Происхождение и развитие христианских верований в загробную жизнь

I. ИУДЕЙСКИЕ НАДЕЖДЫ НА БУДУЩИЙ МИР

Когда явился Иисус и возвестил: «Покайтесь, приблизилось Царство Божие», Ему не было нужно предварительно объяснять слушавшим Его галилеянам, что такое «Царство Божие» и что должно означать его приближение. И суровый предтеча Иисуса, креститель Иоанн, проповедовал уже в пустыне покаяние иудеям, обосновывая свою проповедь так же, как и Иисус: «Царство Божие приблизилось». Иисус, как и Иоанн, воспринял в своей проповеди чаяния своего времени и своего народа о будущем. Из проповеди их обоих, из современной иудейской литературы и также из отдельных отрывков древнехристианской литературы мы можем представить себе картину иудейских надежд на будущее, картину эсхатологии (т. е. учений и воззрений относительно «последних вещей»), в том виде, как она тогда существовала среди иудейского народа.

Ее возникновение и ее особенности в новейшее время стали делаться очень часто предметом обстоятельных исследований. Нельзя сказать, чтобы ее возникновение было нам уже подробно известно, но все-таки удалось достигнуть действительного понимания иудейских чаяний о будущем во время Иисуса в их главных чертах.

В чаяниях о будущем современников и единоплеменников Иисуса надо проводить различие между тем, что было достоянием широких кругов, предметом народного упования, и тем, что обращалось в узких кругах «ученых» как апокалиптическое таинственное предание. Конечно, народное упование родственно с апокалиптическим ожиданием, но апокалиптика гораздо богаче во всех подробностях, гораздо необычайнее по своей форме, гораздо обильнее материалом, который вступил в нее извне и был более или менее переработан.

Народные ожидания, национальные ожидания Израиля были полны надежды на изменение и превращение мира. «Царство Бога и Мессии» — таков был лозунг народного благочестия. Израиль должен тогда освободиться от ига римского чужеземного господства, которое тяготело над ним, он должен сам получить власть над миром. Он будет жить в святой земле, в средоточии земного шара, Иерусалим будет господствующим над миром городом. Язычники будут уничтожены, их остатки поселятся кругом святой страны, как вассалы Израиля. В самой Палестине воцарится золотое время: мир и плодородие, безболезненные роды, бесчисленное потомство, безопасность и справедливость. В священном городе будет царствовать, как князь мира, сам Бог или Мессия, герой войны и мира из племени Давида; Он сокрушит власть римлян и правосудно будет править над своим народом. Со всех четырех концов света будут созваны иудейские братья, которые теперь живут разбросанные в разных концах под игом язычников. Все они должны принять участие в великолепии будущего царства. И даже земля раскроется, мертвецы встанут из гробниц, в которых до сих пор спали их души, опять воплотятся и будут наслаждаться благами нового царства.

Как народные ожидания, точно так же и космологически универсальная апокалиптика считается с близким Концом света, которого народ, полный страстной тоски, ожидает. Время этого света, этот зон плох и полон страдания. Он находится под господством Сатаны и его служителей, демонов, и правление над благочестивыми отдано язычникам. Но великим утешением для благочестивых является то, что современный мир быстро приближается к концу. Все сбивчивее и мучительнее становится людской путь по земле. Приходят великие бедствия: война, голод, чума; ужасное разрушение, против которого нет помощи, даст о себе знать на земле и между небесными звездами. Когда кончит свое течение серия бедствий (в отдельных апокалипсисах даются здесь точные схемы, часто из семи членов), тогда явится последнее великое бедствие — антихрист, противник Мессии, который садится в иерусалимском храме и которому народы земли воздают божеское почитание. Затем наступает конец. Небо разверзается, на небесных облаках является Мессия, сопровождаемый легионами ангелов. Он уничтожает всех своих противников, Сатану, демонов, антихриста, язычников. Потом он (или сам Бог) держит строгий суд, который распространяется также и на воскресших мертвецов. Грешники помещаются в ужасном месте наказания для вечной, исполненной мук смерти, праведные допускаются к великолепию нового зона, который начинается теперь. Небо сходит на землю, сам Бог и Мессия поселяются в новом Иерусалиме, который снисходит на землю сверху.

Апокалиптическая картина будущего претерпевает немаловажные изменения в том случае, когда в нее включается представление о тысячелетнем Рейхе. Тысячелетний Рейх, или Царство, есть промежуточное состояние между современным и будущим эоном. В конце мучений и великого бедствия является Мессия, уничтожает своих врагов и основывает с дожившими до того времени праведниками и с некоторыми (или также со всеми) воскресшими из гробов праведниками Царство Справедливости, которое, однако, длится только ограниченное время. По истечении тысячи лет (или даже после еще более короткого промежутка времени) промежуточное Царство кончается, и только теперь основывается окончательное и бесконечное Новое Царство, новое небо и новая земля, которым предшествует мировой Суд.

Апокалиптическое благочестие строго и исключительно направлено на будущее. Со страстной тоской ожидается конец мира. Ему должны предшествовать определенные знамения. И мечтатели в тоскливом ожидании заботливо ищут этих знамений в мировом ходе событий, чтобы узнать по ним, на какой цифре уже стоит стрелка мировых часов и насколько уже приблизился Конец света.

Как нужно представлять в деталях возникновение народной и апокалиптической картин будущего (которые в противоположность идеалистической греческой эсхатологии называются «реалистическими» чаяниями о будущем), еще неясно. Достоверно, что на еврейскую религию действовали сильные влияния извне, но достоверно также, что собственная политическая история народа, чужеземное господство, рассеяние по лицу земли, воспоминание о лучших днях прошлого необыкновенно сильно повлияли на выработку и укрепление ожиданий грядущего. В числе великих чужеземных религий, господствующему влиянию которых еврейский народ и еврейская религия временами были очень сильно подчинены, нужно назвать религию вавилонян и затем персов.

Уже вавилонская мысль знает зоны, определенно ограниченные мировые периоды. Быть может, повод к представлению о мировых периодах и к их счету дала вавилонянам астрономия уже за пять тысячелетий до Р. Х. Годовой путь солнца на небе есть, как известно, зодиак. Но солнце начинает свой годовой путь ежегодно не на точно одинаковом месте зодиака: оно каждый год немного отодвигается назад. Проходит почти 26000 лет, пока оно, подвигаясь ежегодно при этой «прецессии», начинает опять свой годовой путь с той же точки зодиака. Круг из 26 000 лет есть мировой год, э о н. У писателя Беросса (около 300 лет до Р. Х.) есть не слишком далеко отстоящее от правильного исчисления сведение, что мировой год обнимает 36 000 лет. В конце такого эона солнце показывается точь-в-точь там, где оно было в начале, в день сотворения мира. Начинается новый мировой период, мир обновляется и вновь становится юным. Конец должен быть таким же, как начало, старый мир погибает, все становится новым — это основная мысль апокалиптики.

Вавилонского происхождения далее, вероятно, и представление о существующем изначально небесном городе, небесном Иерусалиме, который должен при конце мира сойти с неба на землю. Описание города, как его дает Откровение Иоанна (гл. XXI), ясно носит на себе следы вавилонской небесной и звездной мифологии. Из Вавилонии может происходить в конечном счете также рассказ, изложенный также в Откровении Иоанна (гл. XII), о небесной жене и ее сыне, о драконе и его падении, о вражде между ним и сыном неба. Особую любовь к выкладкам, прежде всего к повторяющемуся во многих вариациях употреблению числа «семь», апокалиптика заимствовала из вавилонской звездной религии и жреческой астрономии. Там господствуют счет, число и мера относительно картины мира и религии. Явления на звездном небе — это откровения богов, даже судьбы самих богов. Семь планет (Солнце, Луна и пять известных вавилонянам планет — Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн) являются в вавилонской системе богов господами неба.

Затем персы. Характерная черта их религии — это противопоставление Бога и Дьявола. На этом свете у доброго бога Агура-Мазда оспаривает господство над миром Ангра-Майнъу, дьявол, и борьба между этими обоими богами и подчиненными им божественными существами и духами отражается в явлениях природы и в истории —как народов, так и отдельных лиц. Совершенно то же самое и у иудеев. Точно так же иранская эсхатология знает, по-видимому, фигуру антихриста и наверное знает великого спасителя мира, Саошианта, рожденного от девы, который является в конце этого мирового периода, через 12 000 лет, и приносит с собой совершенный мир. Необычайно сильно, далее, сходство персидских и иудейских представлений относительно воскресения мертвых, Страшного суда, гибели мира и обновления его. По

иранскому учению, при кончине света мертвецы воскресают и подвергаются суду, огонь низвергается с неба, и земля погибает в пожаре. Воскресшие люди должны пройти через огонь. Кто свободен от грехов, тот идет легко; злой испытывает сильные мучения, потому что огонь пожирает в нем грехи. Но огонь даже и для злых является не адским пламенем, а чистилищем, ибо персидская эсхатология не знает вечных наказаний ада. Враждебные добру боги погибнут в последней битве. На обновленной и очищенной земле поднимется новая блаженная жизнь. ’

II. ДРЕВНЕЙШАЯ ХРИСТИАНСКАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ

Проповедь Иисуса примыкает к народным ожиданиям Его времени и Его среды. Иисус не был апокалиптиком. Его благочестие было слишком велико и слишком твердо для того, чтобы Ему могли нравиться эти мелкие исчисления настоящего и будущего, апокалиптическая мистика чисел, букв и имен. «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, а только Отец один» (Матфея, XXIV, 36). Но что Царство Божие стоит у порога, что Страшный суд и мировой переворот близок, — это Иисус возвещал; и Он был проникнут высоким сознанием, что Он сам и есть страстно ожидаемый народом Мессия. Мнение, что Иисус разделял народные представления своего времени, оспаривалось и вечно будет оспариваться, но это оспаривание несправедливо. Его можно опровергнуть обильными доводами из трех первых Евангелий. В проповеди Иисуса находятся лишь немногие места, которые звучат или кажутся звучащими иначе, которые рисуют Царство Божие как нечто уже существующее, как невидимое, но все-таки действительное владение сынов Божиих. Язык, который Иисус употребляет в нескольких относящихся к этому местах, смел и решителен; эти места являются высочайшими пунктами, которых Иисус достигал в своей жизни и в своем самосознании. Новое в проповеди Иисуса заключается в тех изменениях, которые Он произвел в господствующей эсхатологии, не выходя из ее общих рамок, и которые, возникая из чисто религиозных оснований, представляли общее углубление, одухотворение идеи Божьего Царства и мессианического ожидания.

От Иисуса и его учеников, от иудейской родной почвы, ожидания будущего современного Иисусу иудейства перешли в древнейшие христианские круги. Конец этого света, пришествие Мессии, воскресение мертвых, Страшный суд, новое царство — вот руководящие мысли древнейшей христианской эсхатологии, которые повсюду образовали содержание чаяний простого христианского общества. В них были сделаны только два значительных изменения. Иудеи страстно ждали появления Мессии, для христиан же миновала неуверенность в этом. Второе изменение касалось той меры, которая должна применяться на будущем суде. Иудеи говорили: тот, кто принадлежит к израильскому народу, кто является сыном Авраама, тот идет уверенно на суд и получает участие в будущей славе. Или, если они стояли выше в религиозном отношении, и нравственное чувство в них было более тонко развито, они говорили: кто исполнил заповеди Божии, заключенные в предписаниях Моисея, тот есть участник будущего царства. Христиане, напротив, связывали спасение в день суда и участие в будущем царстве с верой в Иисуса Христа: в день суда спасется тот, кого Иисус признает верным себе при втором пришествии.

Скоро Господь придет для суда и введет своих в Царство Божие — этот призыв и это ожидание вызывали в общинах древних христиан радость, страстное стремление, по временам также робкую боязнь. В дошедшей до нас христианской литературе древнейшего времени выступают во многих местах народные иудейские ожидания в ясно выраженной христианской обработке. Древнехристианское благочестие получает свою окраску, свою особенную определенность в надеждах на будущее. Совершенно невозможно перечислить все относящиеся сюда частности, так как они слишком многочисленны.

Небольшой подбор характерных мест может, однако, дать представление о силе и распространенности реалистической эсхатологии среди древнего христианства и точно так же заставить отозваться те религиозные ощущения и чувства, которые она вызывала.

В трех первых Евангелиях община читала многие изречения и притчи Иисуса, которые говорили о Царстве Божием и его скором наступлении, начиная с наиболее ранней проповеди Иисуса в Галилее «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Божие» и кончая его последним прощальным словом к осудившему Его синедриону: «отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Матфея, XXVI, 64). Павел обратил внимание на признаки, которые возвещают приближение славного конца и проявляются внутри человека и в окружающей его извне природе. Стоны, чувство горя, тоска проникает все творение, сознательное и несознательное: мир хочет быть освобожденным от господства смерти и бренности. Но близко откровение славы сынов Божиих, и это великое утешение (Римлянам, VIII, 18-30). В Евангелии Иоанна, в котором мы ниже найдем еще иного рода чаяния о будущем, все-таки прочно установилось представление о втором пришествии Христа, о воскресении и суде: наступает час, в который все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Человеческого и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло —в воскресение осуждения (V, 28 сл.).

Послание Иакова убеждает: итак, ждите терпеливо, братья, пришествия Господа. Вот земледелец ожидает драгоценного плода земли и для него терпит долго, пока получит ранний или поздний дождь (V, , 7). Прекрасные древние молитвы, которые произносились на вечерях любви и сохранились для нас в Учении двенадцати апостолов, трогательно выражают страстное ожидание общиною конца: как этот преломленный хлеб был рассеян на холмах и собранный составил единое, точно так же дай и Твоей Церкви собраться ото всех концов земли в Твое Царство (IV, 4); вспомни, Господи, о Твоей Церкви, чтобы спасти ее от всего злого и завершить ее в Твоей любви, и собери ее, освященную, ото всех четырех ветров в Твое Царство, которое Ты для нее приготовил. Ибо Твоя есть сила и слава вовеки. Да будет милость, и пусть погибнет этот мир. Осанна Богу Давида. Кто свят, приди сюда, кто нет —сотвори покаяние. Мараната. Аминь. (X, 5 и сл.).

Писатели второй половины II столетия, известные под именем апологетов и взявшие на себя литературную защиту христианства против государства и господствовавшего греческого духа, сознательно и решительно держались традиционного учения о возвращении Мессии, воскресения мертвых, Страшном суде и Новом Царстве, несмотря на то, что во многих вопросах их суждения обнаруживают влияние греческого философского рационализма. Юстин высказывает веру в тысячелетнее Царство, хотя он знает, что есть правоверные христиане, которые не разделяют учения о промежуточном царстве (Dial. 80). Тот же Юстин написал специальное сочинение «О воскресении». Афенагор 13 точно так же писал о воскресении, Мелитон из Сард об Апокалипсисе Иоанна. Тациан находит в своей речи к грекам выразительные слова, чтобы защитить учение о воскресении против греческой философии. Точно так же Иреней очень пространно выступает против гностиков в защиту традиционных ожиданий (V, 25 и сл.). Реалистическое ожидание будущего находит восторженного горячего защитника в африканце Тертуллиане из Карфагена, который посвятил специальное сочинение «воскресению плоти» и пылкое благочестие которого живет надеждою на будущее царство и на уничтожение всех врагов Божества.

Таким образом, надежды Израиля были переняты древними христианами. Куда мы ни взглянем, мы всюду видим их жизненность. Но христиане усвоили себе не только простые народные иудейские представления. В круг представлений, распространившихся среди общин, широким потоком вливается также и собственно апокалиптика. Знание тайн последних времен, знание исполненных таинственности имен и чисел, вычисление конца по признакам времени, вся полная фантазии апокалиптическая мировая картина и мировая драма, — все это было воспринято христианами древних общин, значительно расширено и переработано.

Подлинные слова Иисуса и традиционный материал другого происхождения обработаны вместе в виде «синоптического апокалипсиса» (Марка, XIII, ср. также Матфея, XXIV; Луки, XXI). Совершенно по тому же образцу, который мы находим в других апокалиптических произведениях, здесь описывается время ужасной нужды, которое предшествует самому концу. Лжемессии будут приходить и будут стремиться к тому, чтобы соблазнить верующих (Марка, XIII, 6); пойдет молва о войнах и о военных слухах, наступят землетрясения и голодовки (XIII, 7сл.). Это начало «болезней», из которых родится время Мессии (XIII, 8). Для самой общины наступит тяжелое время преследования, брат предаст брата, дети восстанут на родителей, верующие будут ненавидимы всеми за имя Иисуса (XIII, 9-13). Высшую и вместе с тем конечную точку безысходной смуты, которая должна наступить при конце света, ознаменует появление «мерзости запустения», именно антихриста, который будет стоять там, где не должен, т. е. в иерусалимском храме. Тогда наступит время скорби, которой еще не было от начала Божьего творения. Появятся лжемессии и лжепророки, чтобы, если возможно, довести до падения и избранных, верующих (XIII, 14-23). Но, наконец, после этого последнего бедствия появится Сын Человеческий. Сначала меркнет солнце, и луна теряет свой свет, звезды падают с неба, силы небесные, великие ангельские силы, которые управляют течением вещей в природе, приходят в беспорядок. Старый мир разрушается, чтобы дать место новому. И тогда появится Сын Человеческий на небесных облаках с великою силой и славой. Он посылает своих ангелов и собирает своих избранных от четырех ветров, от высот земли до края неба (XIII, 24-27).

Драма конца мира, с ее предзнаменованиями, с ее высшим пунктом развития и ее исходом, описана здесь в обычных, повторяющихся в других апокалипсисах чертах. Самое это место (Марка, XIII и его параллели), которое доказывает восприятие иудейской апокалиптики ранним христианством, появилось очень рано. Его происхождение падает, наверное, на время до 70-го года.

Знание иудейской апокалиптики и пользование ею встречается нам далее у Павла. Павел прошел всю мудрость своего народа. В отличие от Иисуса ему не осталась чуждой апокалиптика в ее разработанной форме. В первом послании к Коринфянам, XV, Павел вынужден вести борьбу против членов коринфской общины, которые отрицали воскресение мертвых. Павел, в противоположность им, утверждает, что Христос воскрес как первенец из мертвых (XV, 1-22), и затем переходит к вопросу о том, как и когда произойдет воскресение (XV, 23 сл.). Христос уже воскрес, за ним следуют прежде всего верующие, которые пробудятся, когда Христос придет. В относящемся сюда месте Павел очень краток. Но его изложение допускает, однако, заключение, что он разделял апокалиптическое учение о тысячелетнем промежуточном царстве. Христос господствует некоторое время на земле вместе с пробужденными к жизни верующими. Только затем наступает решительный конец (XV, 24 сл.). Царство Христа длится до тех пор, пока Он не покорит себе все великие силы духов, ангельские силы, враждебные людям и ими повелевающие. Смерть будет уничтожена как последний враг. Тогда, в конце своего господства, Христос передаст царство и власть Богу. Бог должен стать всем во всем (XV, 28). На это время, на конец промежуточного царства, Павел должен назначить также всеобщее воскресение мертвых, про которое он говорит только в виде намека (XV, 23 сл.). Одновременно с всеобщим воскресением мертвых естественно наступит всеобщий и окончательный суд. Господство Бога длится вечно и неизменно. Так как по вере Павла и всего древнего христианства большинство современного им поколения еще доживет до возвращения Иисуса, то многим христианам совсем не нужно будет воскресать из мертвых и выходить из гробниц ада: «Вот, я говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся, вдруг, в мгновение ока, при последней трубе; ибо труба вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в бессмертие» (XV, 51-53). Материальность тел, в которые облекутся воскресшие, Павел определяет как небесную и духовную. Он не следует господствующей иудейской концепции, по которой просто лежащие в гробах трупы пробудятся к новой жизни.

В Солуни возникли сомнения (1-е послание к Фессалоникийцам, IV, 13 —V, 11), как бы верующие, которые уже умерли, не подверглись в чем-нибудь ограничениям при возвращении Господа. Может быть, со-луняне боялись, что их мертвецы не примут участия в промежуточном царстве, что они должны будут покоиться в могилах до последнего всеобщего воскресения мертвых. Поэтому Павел утешает их рассуждениями, находящимися в IV главе (13-18). Мертвым будет не хуже, чем живым. Но когда придет Господь, то сначала восстанут мертвые и затем только придет очередь оставшихся в живых верующих, и они вместе с мертвыми поднимутся на воздух навстречу спускающемуся вниз Господу. День Господень придет, как тать ночью, как муки родов для беременных.

Эти слова апостола послужили поводом к тому, что христиане в Солуни, по крайней мере отчасти, оставили свои обычные занятия и предались праздности в ожидании внезапного пришествия Господа. Поэтому Павел во втором Послании к Фессалоникийцам должен был сделать дополнения к первому (2-е Послание Фессалоникийцам, II, 1 сл.). День Господень не непосредственно близок. Сначала должно произойти великое отпадение, должен появиться, сесть в иерусалимском храме и выдать самого себя за Бога человек греха, сын погибели, противник. Здесь Павел ясными чертами описывает антимессию (антихриста) иудейской апокалиптики. Беззаконие уже действует, только должен сперва исчезнуть некто, кто сдерживал до сих пор беззаконие. Тогда появится беззаконник, которого Господь убьет дыханием своих уст, сиянием славы своего пришествия. До этого, конечно, антихрист многих соблазнит могучими деяниями, знамениями и чудесами, которые он совершит.

Если скомбинировать все то, что Павел говорит в первом Послании к Коринфянам и во втором Послании к Фессалоникийцам относительно своих ожиданий будущего, то получится картина иудейской апокалиптики: великие бедствия последнего времени; пришествие Мессии и уничтожение антихриста, воскресение умерших, изменение и собрание живых верующих; промежуточное царство; конечное уничтожение вражеских сил; всеобщее воскресение мертвых и суд; вечное, неизменное Царство Божие.

Но классическим доказательством проникновения иудейской апокалиптики в христианство является загадочная книга, заключающая собой Новый Завет —Апокалипсис (Откровение) Иоанна. Его автор, пророк Иоанн, писал, вероятно, во время императора Домициана (81-96 гг.). Он включил в свою книгу материалы и традицию несомненно иудейского происхождения. В Откровении Иоанна нас охватывает от начала до конца специфический дух иудейской апокалиптики. Мы слышим об ангелах и духах, о бесах и демонах, о таинственных именах и числах, о знамениях и чудесах, которые должны предшествовать концу, о сериях великих бедствий (большею частью по семи), которые наносят ужасные бедствия обитателям земли, о битвах между небесными и адскими полчищами, о воскресении, тысячелетнем Царстве, гибели мира, о новом небе и новой земле, на которую сойдет сверху золотой город будущего, небесный Иерусалим. Как ни загадочны и ни тяжелы частности книги, общий ход повествования, однако, ясен. Три семичленных, отчасти друг друга повторяющих, расширенных вставками, ряда видений описывают события, которые предшествуют концу. Этими событиями являются ужасные бедствия, которым подвергается человечество, тяжелые потрясения хода вещей в природе, на земле и среди звезд.

Так, первый из этих рядов, видение семи печатей (VI, 1-17; VIII, 1) насчитывает следующие бедствия: войну, голод, чуму, землетрясение, затмение солнца и луны, падение звезд; небо развертывается как книжный свиток, все горы и острова сдвигаются со своих мест, все люди, великие и ничтожные, высокие и простые, прячутся в пещеры и горные гроты и говорят скалам и горам: падите на нас и укройте от гнева Бога и гнева Агнца, потому что пришел день их гнева. За рядом бедствий семи печатей, семи труб, семи чаш следуют последние события: суд над Вавилоном, блудницей в красной одежде на красном звере (XVII, 1—XVIII, 24), выступление Мессии, который уничтожает своих врагов: зверя, лжепророка, царей земли и их полчища (XIX, 11-21), наложение оков на Сатану на тысячу лет (XX, 1-3), первое воскресение именно мучеников и тысячелетнее царство (XX, 3-6); по истечении тысячи лет Сатана становится свободным, Гог и Магог, подстрекаемые им, начинают войну против праведных, но подвергаются уничтожению, Сатана низвергается окончательно в преисподнюю (XX, 7-15). Второе, всеобщее воскресение мертвых заканчивается всеобщим Страшным судом. Все праведные вечно станут жить тогда на новой, измененной земле, под новым небом; нисшедший с неба новый Иерусалим станет местом их жительства, сам Бог и также Агнец будут пребывать среди них; в вечной жизни, среди ничем не смущаемого счастья праведные будут владеть нескончаемым царством (XX, 1 — XXII, 5).

Откровение Иоанна с изображенными в нем картинами будущего не только отвечало религиозным ожиданиям отдельных узких кругов. Его предсказания нашли прочную веру и сильное сочувствие во многих общинах. Это явствует из раннего и часто повторявшегося признания его авторитета, который книга приобрела по дошедшим до нас свидетельствам ранних церковных писателей. Ни одна книга Нового Завета не упоминалась так часто по имени во втором столетии, не прославлялась так сильно и высоко, как Апокалипсис. Он считался священным, вдохновенным, пророческим сочинением, его автором считался пророк Иоанн. Папий из Гиераполиса, Мелитон из Сард, Феофил из Антиохии, Юстин Мученик, Иреней из Лиона, Климент из Александрии и многие другие писатели древнейшей церкви часто называют эту книгу, очень хвалят ее и много ею пользуются.

Апокалипсис Иоанна есть произведение христианского автора, который включил туда в переработанном виде свои иудейские материалы. Но и иудейские апокалипсисы прямо были восприняты христианами. Часть их удержалась даже только в христианской переработке, в то время как их иудейские (арамейские) оригиналы погибли. В качестве примеров известных и ценных иудейских апокалипсисов, которые были реципированы древним христианством, я назову так называемую IV Книгу Ездры, Апокалипсис Еноха, цитированный в Новом Завете (Послание Иуды, XIV) Апокалипсис Баруха. В конце Учения двенадцати апостолов стоит настоящий маленький Апокалипсис с обычными взглядами и данными.

От нас фантастические представления апокалиптики отстоят поистине далеко. Для широких кругов даже и религиозно настроенных людей нашего народа они уже не являются живым элементом надежды и благочестия. Отдельные исследователи стремились по возможности ограничить значение для христианства реалистических ожиданий будущего, или, по крайней мере, освободить личность и благочестие Иисуса от связи с еврейской эсхатологией. Эта попытка имеет известное оправдание постольку, поскольку она в действительности дает понятие о тех элементах и основных настроениях в благочестии Иисуса, которые выходят далеко за пределы апокалиптики и реалистической эсхатологии, не зависят от условий времени и могут быть поставлены в связь со всеми возможными эсхатологическими воззрениями, даже с вполне одухотворенными ожиданиями будущего. Но для беспристрастного исторического исследователя невозможно отрицать совершенно необычайное значение, которое приобрели для древнехристианских представлений и древнехристианского благочестия мысли о втором пришествии и вообще реалистическая эсхатология в целом.

Нам остается только признать этот факт и составить себе ясное понятие о религиозной ценности реалистических ожиданий будущего, которые ограничены кругом следующих идей: возвращение Мессии, воскресение мертвых, Страшный суд, Новое Царство. Религиозная ценность этих представлений была, действительно, весьма значительна. Вера в день великого, всеобщего, мирового суда, когда все люди предстанут перед судейским троном Бога и Его Мессии, когда земля и небо отдадут мертвецов, которые покоятся в них, эта вера заключала в себе нечто могущественное. Никто не может избежать потрясающего душу впечатления, которое производит художественное изображение древнехристианского ожидания будущего, например: «Воскресение плоти» Луки Синьорелли, «Страшный Суд» Микельанджело, «Гибель осужденного» Рубенса; никто также не сможет спокойно читать или слышать старую секвенту францисканцев, величественное «Dies irae» Фомы Челано, которое глубоко потрясает бедное человеческое сердце («Фауст», сцена в соборе): «Ужас охватывает тебя! Труба звучит! Гробы трепещут! И твое сердце, вновь призванное из покоя пепла к мучениям в пламени, содрогается!» Народы и поколения воспитались на учении о великом всеобщем Страшном суде. Сообразно с образом действий в этой земной жизни определяется вечный неизменный жребий будущего. Все дела, даже самые скрытые, все мысли, даже самые тайные, откроются при свете суда перед Богом, перед ангелами, перед всеми людьми.

В мысли о воскресении плоти выражается в безыскусственной народной форме требование идентичности личности. Одним и тем же человеком, одними и теми же душою и телом являются тот, кто жил на земле, и тот, кто приходит на суд и там подвергается осуждению или принимает участие в славе. «И ни один из вас не должен говорить, что это тело не будет судимо и не восстанет. Признайте: где вы спаслись, где вы научились видеть, как не в жизни этого тела? Итак, мы должны сохранять тело, как храм Божий. Ибо как во плоти вы призваны, точно так же во плоти достигните вы конца. Если Господь Христос, который нас спас, воплотился, хотя он сначала был духом, и таким образом нас призвал, то и мы также воспримем награду в этой плоти» (2 Климента, IX, 1-5). В противоположность греческому спиритуализму, эта реалистическая эсхатология сохраняет связь с землей и с жизнью этой земли.

И при этом ей нисколько не чужда столь важная для всякого развитого благочестия жизнь в противоположностях, которые вызывают религиозную тоску. Благочестие древнего христианства представляет картину резких контрастов. Все обуреваемо резкими противоположностями: Бог и Сатана; этот эон и тот эон, мир и праведники Божии. Этот мир подчинен Сатане и демонам, только грядущий мировой порядок находится в согласии с волей Божией. Этот мир полон страданий и бедствий для избранных, которые живут рассеянные в разных местах. Только в будущем царстве, которое принесет с собою пришествие сошедшего с небес Господа, христиане будут жить вместе в славе и единении. Так благочестие древних христиан получает жизнь и краски посредством великих противоположностей Бога и Сатаны, настоящего и будущего, этого мира и народа Божьего. И стремившаяся к небесам тоска, которая предчувствовала и видела уже в этом мире радость будущего, перебрасывала мост между этими противоположностями. Для изображения этой тоски Павел нашел тоны, сила которых еще до сих пор потрясает нам сердце. Для краткости здесь можно указать на Послание к Римлянам, VIII. Павел уже предчувствует утреннюю зарю этого вечного дня, перед его восхищенным взглядом исчезает туман ночи. Но и в других древнехристианских сочинениях, происходящих от авторов, которые не достигают глубины Павла, часто за душу хватающим образом звучит тоска о ином новом свете. Это уже упоминавшиеся молитвы из Учения двенадцати апостолов, благочестивое настроение которых сопряжено с ожиданием конца, второго пришествия Господа. Таковы же заключительные звуки Откровения Иоанна: время близко, вот я приду скоро и возмездие мое со мной, чтобы воздать каждому по делам его. И дух и невеста говорят: приди! И кто это слышит, скажет: приди! Свидетельствующий сие говорит: «ей, гряду скоро. Аминь, гряди, Господи Иисусе». (Откровение, XXII, 10, 12, 17, 20).

III. КРУШЕНИЕ РЕАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭСХАТОЛОГИИ

Реалистическое ожидание будущего не могло долго удержаться непоколебленным в древнехристианских общинах. Прежде всего оно было необыкновенно-сильно поколеблено, местами даже уничтожено, силой сурового факта, что пришествие Господа на небесных облаках не произошло. Действие этого разочарования должно было сказаться уже в очень раннее время, уже во втором христианском поколении, еще ранее 100-го года. Первоначальные христиане, вероятно, каждый день смотрели на небо, ожидая не раскроется ли свод небесный и не сойдет ли на облаках страстно ожидаемый Господь для суда и для собирания своих верных. И когда надежда каждый раз вновь оказывалась напрасной, когда ожидаемые на небе и на земле знамения конца все еще не хотели показаться, когда дни и месяцы складывались в года, а последние в десятилетия и поколения, —тогда на общины напал дух безнадежности и беспокойства.

Правда, руководители общин держались еще крепко за традиционные ожидания и пытались поддержать своим примером и своим словом колеблющихся. Дошедшие до нас христианские сочинения, начиная с 70-го года, полны утешений, обращенных к общинам, указаний на наступление в близком будущем чудесного времени обетования. Но, тем не менее, не обошлось без того, что вследствие разочарования в надеждах на второе пришествие общинами овладело глубокое уныние и что насмешники и сомневающиеся привели общины в смущение своими возражениями. Очень ясно и точно выражены нападения «насмешников» во втором послании Петра, происходящем из II столетия. Они говорят: «Где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения, все остается так же» (2-е поел. Петра, III, 4). И еще гораздо ранее, еще перед 100-м годом, автор первого Послания Климента должен порицать «сомневающихся»: да будет далеко от нас то писание, где говорится: несчастны сомневающиеся, те, которые испытывают разлад в душе своей и говорят: ведь это мы уже слышали также в дни наших отцов, и вот мы состарились, и ничего из всего этого с нами не случилось. — Сохранились в памяти слова Иисуса: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе (Марка, IX, 1). Пока были живы отдельные представители из кругов учеников Христа, можно было еще ожидать исполнения слов Господа. Именно, нам известно, что около 100 года среди азиатских общин ходила молва относительно великого, окутанного для нас загадочным туманом «Иоанна», которая сводилась на особенное обещание Иисуса. Именно, говорили, что Иисус обещал этому ученику, что он не умрет, но еще живым увидит пришествие своего учителя. Но и этот широко известный и почитаемый ученик ушел в гробницу смерти, и разочарованным общинам надо было объяснить слова Иисуса иначе, чем они их до сих пор понимали. Иисус не сказал Петру: «Этот ученик не умрет», но: «Если я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того?» (Иоанна, XXI, 22). Могло ли такое «если» утешить хоть одну душу?