Мощи Христа

—

Христианская масса как и всякая другая, всегда обнаруживала настоятельную потребность в непосредственных напоминаниях о тех кого она обожала или почитала. И в этом случае не подлежит сомнению, что чувство это особенно благоприятствовало развитию различных культов, порожденных останками тела христа. Это чувство — чувство простых людей и обнаруживается у благочестивых людей разных религий.

Но, сличая и соединяя все эти сведения, я заметил, что упускали из виду обстоятельство другого рода. Кроме пассивной и увлекающейся толпы, мне представились монашеские общины, очень часто бенедиктинские, которые, если по основывали, то поддерживали этот культ. Современные епископы, продолжающие допускать и благословлять поклонение святой слезе алуанской или святой крайней плоти в Куломбе, казались мне неискренними.

I. Один из зубов христа.

Монахи святого Медарда Суассонского гордились том, что у них есть зуб господень, который, как говорят они, выпал у Иисуса, когда ему было девять лет. Преподобный Гвиберт, аббат в Ножане, близь Куси, принадлежавший к тому же бенедиктинскому ордену, что и упомянутые монахи, написал книгу, в которой горячо восстает против их притязаний.

Он уверяет, что этого не могло быть, и что они не могут настаивать на этом, не разрушая основ предании и веры католической церкви: «Колонну и опору всемирной надежды разрушают как бы метанием фаларик (зажженный факел)... потрясают основы всеобщей веры».

Он называет их утверждение смешным, в виду тех фантастических предположений, которых оно требует, и без всякой пощады величает их лжецами, наглецами, дикими безумцами, нахальными, бешеными, святотатцами, кощунственниками, еретиками и мошенниками.

II. Святые слезы.

Госпожа святая слеза. «Госпожа святая слеза вызвала живую н интересную полемику между аббатом Тьером, кюрэ Вибрэ, и отцом Мабильоном.

«Мой приход, писал аббат Тьер, отстоит только на 8 лье от Вандома. Я видел его почти пустынным в некоторые дни года, и особенно в пятницу перед страстным воскресеньем, называемую о просторечья Лазаревой пятницей, в воскресенье на троицу и в следующие воскресные дни до рождения Иоанна Крестителя, потому что большая часть моих прихожан уходила в эти дни в Вандом, к госпоже святой слезе: так называют ее простые люди в Провансе. Это побудило меня исследовать эту реликвию, пользующуюся такой известностью. Я добыл из Вандома историю, составленную тамошними монахами. Я прочел ее со всем прилежанием, на какое был способен; я разобрал тщательно и спокойно обдумал все факты, на которых она основывается, и нашел, что среди них нет ни одного достоверного. Я говорил об этом со своими прихожанами и довел до их сведения, что так называемая вандомская святая слеза — ложная реликвия, и что после моего предостережения они не могут больше отправляться в паломничества, не впадая в суеверие, каковой грех запрещается первой заповедью закона».

Но довольствуясь тем, что наставил таким образом своих прихожан, этот кюрэ Вибрэ опубликовал результаты своих исследований в маленькой работе, озаглавленной: «Рассуждение относительно святой слезы вандомской». С тех пор началась открытая война между ним и монахами-владельцами реликвии.

«Когда, в Вандоме распространился слух, что я написал рассуждение об их святой слезе», — писал аббат Тьер, — «они прислали мне латинское письмо в прозе и стихах, подписанное неизвестным монахом, полное гнусностей и ужасных ругательств. Будучи далек от того, чтобы жаловаться на это, я только передал им через некоторых их друзей, что меня никогда не оскорбят их проклятья, ни настоящие, ни будущие, и что я прошу у них одной милости — избавить меня от почтовых расходов. Потому что их письмо было прислано по почте и не оплачено как следует.

Не было власти на земле, которой бы они мне не угрожали; но я всегда смотрел на их угрозы, как на бессмысленные молнии, обладая секретом обезоруживать их, по выражению Боэция, в наиболее сильные, моменты их гнева, потому что я ничего не рассчитывал получить от них и нисколько их не боялся:

Не надеясь и не пугаясь, обезоружишь их бессильный гнев.

Они угощали и оплачивали одного якобинского миссионера, посредственного литератора, с тем, чтобы он разразился против меня и моего «Рассуждения» и предал меня проклятию во время проповеди у них пред многочисленным собранием в «Лазаревую пятницу», 26 марта этого года. И этот монах, вполне расплачиваясь за все, к великому удовлетворению вандомских монахов, не считаясь ни со святостью места, где он проповедовал, ни с уважением, каким должна бы пользоваться кафедра истины, которую он профанировал самым недостойным образом, воспользовался ею для удовлетворения мстительности своих приятелей и восхваления мнимой реликвии; а между тем он первый должен был бы осудить ее, если бы хотел выполнить свой долг. . Их поверенный, человек деловой, частый посетитель замков и дворянских домов, хорошо знавший, как создать, раздуть и поддержать тяжбу, прилагал все усилия, чтобы заклеймить мое «Рассуждение». Он экстренно поехал в Манс, чтобы умолить его преосвященство — епископа Манса осудить книгу или, по крайней мере, осудить посвящение к ней, стоящее вначале; но ничего, кроме стыда, не добился он своим путешествием и назойливыми просьбами. Возвратившись в Вандом, он имел дерзость написать настоятельное письмо этому знаменитому прелату, прося у него того же самого; но от него он до сих пор ждет ответа».

Слог рассуждения довольно живой, и я не мог бы придумать ничего лучшего, как процитировать место из посвящения книги его преосвященству де ла-Вернь-Монтенар де-Трессан, епископу Манса.

«Многие реликвии, которыми гордятся в нескольких монастырях их ордена, в действительности, не имеют других доказательств своей подлинности, кроме тех которые им угодно было приписать им без всякого основания и повода.

Есть у них одна в Вандоме, ваше преосвященство, которой они дорожат необычайно и причисляют к самым подлинным и достоверным из всех, собранных ими. Они называют ее по преимуществу святой слезой, выдавая ее за однк из слез Иисуса христа, пролитых им по случаю смерти своего друга Лазаря, они осмеливаются говорить, что она доставлена им из Константинополя заботами Жоффруа Мартеля, графа Анжу и Вандома, основателя их аббатства святой троицы в Вандоме, а ее подарил ему Михаил Пафлагонский, восточный император, в благодарность за то, что тот прогнал сарацин из Сицилии.

Они не упустили ничего, ваше преосвященство, чтобы доставить ей известность и ввести! ее в ход не только в Вандомской провинции, но и во всем королевстве. И хотя папа Иннокентий III объявляет, что не должно терпеть лжи под предлогом благочестия: «Не следует терпеть лжи под покровом благочестия», хотя святой Бернар утверждает, что справедливо и достойно похвалы, когда человек не извлекает выгод из лжи: «Вполне справедливо и, похвалы достойно, чтобы никто ложью не наживался», — они. тем не менее, допускают, чтобы слезу эту чтили и благоговели перед ней, и значительные доходы, извлекаемые при этом, для них далеко не безразличны.

Они писали об этом, ваше преосвященство, опубликовали историю, в которую включили обманом и хитростью все, что по их мнению, могло благоприятствовать их планам и интересам. Но они, бесспорно, сделали бы лучше, если бы хранили относительно этого благочестивое молчание. Потому что их история настолько подозрительна, так мало вероятна, так плохо обставлена, настолько полна анахронизмов и ложных или мнимых происшествий, что нужно отказаться от света разума и ничего не смыслить в литературе, чтобы ей поверить и не считать ее смешной.

Мне, однако, очень бы хотелось, ваше преосвященство, чтобы она была лучше составлена и обработана, чтобы не было оснований упрекать меня в том, что я стреляю из пушки по мухам, то-есть, что серьезно опровергаю книжонку, заслуживающую лишь презрения и негодования. Но, что же делать, если монахи конгрегации святого Мавра не сумели сделать се лучше? Что касается меня, я беру ее такой, как она есть, и опровергаю ее шаг за шагом с единственной целью — доказать, что так называемая вандомская святая слеза — одна из самых недостоверных, ложных и баснословных реликвий, какие когда-либо были».

Найдется ли в настоящее время епископ, который, осмелился бы одобрить подобное посвящение?

Наконец, в самой книге доблестный кюрэ Вибрэ не устрашился написать, что эта история «покоится только на народном предании, что в основе ее лежит исключительно частная выгода старых монахов Вандома, смастеривших историю лишь для того, чтобы приманить народ к своей церкви и обеспечить себе 4—5 тысяч ливров ежегодного дохода. Потому что уверяют, что пожертвования, дары по обету, подарки, свечи, евангелия, мессы, от которых они наживаются, приносили им порядочно до сих пор, и что еще и теперь, в наше жалкое время, это приносит им до 1.000 экю ежегодной ренты. Прелестное учреждение! Изумительная ловкость для людей, довольно часто воображающих, что благочестие должно служить им средством обогащения, как говорит святой апостол (Павел, посл. к Тим. 6, 3) и мог бы сказать всякий, находящий в здравом уме:

Разве ты не знакома с монашескими сердцами. «Священная жажда — золото»?

Предвидя, что его могут упрекать за такое обвинение против монашеских особ, против одобренной небом реликвии, — разве производила бы госпожа святая слеза чудеса, не будь она божественной и подлинной? — он мужественно настаивает:

-«Разве невозможно теперь, чтобы Вандомские монахи сделали из своей святой слезы то же, что их собратья сделали из других реликвий. Почему бы им, подкупленным множеством подарков и приношений, стекающихся к ним, по выражению аббата Гибера, не позволить охотно признавать несомненными чудеса, никогда не совершавшиеся? Разве они менее заинтересованы и менее способны обманываться, чем монахи святого Петра — живого, которые заставляли своих проповедников объявлять даже в самых отдаленных епископствах, что в их приходе имеется глава и несколько частиц тела святого Лэ, архиепископа Санса? Разве они более религиозны, чем монахи святого Медарда Суассонского, хвастающиеся, вопреки всякой истине и справедливости, что у них имеется один из зубов господа? Ничто не заставит нас поверить этому. Четыре-пять тысяч ливров дохода составляют хорошую добычу; они способны заставить монахов проделать много вещей, противных их долгу. В это посвящают одного-двух в монастыре: только они и знают секрет и разыгрывают нужную роль, чтобы проводить простаков; другие монахи вполне на них полагаются; они предоставляют им действовать и вовсе не имеют оснований жалеть о том. Приношения, стекающиеся в результате этого, служат к выгоде общины; все, ее члены понимают это и прекрасно себя чувствуют от того: ризница от этого более богата и церковь содержится лучше и лучше украшена, и здесь мало заботятся о том, что говорит святой Бернард; справедливо и похвалы достойно чтобы никто не извлекал выгоды и не обогащался бы ложью».

Эта обвинительная речь, посвященная епископу Манса и принятая им, была тем неприятнее для Вандомских монахов, что автор ее пользовался необыкновенной репутацией. Приличие требовало, чтобы они сами испросили осмотра реликвии, решив заранее подчиниться решению областного епископа. Они предпочли упросить Мабильона написать что-нибудь вроде оправдательного «Рассуждения» в пользу их реликвии.

Бедный великий человек должен был покориться и опубликовал анонимно очень посредственное опровержение, бывшее, собственно говоря. скорее богословским памфлетом, чем историческим трудом. Он остерегается опровергать исторические доводы «господина Тьера», как называет его с оскорбительным умыслом; но он старается показать, что применение принципов, выставляемых аббатом Тьером, являющихся принципами исторической критики, угрожало бы падением культу реликвий и католическому культу в целом.

«Несомненно, — говорит он, — что во многих церквах хранятся подлинные частицы настоящего креста господня, но я допускаю, что может быть, нет ни одной, которая могла бы быть удостоверена писателями всех или почти всех веков и призвана подлинной каким-нибудь собором, папой или епископом. Посему, следуя мнению господина Тьера, пришлось бы уничтожить все эти частицы креста, смешав их с теми, которые не подлинны. Допустимо ли это?»

Затем, основываясь на словах Иннокентия III, он предполагает, что будет лучше предоставить все эти исследования всеведению бога, чем пытаться выносить какие-нибудь решения.

«Предание, как представляет его себе господин Тьер, — говорит он, наконец, — имеет большое значение для обеспечения подлинности реликвии или право обладанию ею, по отсутствии предания этого рода еще служить решающим доказательством противоположного. Нужно с доверием относится к церквям, пока не найдутся очевидные и ясные доказательства, обязывающее вынести другое решение.

Как видите, здесь дело идет не столько о том, чтобы доказать подлинность реликвии, сколько о том, чтобы оправдать вандомских монахов в том, что они предлагают эту сомнительную реликвию для поклонения верующих.

Аббат Тьер не мог оставить без ответа письмо этого знаменитого человека. Воодушевленный истиною ответ Тьера полон страниц, блистающих выразительностью и здравым смыслом.

«Ну, а я говорю ему: это не то, почтенный отец, о чем идет речь, дело касается того, чтобы узнать, имеется ли в Вандоме слеза господня; я положительно утверждаю, что ее там вовсе нет, и я доказал это в своем «Рассуждении». Вместо того, чтобы доказать, что она там имеется, вы проводите подтасовку и говорите вещи, не имеющие к этому отношения.

Итак, доказательства. которыми я пользуюсь, чтобы показать подложность и лживость вандомской святой слезы, в целом имеют силу, и будет справедливо сказать, что отец Мабильон молчаливо соглашается с ними, или, по крайней мере, не отрицает их, согласно юридическое правилу:

«Кто молчит, тот не отрицает».

Итак, ангел вовсе не подбирал слезы сына божия, пролитой им по случаю смерти Лазаря; никогда он не заключал ее в сосуд; никогда не передавал его Магдалине; Магдалина вовсе не приносила его во Францию и не передавала его там святому Максимиану; сосуд совсем не оставался в Э, в Провансе, после смерти этого святого и до времен Константина. Жоффруа Мартель, граф Вандома и основатель Вандомского аббатства, вовсе не изгонял сарацин из Сицилии; он вовсе не совершал путешествия в Константинополь и не приносил оттуда никакой слезы господней в Вандом.

А если это так, го я спрашиваю вандомских монахов, откуда же к ним явилась так называемая святая слеза, если ангел не подбирал ее, когда она падала из глаз Иисуса Христа при воскрешении Лазаря и т. д.? Если Жоффруа Мартель не привозил ее, не передавал в Вандом, то не упала ли она туда с облаков? Кем она была доставлена? Их обязанность —просветить нас относительно этого. Однако, они дождались, что я им указал, что по их положению и достоинству им следовало бы с чистой совестью уничтожить реликвию и отказаться от «Истории», которую они состряпали и сбывают всем, приходящим к дверям их церкви».

Может быть, скажут, что исследовать и уничтожить реликвию должны были не монахи, а глава епархии. Но, как мог это сделать епископ? Разве они не сфабриковали привилегий, которые изъяли их из из его юрисдикции?

«Вандомские монахи преданы научным занятиям, как и другие монахи их конгрегации; они читают соборные уставы в историю, хвастаются ученостью и критическими способностями. Им следовало бы уделить частицу своего времени исследованию их слезы, в которую, как им должно быть известно, большая часть честных и здравомыслящих людей вовсе не верит. Как бы мало внимания они ни уделяли этому, если бы даже они ограничились только чтением моею «Рассуждения», то скоро заметили бы, что в их монастыре не имеется слезы господней. Если бы они захотели проверить это собственным опытом и старательно осмотреть склянку, в которой, как они хотят уверить слабоумных глупцов, находится слеза, я глубоко убежден, чти они не нашли бы и следа ее, потому что сто человек, достойных доверия, которые держали эту склянку в своих реках, рассматривали и исследовали ее на свободе белым днем, уверяли меня, что они вовсе не заметили там влаги; и, основываясь на их словах, я не верю, чтобы вандомские монахи могли показать там что-нибудь похожее на слезу.

Однако, вандомские монахи выставляют пустоту этой склянки для публичного поклонения. Где же их вера, спрашиваю я? Что касается таковой у народа, почитающего эту пустоту, ее не отличишь от суеверия и идолопоклонства, как у людей, которые почитали бы гостию неосвященную, но считаемую ими освященной. Отсюда и из слов самого отца Мабильона вытекает, что вандомские монахи достойны порицания и даже кары за то, что выдают сомнительную реликвию за истинную».

Кроме того, почти нет сомнений, что благоговение к этой святой слезе покоится на вымысле, «с чем соглашается и сам отец Мабильон, когда говорит: Допустим, что почитание святой слезы вандомской основано на плутовстве и что следует согласиться на ее упразднение. Но помимо того, что вандомские монахи, его собратья, не согласились с тем. что признает он, не странно ли, что только доказанное мошенничество может заставить его согласиться на уничтожение этой вымышленной реликвии»?

Действительно, очень странно. Недостаточно было показать, что история реликвии лжива, полна грубых исторических ошибок, что никто о ней не знал до 12 века, что монахи вообще, а вандомские в частности, учинили порядочно других подлогов: нужно было поймать их, когда они запускали руки в мешок, откуда вытаскиваются все вымышленные реликвии. Это уже слишком. Это доказало только наглую бессовестность монахов, вынудивших у этого выдающего человека труд весьма посредственный и способный его лишь обесчестить.

Через двадцать лет после этой несчастной полемики, пагубной для их дела, вандомские монахи не постеснялись опубликовать новую историю своей реликвии. Только революция положила предел этому культу «пустоты». Однако, «некоторые люди продолжают приходить и выпрашивать евангелия у духовенства прихода святой троицы, чтобы избавиться от всевозможных, предстоящих им, несчастий, и ювелиры, окружающие церковь, еще продолжают производство маленьких слез, стеклянных или серебряных, чтобы удовлетворить спрос паломников».

Другие святые слезы. Отец Мабильон полагал, что усердие господина Тьера было не усердием из любви к ближнему, а усердием озлобления: «Нужно, — говорит он, — чтобы это усердие было справедливым и правильным, а не пристрастным, как усердие господина Тьера, который обвиняет в преступлении одно аббатство, имеющее реликвию, хотя несколько других церквей говорят, что имеют подобные же. Он сам называет четыре: монастырь святого Максимина в Провансе, Тьера в Оверни, святого Петра — девственника в Орлеане, святого Леопарда в Шемилье.

К ним можно было бы прибавить известнее премонстрантское аббатство Селинкур амьенской епархии, носящее имя аббатства святой слезы. Почему же вменяют в преступление одной церкви то, это является общим и для многих других?».

Без сомнения, другие слезы не так интересовали кюрэ из Вибрэ, потому что вовсе не привлекали его прихожан. Но для нас они не менее интересны.

Можно разделить слезные реликвии на три категории. Первая, к которой относится виндемская слеза, заключает в себе слезы христа, якобы пролитые над Лазарем. Одной из таких поклонялись в Марсельском соборе.

«В Шемилье, обыкновенно полагают, полагают, — писал аббат Тьер, - что у святого Леопарда в Шемилье, в Анжу, имеется одна из слез пролитых спасителем по случаю смерти Лазаря, и что какой-то владетель Шемилье, ходивший на завоевание святой земли с Готфридом Бульонским принес ее оттуда, из Палестины. Она заключена в маленький хрустальный сосуд, обложенный позолоченным серебром, висящий внутри гораздо большего сосуда цилиндрической формы и поддерживаемый двумя ангелами вызолоченного серебра, как и многочисленная утварь наших церквей. Она кажется крупной каплей желтого масла, немного более густой внутри. У меня есть отпечатанная служба этой слезе, которая начинается с первых вечерень и кончается вторыми. Празднование ее происходит в тот же день, что и в Вандоме, то есть в пятницу перед страстным воскресением, называемую Лазаревской пятницей».

Вторая категория слез небогата, и предания о них казались недостаточно обоснованными даже составителям легенд. «Некоторые верят, но евангелисты ничего не говорят о том, что божественный спаситель плакал также, омывая ноги своим ученикам, и что одна из пролитых при том его слез и находится у св. Максимина в Провансе».

Третьи категория составилась из чудесных слез, якобы, выплаканных Христом неизвестно по какому случаю.

Мы знаем, что слеза, хранимая в аббатстве св. Петра, в Селинкуре и в амьенской епархии, была послана из Константинополя Бернарду де Морейль в 1298 г., и некоторое утверждают, что дело идет о слезе, пролитой «по Лазаре». Не так обстоит дело со слезой у св. Петра—девственника в Орлеане и в Трире, со слезой в аббатстве Фукармон, Льежской слезой и с различными другими, почитаемыми, кажется, в Италии и Испании.

Какова, же была сущность этих слез? Сказать это было бы очень затруднительно; большая часть ковчежцев, якобы, содержащих таковые, была, без сомнения, пуста. Некоторые из них были, может быть, просто содой, в которую погрузили вандомскую реликвию.

Как же сохраняли это слезы, чтобы они не высыхали и не испарялись? Это можно объяснить только чудом; сверх того, благочестивые умы полагали, — совершенно неверно, что вандомская реликвия содержала не только слезу христа, но и землю, на которую она упала. Аббат Плик задался тем же вопросом относительно слезы, почитаемой еще в Аллуани, возле Бетюна, в Аррасской епархии. Его труд поучителен. Он спрашивает себя, во-первых, как смогли собрать слезы нашего спасителя, Иисуса христа. Их можно было собрать с помощью платка, как утверждают это относительно Льежской слезы. «Но каков был этот платок, — спрашивает любитель точности — аббат, — платок ли божественного спасителя, или какого-либо другого? Сам ли христос пользовался им, чтобы утирать свои влажные глаза? Или, скорее, кто-нибудь другой делал это для него? Или, еще скорее, не послужило ли в этом случае платком одно из полотенец, в который обернули Лазаря и на которое упала слеза сострадательного Иисуса?» Но гораздо легче ставить эти вопросы, чем их разрешить.

Тогда аббат Плик обращается к богослужению. Месса, в честь аллуанской святой слезы говорит: «О слеза славная, слева, бли стающая сиянием, перл, подобранный ангелами и врученный Магдалине»! Но аббат Плик очень требователен: он прибавляет: «Нам нужно ещё спросить себя, подобравший эту драгоценную слезу вилим присутствующим или нет, и каким образом принял он эту святую реликвию». Аббат Плик, с горестью констатируя, что историки не входили в такие подробности, решается исследовать сосуд с реликвией. Там он видет только маленький серый камень. Но это дает ему проблеск света. «Этот камень, безусловно, ничто иное, как тот самый камень, на который упала слеза спасителя. После этого, был ли этот камень взят от гробницы Лазаря или нет, был ли он подобран ангелом при всех или тайно, чтобы вручить таким же образом Марии Магдалине, — знать это, без сомнения, заманчиво для нашего любопытства, но в конце концов, только для любопытства. Принимая во внимание, что Мария Магдалина поверила слову ангела — пресвятая дева, матерь господа, не называется ли блаженной за то, что тоже поверяла ему? — и благочестивые верующие уверовали в это вслед за этой блаженной служительницей господа, нечему удивляться и нам».

Все это, конечно, ребяческая наивность. Еще и ныне продолжают предлагать эту мнимую реликвию для поклонения верующим, с одобрения епархиального начальства.

III. Пупы Иисуса.

Пуп Иисуса, почитался в Клермоне в начале XIII века, как одна из наиболее драгоценных реликвий Запада. Другой пуп Иисуса был извлечен из знаменитого луккского распятия. Может быть, это тот самый, что почитался в Риме в храме святой Марии del Popola, во времена Миссона.

Некогда в Шалоне на Марне хранилась другая реликвия, называемая «святым пупом». Мы заимствуем его историю у одного церковного писателя этой епархии.

«Вы знаете, что в нашем городе Шалоне есть приход Богородицы в Во, где, будто бы, хранится уже в течение нескольких веков часть святого пупа нашего спасителя Иисуса христа. Как! разве существует такой! — воскликнете вы прежде всего... Терпение, это к делу не относится. Я знаю, что мыслили святые отцы относительно материнства святой девы, ее девственности, рождения от нее сына, нашего спасителя. Из того, что они думали, что он явился в мир чистым и чудесным образом, можно заключить, что они не очень поверили бы в эту реликвию, но не будем; вдаваться в диспуты, я хочу передать вам только факты.

Как же эта реликвия попала в Шалон? Это любопытная история: начать ее нужно с Адама. Когда эта частица, связанная с телом Иисуса христа, отпала, как и у других детей, святая дева подобрала ее, говорят, с большим уважением и верою; она бережно хранила, ее всю свою жизнь: я не знаю, не носила ли она ее даже всегда на себе. После смерти сына эта частица сделалась источником ее утешения. Умирая, она вручила эту драгоценность св. Иоанну евангелисту, который, вследствие своей любви к Иисусу христу, был наиболее этого достоин. Св. Иоанн, став епископом ефесским, оставил ее своим преемникам: от его преемников она последовательно, через несколько рук, перешла к Карлу Великому. Но каким же образом? Каким вам будет угодно. Если хотите, допустим, что через императрицу Ирину, в благодарность за то, что он изгнал сарацин из империи; или через Аррона, царя персидского. Если же этот способ кажется вам чересчур естественным для такой таинственной реликвии, то заставим специального ангела перенести ее, как это и утверждается церковной летописью Шалона. Карл Великий не думал обидеть ангела, уступая полученный подарок третьему лицу; он мог бы украсить им свое королевство и столицу, но он предпочел отправить его в Рим, в подарок папе Льву III. Эта реликвия, предназначавшаяся сначала казалось для Франции, впоследствии вернулась туда частично. Она избрала своей резиденцией город Шалон, и приход богоматери и Во приобрел великую славу, обладая ею. Это было бы правильно, если бы он в симом деле обладал таковой реликвией. Ей не только поклоняются там, ее обожают, носят в процессиях под балдахином и благословляет ею с такими же церемониями, как если бы это было тело Иисуса христа.

Если вы попросите у меня достоверных доказательств того, о чем я говорю, я отвечу, при всем моем уважении к вам, что вы недостаточно верующий и что господам-шалонцам ваше любопытство не доставит удовольствия. Мы обладаем ею с незапамятных времен, скажут они вам, удовлетворитесь этим, а если вы доведете меня до крайности своими нескромными вопросами, я отошлю вас на улицу Мармузэ, к дому под вывеской Трех Голубей, к Гемальду Роберу из Лиможа, некогда лиценциату прав, затем слуге кардинала, потом солдату, живущему ныне в Париже, в этой харчевне, «человеку честного поведения и образа мыслей, побывавшему в чужих краях и известному многим; спросите-ка что он видел в Риме, в сокровищнице, где хранятся святые реликвии и драгоценные украшения, а также бумаги римской церкви, куда его звание слуги кардинала давало ему, конечно, полную возможность проникнуть; спросите, говорю я вам, у этого ученого критика, не видел ли он подлинных писем апостольских в форме буллы, говорящих, что часть святого пупа, находится в Шилоне. Если вы и после этого будете сомневаться, мне нечего больше сказать вам. чтобы победить ваше неверие.

Вот что полагали о происхождении в наследовании святого пупа, когда в 1407 году Карл из Пуатье, епископ шалонский, по настоянию прихожан храма богоматери, переместил эту реликвию и положил ее в другую раку, более красивую, чем прежняя; он сделал это без всякого осмотра реликвии, положившись на уверения трех обитателей прихода, удостоверивших ее на основании слов лимузинца с улицы Мармузэ. С того времени не переставали воздавать ей почести, о которых я уже говорил вам; паломники приходили к ней из самых отдаленных мест, и говорят даже, что там совершались чудеса, чему можно поверить.

И вот, в пятое воскресенье великого поста, 10 апреля 1707 года, мессир Гастон-де-Ноайль, брат и преемник его преосвященства, кардинала, совершал свое первое епископское посещение прихода богоматери с обычными торжествами. Так как отчеты, которые он должен был получить здесь, и множество других дел не позволяли ему сразу покончить со всем, он назначил несколько собраний в своем дворце, куда пригласил всех граждан и на которых мог присутствовать каждый желающий. Вам известны заслуги этого прелата; необходимо воздать ему должное: он очень образован и много заботился о том. чтобы не допустить в своей епархии не только никаких злоупотреблений, но ничего близкого к тому; и проявленные им до сих пор заботы о благочинии, увенчавшиеся полным успехом, позволяют видеть, что он обладает не меньшей твердостью, чем просвещенностью.

Он давно уже слышал о пашей реликвии, но дела епархии, его разъезды, нездоровье мешали ему лично ознакомиться с нею. Он не мог не знать, что разные вкусы заставляли умы разно мыслить о ней; он знал, что одни ее чтут, другие не имеют никакой веры в нее, иные отзываются о ней мало почтительным образом. С другой стороны, он знал, что осторожному епископу следует предлагать для народного почитания только вещи, не внушающие сомнения. Это побудило нашего прелата сказать господам каноникам храма богородицы и собравшимся в его дворце прихожанам, что он решил обследовать реликвию. Он думал, что от его благочестия зависит укрепить культ, если реликвия окажется истинной, или, по крайней мере, упорядочить его, если в него проникла какая-нибудь злоупотребления.

В назначенный день епископ, в стихаре и мантии, отправился в храм богоматери, почти со всеми канониками этой церкви и народом, желавшим за ним следовать; он велел принести круглое изображение, из позолоченного серебра, святой девы, держащей сына своего, Иисуса христа, на пупе которого находился серебряный круг с такой надписью: часть пупа господа Иисуса христа.

Прелат опустился на колени, воодушевляемый святым мужеством и убежденный, что епископ, имеющий честь освящать все тело христово и держать его в своих руках, не должен страшиться при виде не вполне достоверного пупа; особенно, когда он движим духом усердия и благочестия.

Окончив молитву, он приказал приблизиться ювелиру, который только с помощью кончика ножа, приподнял круг и вынул кристалл. Я не могу сказать вам, прикасались ли к раке со времени перенесения этого, якобы, святого пупа Карлом из Пуатье и не исследовали ли ее любопытные глазами или руками: легкость, с которой она открылась, заставляет подозревать это. Что я знаю, так это — то, что шалонский епископ вынул на глазах у всех присутствующих то, что заключалось в раке, и увидел три куска красной тафты, истрепанной и дырявой, намотанных один на другой, а в них он не нашел ничего, кроме трех камешков, из которых один был гладкий, как гравий, такого же цвета и твердости, а два других похожи на осколки желтоватого камня, рыхлого и рассыпчатого, и несколько других крупинок, очень маленького размера, того же качества и цвета.

Посудите, каково было удивление и ужас присутствующих, когда они увидели, что вместо драгоценных мощей, священного залога, как они их называли, они нашли только немного гравия. Сколько ни прибегали к очкам, предметы могли увеличиться, но не меняли от того своей природы. Было признано также, что вышеназванный оракул с улицы Мармюзэ не непогрешим. На этом не остановились: сейчас же позвали господина Шевр, который, по своей профессии акушера и акушера опытного, мог лучше знать части человеческого тела и природу пуповины. Он уверял при всем собрании, что это не может быть и никогда не было пупом ребенка; и он так основательно отвечал на все предлагаемые ему вопросы, что все присутствующие и даже каноники, будучи выведены из заблуждения, позволили без малейшего сопротивления его преосвященству — епископу унести этот гравий в серебряном ящике и проводили его теми же почестями, как и при встрече».

Этим, однако, дело не кончилось. Несколько почетных прихожан составили прошение о восстановлении реликвии, начинавшееся энергичным протестом против ее похищения 19 апреля 1707 года. Говорили, что против епископа было поднято судебное дело, наделавшее много шума и скандала, но реликвия с тех пор не возвращалась вновь.

Без сомнения, в Италии менее подозрительны, чем во Франции, потому что мне неизвестно, чтобы исследование шалонского пупа, бывшего, как говорили частью пупа, хранимого в Риме, повлекло бы уничтожение последнего.

Откуда взялась идея подобных реликвий? Господин де-Мели думает, что они внушены «евангелием детства». Если принять во внимание какова была известность апокрифических евангелий в середине века и этого евангелия в особенности, то это мнение покажется очень вероятным, тем более, сам текст этого евангелия даст основания думать, что пуп христа некогда хранился, а затем был потерян.

«Когда пришло время обрезания, то-есть, на восьмой день, когда новорожденный должен быть обрезан по закону, они обрезали его в пещере, и старая израильтянка собрала крайнюю плоть (или согласно мнению других – пуповину) и положила ее в алебастровый сосуд, наполненный маслом старого нарда. У нее был сын, торговавший благовониями; она дала ему тот сосуд, говоря: «остерегайся продавать этот сосуд за 300 динариев». Это был тот самый сосуд, который купила Мария Магдалина и содержимое котого вылила на голову Иисуса христа и на его ноги, вытирая их волосами.

Апокрифические евангелия, послужившие источником стольких вымышленных образов, представленных в церковной культуре и живописи, почти неизбежно должны были влиять на культ. Реликвии страстей христа и часть его мощей явно внушены каноническими евангелиями; но что касается пуповины и крайней плоти, то о них имеются упоминания только в апокрифах. Равным образом, нужно отметить, что изобретатель зуба, хранимого в Сен-Медаре, отнес его к периоду детства христа. Что касается ногтей и волос, о которых мы будем говорить дальше, то дело идет прежде всего о ногтях и волосах Иисуса-ребенка, собранных девой Марией.