? Теперь ужь не поправишь его, произнесъ я со вздохомъ.

— Онъ тебя именно обвиняетъ въ этомъ, продолжалъ мой пріятель, — онъ говоритъ, что ты принялъ его піесу холодно, что ты могъ бы, еслибы захотѣлъ, способствовать къ напечатанію ея, потому что имѣешь вліяніе на редакцію.

«Губительная слабость характера! простоналъ я внутренно, — до чего ты доводишь?.. Я желаю пріобрѣсти расположеніе и дружбу всѣхъ и потому не могу ни въ чемъ отказать никому и берусь даже за то, чего не могу исполнить.... и вотъ вмѣсто друзей я пріобрѣтаю враговъ, да еще какихъ враговъ! Впрочемъ г. Городницкому я ничего не обѣщалъ, кромѣ передачи его рукописи, но какъ бы то ни было, теперь онъ врагъ мой. въ этомъ нѣтъ сомнѣнія, и врагъ опасный, и непримиримый, потому что самое раздражительное самолюбіе изъ всѣхъ самолюбій въ мірѣ — это самолюбіе свѣтскаго литературнаго дилетанта....»

Не прошло трехъ мѣсяцевъ послѣ всей этой исторіи, какъ въ городѣ начали носиться странные слухи обо мнѣ и объ редакторахъ журнала, въ которомъ я имѣю честь участвовать. Слухи эти все дѣлались громче; увеличиваясь и усиливаясь, они наконецъ дошли и до меня.... Мнѣ передавали съ разныхъ сторонъ, что въ свѣтѣ называютъ насъ ужаснѣйшими людьми, не имѣющими ни foi, ни loi, проникнутыми самыми вреднѣйшими для общества идеями, распространеніе которыхъ надобно мгновенно остановить, потому что они угрожаютъ общественной нравственности и порядку; что въ моихъ скромныхъ замѣткахъ скрываются какія-то заднія мысли; что въ нихъ будто бы надо читать что-то между строкъ.... и проч. и проч.

Если бы четверть этихъ милыхъ слуховъ имѣла какое нибудь правдоподобіе, то насъ справедливо слѣдовало бы изгнать изъ общества и отправить въ какіе нибудь безлюдныя степи.

«Но все это вздоръ», подумалъ я: — неужели-жь найдется какой нибудь человѣкъ съ здравымъ смысломъ, который повѣритъ такимъ нелѣпымъ слухамъ"?

Однако я сталъ замѣчать, что тѣ, которые прежде очень благосклонно обращались со мною, начали посматривать на меня какъ-то подозрительно и холодно, а нѣкоторые изъявлявшіе мнѣ болѣе, нежели милостивое и лестное расположеніе, даже пожимавшіе мнѣ дружески руки съ самыми наипріятнѣйщими улыбками, при встрѣчѣ со мною произносили уже съ многозначительной ироніей и затаенной злобой: «здравствуйте-съ», какъ будто этимъ привѣтствіемъ хотѣли сказать мнѣ; «ну погоди-же, голубчикъ, мы съ тобой справимся»!

Что же это такое? и откуда все это? — Я не понималъ ничего.

— Послушай, любезный другъ, сказалъ мнѣ однажды одинъ изъ редакторовъ журнала, въ которомъ я участвую: — знаешь ли какіе слухи ходятъ объ насъ, да и объ тебѣ тоже? Ты вредишь и себѣ и намъ!

— Я? Какимъ это образомъ? Что это значитъ? Часъ отъ часу не легче!

— Да, это все по твоей милости, продолжалъ редакторъ: потому что ты Богъ знаетъ зачѣмъ связываешься съ свѣтскими литературными дилетантами! Кто тебя просилъ напримѣръ брать у г. Городницкаго его сочиненіе?

— Но какая связь, возразилъ я съ горячностію, — между этими слухами и драматическою поговоркой г. Городницкаго?

— Очень близкая: г. Городницкій оскорбился тѣмъ, что его сочиненія мы не напечатали, — и теперь мститъ намъ, распространяя эти слухи.

— Какой вздоръ! перебилъ я: — этого быть не можетъ. Городницкій человѣкъ порядочный и притомъ имѣющій такія убѣжденія....

— И ты вѣришь, что эти господа могутъ имѣть какія нибудь убѣжденія, — это забавно!… Но какъ бы то ни было, а слухи эти пустилъ въ ходъ Городницкій, я это знаю изъ вѣрныхъ источниковъ. Вотъ тебѣ и урокъ, любезный: не связывайся впередъ съ свѣтскими либералами и литературными дилетантами!…

«Неужели»? подумалъ я, — но нѣтъ, этого быть не можетъ.... это ужь слишкомъ! Никто въ свѣтѣ не увѣритъ меня, чтобы человѣкъ съ такимъ образованіемъ, съ такими взглядами съ такимъ возвышеннымъ образомъ мыслей, могъ бы такъ нелѣпо и низко мстить!… Нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ, я этому не повѣрю!

«Откуда же однако эти слухи»?

Я до сихъ поръ ломаю себѣ голову и не могу ничего придумать.... Откуда же они?…

Но пора перейти къ петербургскимъ новостямъ, болѣе интереснымъ.

Начнемъ съ театровъ и прежде всего съ новой комедія: «Не въ деньгахъ счастье», сочиненіе г. Чернышева, автора комедій: «Женихъ изъ долговаго отдѣленія» и «Новъ деньгахъ счастье». Новая комедія г. Чернышева дана была въ первый разъ въ бенефисъ г. Мартынова.

Вотъ ея содержаніе:

Купецъ Боярышниковъ (35 лѣтъ) женился на купчихѣ, за которой взялъ въ приданое 50,000 р., а передъ женидьбой занялъ у простяка пріятеля своего Щукина деньги безъ росписки и на эти деньги завелъ лавку. Боярышниковъ налой продувной и мѣтитъ прямо въ милліонеры. Тесть передъ свадьбой имѣлъ было поползновеніе надуть зятя, но не на такого напалъ. Боярышниковъ отпирается отъ своего долга и повергаетъ своего пріятеля въ нищету. Онъ имѣлъ связь съ какой-то Анхенъ, которая умерла и отъ которой ему осталась 4-хъ лѣтняя дочь Маша; дочь эту призрѣваетъ добрая подруга Анхенъ, Бородина Ивановна, почти насильно вытягивающая у Боярышникова 100 р. на прокормленіе и воспитаніе сироты. — Это прологъ піесы.

Проходитъ 15 лѣтъ.... Боярышниковъ, овдовѣвшій и постарѣвшій, сдѣлался милліонеромъ. Совѣсть, не совсѣмъ еще убитая, начинаетъ безпокойно пробуждаться въ немъ. Ни о своей дочери, ни о своемъ довѣрчивомъ пріятелѣ онъ не имѣетъ никакихъ слуховъ и потому полагаетъ, что и дочь и пріятель умерли. Кому же достанутся его милліоны? Для чего же и для кого онъ скопилъ ихъ различными неправдами? Страшно подумать о смертномъ часѣ, а смертный часъ не за горами. Боярышниковъ взялъ къ себѣ пріемыша, онъ держитъ его строго, заставляетъ его читать ему благочестивыя книги, требуетъ, чтобы онъ ходилъ къ заутрени и къ обѣдни и носилъ не иначе, какъ русское платье; но совѣсть, не смотря на благодѣяніе, дѣлаемое имъ пріемышу, не даетъ ему покою ни днемъ, ни ночью: онъ томится среди своихъ милліоновъ въ безвыходной тоскѣ и со стономъ повторяетъ: «Господи! многогрѣшенъ, — Господи! Господи»! Ни постъ, ни молитва не помогаютъ ему.... тяжело старику съ нечистою совѣстью. И если бы онъ зналъ еще, что его пріемышъ и наслѣдникъ его милліоновъ только и думаетъ о томъ, какъ бы поскорѣй старикъ окочурился, чтобы милліончики-то пустить въ ходъ, чтобы показать себя и что называется размахнуться, т. е. гуляй душа!… Онъ и начинаетъ по немногу размахиваться, тайкомъ по ночамъ: надѣваетъ что ни-на-есть модное платье, задаетъ выпивку, на лихачахъ прокатывается съ дѣвицами и проч.