Библия безбожника

От издательства.

«Библия безбожника», предлагаемая в переводе русскому пролетарию, как новое оружие в арсенале его антирелигиозной борьбы, написана т. Гуго Эферотом для немецкого революционного рабочего. Эта новая «Библия», которая должна послужить противовесом поповской библии, с целью разоблачения поповских сказок, рождена великой мировой революцией против основ капиталистического мира, против его экономических фундаментов и против идеологических надстроек, где, по темным углам буржуазных чердаков, ютятся ночные дряхлые, полуслепые, но все еще кровожадные и сильные упыри христианства.

Когда рушится фундамент, не может не завалиться чердак. Когда удары революции поражают капиталистов, не может не кричать от боли поп. Когда торжествует коммунизм, погибает религия. И это — всемирное явление. Совершенно лишено основания утверждение, будто большевики в России отличаются исключительной и своеобразной враждой к религии. Крушение религии — это естественное и необходимое следствие революционной борьбы. Книга т. Эферота является прекрасным подтверждением того факта, что антирелигиозная борьба во всем мире составляет необходимую часть общею пролетарского фронта против капитализма.

Христианство сознательно и обдуманно связало свою судьбу с судьбой господствующих классов. Оно сознательно и обдуманно связало себя с религией вообще. Вместе с капитализмом падает христианство. Вместе с христианством падает религия. Мы являемся счастливыми свидетелями той эпохи культурной истории человечества, когда погибают последние, хотя еще чрезвычайно крепкие и закоренелые, как застарелая дурная болезнь, пережитки религии. Еще большое счастье, что мы — участники этой борьбы, ведущейся в Союзе Советских Республик, как по всей Европе так и в двух Америках.

Разумеется, борьба против общего врага не может вестись повсюду одним и тем же оружием. Этот враг многолик и изменчив. Религия христианства едина только в церковных догматах. На практике она так же многообразна, как различны классовые условия, породившие и поддерживающие ее. Современные американские религии христианства чрезвычайно разнятся от восточного православия, бесславно доживающего свои последние дни в темных углах народного невежества. Разница между ними такая же, как между темным крестьянином, задавленным духовно тяжким наследием многовекового крепостничества, и американским миллиардером, живущим на Пятом авеню и не знающим границ ни своему богатству, ни власти над рабочим населением своих предприятий.

Католичество капиталистической Франции, лютеранство юнкерско-буржуазной Германии, в свою очередь, разнятся между собой и совершенно непохожи на веру русских крестьян или американских буржуа. «Библия безбожника» направляет свои удары против двух церковных врагов, с которыми в первую очередь должны бороться немецкие коммунисты: против католичества и лютеранства. Это не значит, разумеется, что т. Эферот ничего не говорит о христианство вообще или о религии, как таковой. На отдельных ярких примерах легко обнаружить руководящие законы, определяющие происхождение и развитие общественного явления в его полноте и целостности. Так, наблюдая печальную историю и жалкий исторический конец католичества и лютеранства, мы выясняем, вместе с тем, судьбы религии вообще. Все, что сказано в «Библии безбожника» о жизнерадостных и жирных католических патерах, о мрачных и самодовольных лютеранских проповедниках, с таким же основанием относится к бритым джентльменам, стоящим во главе американских сект, и к русским длинногривым чернорясым попам.

Религиозные диспуты в России ведутся вокруг тех же самых острых вопросов, на почве которых дает бой попам т. Эферот. Мировой капитализм производит религиозность штампованного буржуазного образца, как на своих фабриках вырабатывает типические изделия промышленности. Да и сама церковь слишком остро чувствует непреодолимую силу своего пролетарского врага, чтобы позволять себе роскошь раздоров и расколов тех времен, когда вопрос не ставился: «веришь или не веришь?», а «как веришь?», когда сомневались не в существовании бога, а в способах поклонения этому небесному призраку.

Если бы сейчас попы хоть на момент вспомнили свои старые символы веры и старые разногласия из-за иx толкования, они должны были бы, как встарь, перегрызть друг-другу горло, борясь за правильный смысл веры. Но теперь не до распрей. Русский священник с величайшей готовностью пускает в ход католические умственные ухищрения, когда-то осуждавшиеся им, как ересь. Лютеранский проповедник забыл свою вражду к папскому Риму, потому что стоит на общей с ним социальной платформе идеологической защиты господства крупной буржуазии. Все попы в мире, несмотря на разницу своих черных лакейских ливрей, носят с груди одно сердце, бьющееся горячей любовью к капиталу. Будущая гибель и современное состояние церквей одинаковы для всех вероисповеданий, но прошлое у них различно. Так как т. Эферот рассказывает в своей книге о судьбах религий со времени их возникновения вплоть до современности и, главным образом, останавливается на католичестве и лютеранстве, то понимание его книги, как ни популярно и легко она написана, представляет некоторые трудности для русского читателя. Здесь постоянно упоминаются факты европейской истории, употребляются понятия, характерные для западных церквей и сравнительно чуждые церкви восточной.

Поэтому необходимо предупредить о глубоких различиях трех основных-христианских церквей, сильно сглаженных уравнивающей силой капиталистической культуры, по чрезвычайно значительных в прошлом, когда три религии боролись за мировое господство друг против друга и против других, главным образом, восточных религий. Т. Эферот изучает католичество и лютеранство в их самых типичных проявлениях. Для изучения и опровержения он берет заостреннейшую и отвратительнейшую форму католицизма, — ученый иезуитизм, пропаганду монахов ордена Иисуса, тех иезуитов, которые в течение всего нового времени стояли на передовом посту католической церкви и защищали ее и ее господство всеми средствами, начиная грубым насилием и кончая утонченнейшей международной дипломатией, начиная откровенным и грубым обманом «во славу божию», кончая изысканнейшей фальсификацией науки, искалеченной и изнасилованной тоже «во славу божию». Иезуитизм — одновременно и самая отсталая, и самая современная форма религиозного насилия над умами народных масс. Иезуиты в неприкосновенности сохранили дух средневековья, его презрение к природе и безграничное уважение к слову, к словесности, к нелепым и бесконечным спорам о смысле ело в п понятий, к особого рода логике, позволяющей выворачивать наизнанку смысл слов так, чюбы путем неимоверных натяжек и фокусов добиться желательного смысла, полезного для религии. Иезуиты очень современны потому, что они для своих целей пытались воспользоваться всей современной наукой. Сотни иезуитов, в порядке орденской дисциплины, занимаются изучением всех наук, истории, естествознания, даже математики, чтобы посредством их фальсификации укрепить шатающуюся, как больной зуб во рту человечества, религиозность.

Нравственные основы учения иезуитов представляют собой чрезвычайно хитроумную систему использования дурных сторон человеческой природы. Изучая человеческие страсти, иезуиты овладевают ими, по брезгуя даже половыми уродливостями или извращениями своих вернопреданых верующих. Иезуиты не смущались никакой нравственной грязью, проникая в самые темные тайники половых извращений, овладевая ими при помощи исповеди, используя их и злоупотребляя ими. Сами иезуиты не стояли выше обычных и грубых страстей пасомого ими человеческого стада. Поэтому собственная история иезуитизма представляет странное смешение крайностей уродливого подавления нормальных влечений и такой же уродливой разнузданности, разрешающей самые отвратительные плотские наслаждения или скрывающей их под священнической одеждой.

Не надо быть марксистом, не надо быть коммунистом, чтобы уметь понять и обличить темные стороны иезуитизма (а светлых сторон эта гвардия католицизма вообще не имеет), ибо уже давно сторонники учения буржуазного реформатора церкви Лютера штурмовали твердыни римского престола святейшего папы. Одновременно с иезуитами оценивая по достоинству их лютеранских противников, т. Эферот блестяще доказывает, что лютеране, гордящиеся своим превосходством перед католиками, нисколько не лучше их.

Тов. Эферот берет лютеранство, опять-таки, в его типичнейших современных проявлениях, в лице либеральной школы ученых богословов, изучающих" историю религии и ее духовные ценности с точки зрения разума и справедливости. Резче всего он нападает на крупнейшего представителя этой либеральной школы, на Рудольфа Эйкена, которому принадлежит большая работа о средневековом миросозерцании, написанная для оправдания и прославления лютеранства.

Своими половинчатыми уступками науке и здравому смыслу, своим стремлением очеловечить религию и «обуржуазить» Христа, либеральные протестантские богословы умели соблазнять доверчивое мещанство, вместе с ними возмущавшееся католиками-иезуитами и презиравшее невежественных русских попов, не доросших до лицемерной и двусмысленной учености господ профессоров Гарнака, Пфлейдерера или Эйкена. «Библия безбожника» кладет конец иллюзиям возможности чистой, подлинно нравственной религии подлинного Христа, будто бы явившегося на землю лишь для того, чтобы исповедыватъ жалкие пошлости современного немецкого мещанина. Лютеранские свободомыслящие полупопы-полупрофессора правильно разоблачают католиков, — говорит т. Эферот, — но сами они нисколько но лучше своих противников и в практике своей церковной работы, и в умении туманить мозги.

Русские попы, два века назад пережившие полосу увлечения католицизмом или лютеранством, смотря по социальным склонностям своей правящей иерархии, остановившиеся тогда на полпути между византийско-самодержавной церковью и новыми религиозными движениями на Западе, теперь чрезвычайно охотно возвращаются к былым увлечениям своих предков, потому что византийская церковь вообще не была склонна мыслить, а борьба за существование теперь рождает чудо: мыслящего попа...

Современный священник, живущий в вечном страхе уменьшения доходов вследствие своей неспособности удовлетворить любознательность прихожан, которые засыпают его множеством вопросов, — наивных и лукавых,— почерпнутых из антирелигиозной коммунистической литературы, не в состоянии ничего найти в скудном запасе церковных истин, заученых им из византийского богословия. Поэтому он вынужден обращаться за помощью к иезуитским патерам и лютеранским пасторам, пользуется их богословием и, как умеет, как может, сопротивляется антирелигиозной волне. Конечно, православие терпит при этом чувствительный ущерб. Сто лет назад попа расстригли бы, а двести лет назад и сожгли бы, если бы он вздумал рассказывать, что таинство святого причащения творится в воспоминание тайной вечери Христа, и что хлеб и вино претворяются в тело и кровь символически, а не реально. На самом деле, — по учению православия, — вино действительно становится кровью, и хлеб есть человечье мясо самым достоверным и подлинным образом. Но так как никто сейчас даже из верующих, не решится, пользуясь грубым я сильным выражением Льва Толстого, «жрать мясо собственного бога», то попам пришлось итти на ересь, лишь бы спасти свою церковную предпринимательскую прибыль, в виде доброхотных даяний паствы.

Таким образом, «Библия безбожника», нанося удары католикам и лютеранам, косвенно, но очень больно, бьет русских священников, примазавшихся к европейской церковной мудрости. В особенности это относится к тем главам «Библии безбожника», где она, следуя порядку библии верующих, разоблачает церковную ложь сотворения мира и заменяет ее современной научной картиной происхождения и строения миросоздания. Еще не так давно святейший синод сослал бы в монастырь священника, который бы вздумал согласовывать библию с наукой и разъяснял бы, что бог не вмешивается в дела мира, а является только первоначальным толчком, той силой, которая пустила в ход механизм вселенной, отказавшись от нарушения установленных божественной силой незыблемых законов природы. Но теперь рассказывать по старинке, что бог в 144 рабочих часа состряпал мир из ничего, может быть, и соответствует правильному толкованию священного писания, но неизбежно навлечет на попа слишком злые насмешки. Поэтому русский священник не стесняется пустить в оборот доводы Вольтера, Канта и современных иезуитов, часто даже не зная источника своей мудрости и, во всяком случае, даже не понимая глубины греха ереси, совершаемого им в процессе его словоблудия.

Таким образом, книга т. Эферота не только не уменьшается в ценности от того, что она трактует о чуждых нам церковных и религиозных явлениях Запада, но удваивается в своей ценности, потому что одновременно обнаруживает источники религиозного усердия русских попов и разоблачает их.

В немецком подлиннике книга т. Эферота имеет боевой подзаголовок: «Арсенал воинствующих свободных мыслителей в борьбе против суеверия и одурачивания народа». Этот своеобразный подзаголовок правильно выражает сущность книги. Это действительно арсенал, это действительно склад оружия, выкованного свободной мыслью в течение последних двух веков в борьбе с религией и церковью. Это итог всего, что было сделано п продумано воинствующими атеистами, друзьями науки, врагами религии. Следуя шаг за шагом за всеми догматами религиозных учений, критикуя библию, разбирая евангелие, прослеживая историю церкви от «времен первоапостольских» до современности, т. Эферот действительно строит «Библию безбожника» или научную библию, параллельную и враждебную библии, будто бы, боговдохновенной. В этом смысле его работу можно смело назвать самой полной из всех антирелигиозных книг, вышедших за последние годы в России и на Западе.

Разумеется, недостаточно быть безбожником, чтобы во всем н вполне согласиться со всем тем, что говорит другой безбожник. Неверующие в этом не уподобляются попам, готовым брать уроки богословия хоть у самого дьявола и плести, — выражаясь мягко, — чорт знает какую ересь, лишь бы поддержать свой падающий авторитет. В книге т. Эферота есть места и мысли, с которыми согласится не каждый марксист. Его попытка изложить подлинные события из жизни Христа, если только Христос когда-нибудь существовал, скорей похожа па небольшой фантастический роман, чем на биографию предполагаемого мыслителя и деятеля. Философские главы «Библии безбожника», обнаруживающие в ее авторе верного и последовательного ученика Дицгена, не будут приняты от слова до слова учениками Плеханова. Но попы хорошо знают цену таким разногласиям и редко находят в себе смелость радоваться им. И на это есть уважительные причины. Если три человека увидели в отдалении грозный шум и два белых глаза, и один из них сказал, что это мчится дьявол, а двое других сказали, что это автомобиль, при чем поспорили между собой по вопросу, грузовик это или легковая машина, то их разногласие вовсе по служит доказательством того, что они неправы, и что третий правильно сказал, будто явился дьявол. Верно отмечено основное явление, а его подробности— дело углубленного выяснения и могут служить предметом спора, нисколько не колебля основы.

Если три человека изучают библию, и один из них сказал, что бог воплощался в человека, а двое других возразили, что история делается людьми, а не божеством, и что евангелие отражает в себе идеологию социальных движений в эпоху цезарей, то совершенно неважно для сущности дела, если один говорит, что в образе Христа отражается в искаженном виде история какого-то человека, а другой возражает, что даже человека этого не было, потому что о нем нет никаких достоверных сведений. От спора их между собой верующий в бога - Христа, вочеловечившегося и воплотившегося, не выиграет, а проиграет.

Необходимо твердо и ясно понимать, что разногласия между атеистами по отдельным вопросам критики религии — совершенно не то же самое, что разногласия между верующими и неверующими. Картина мироздания, нарисованная т. Эферотом, в противоположность библейской картине мира, на основании современных научных данных, верна сейчас; при современном состоянии научного знания. Через пятьдесят лег это изображение устареет, а через сто лет станет и совсем неверным. Но сотворение мира богом по библии было неверно две тысячи лет назад и останется столь же неверным через тысячу лет. Церковное учение о сотворении мира не изменяется, а толкование этого учения меняется постольку, поскольку попы пытаются угнаться за наукой и приспособляются к ней, искажая и ее, и библию, чтобы спасти видимость библейской истины. Церковь воображает, будто она владеет полной и абсолютной истиной; поэтому она всегда и безусловно ошибается. Безбожники стоят на почве современного им научного знания; поэтому они обладают относительной истиной, непрерывно развивающейся вместе с успехами науки.

Независимо от частных и мелких вопросов, мнение по которым может возбудить разногласия, «Библия безбожника», вполне стоит на уровне современной материалистической науки и является прямым продолжением могучей революционно-литературной работы материалистов XVIII века, направленной против церкви. Разница лишь в том, что во времена Гольбаха и Гельвеция церковь еще имела свое будущее — эпоху дружественного союза с буржуазией. Враг, стоящий перед «Библией безбожника», может быть оценен, самое большее, презрительным лозунгом: «Добей его!».

Внутреннее крушение церкви, ее духовное банкротство, потеря древнего великого царства верующих народов, настолько очевидны, что на долю победоносной революции остается только,— и в России, и в Германии, — истребить последние остатки суеверия. Из арсенала «Библии безбожника», каждый боец может выбрать любое оружие, чтобы взрывать, разбивать, подкапывать, рушить гнилые стены капиталистического чердака, где ютятся упыри церкви. Победившая революция придет в мир, уже освобожденный от религии. Место церкви — в историческом музее, где хранятся орудия пыток инквизиции и документы суеверия.

I. Книга о мире.

Миропонимание наших предков.

Безбожное и свободное дитя природы — человек. — Библейские легенды и сказания о потопе. — Мнимо ученые врачи. — „Земля была безлюдна и пустынна“. — Жрецы — первые в истории гонители свободной мысли. — Культ солнца и учение о вечности. — Логический фокус — создание мира из ничего. — Первые правильные астрономические сведения у халдеев и египтян. — Птолемеева система и ее господство. — Святой язычник Аристотель. — Гонения на еретиков в древности. — Мировая система Коперника. — Догмат церкви о неподвижности земли. — Галилей и Джиордано Бруно перед судом инквизиции.

Религия возникает из естественного стремления человека более или менее разумно понять мировые явления, и когда все книги религиозного содержания, библии и сказки о богах начинают объяснять происхождение и начало мира, то уже эти первые религиозные попытки объяснения природы указывают на известный уровень мыслительной способности человека. Прежде, чем создать понятие о творце и правителе мира, народы должны были иметь историческое прошлое, и притом достигшее определенного уровня развития. Поэтому всегда существовали народы или культурные эпохи, совершенно нерелигиозные, по настоящему — «безбожные».

У народов, стоящих на самой низкой ступени развития, все помыслы и деятельность всецело поглощены потребностями борьбы за свое повседневное существование, и у них не остается времени для религиозных размышлений. Мы знаем, что ни эскимосы на северо-американском полярном берегу, которых изучил доктор Брайтон, ни бушмены горной Африки, не ломают себе головы над вопросом о происхождении вселенной. Копенгагенский профессор Леманж который никоим образом не считает себя противником христианства и врагом церкви, в своих исследованиях духовной культуры, в своем сочинении о «Суеверии и колдовстве», определенно говорит: «Среди всех этих народов — ботокудов в Бразилии, пешереев на Огненной Земле и бушменов в Южной Африке — до сих пор напрасно искали следов какого-нибудь религиозного культа, и можно с полным правом заключить, что у них нет никакой религии». Но эти выводы науки разрушают ненаучные и самоуверенные утверждения приверженцев церкви, будто религия и вера в бога с самого начала существования человека необходимо связаны с ним, составляют свойство его души, и что только безнравственность современных богохульников в состоянии это отрицать или отвергать. Только там, где борьба за существование не так жестока, мы встречаем людей, стремящихся понять сущность мира, и тут же мы встречаем первые следы религии. Но можно смело утверждать, что попы не появляются на сцену до тех пор, пока человечество не имеет возможности их прокормить. Явления природы, как, например, восход и заход солнца, мерцание звезд, лето и зима, объяснялись самым наглядным и удобным для первобытных людей образом, а именно, люди переносили собственную деятельность и ее побудительные причины на небо. Если народы в обыденной жизни чувствовали зависимость от воли и действий своих собственных соплеменников, главным образом, своих начальников и царей, вполне естественно, что они и на небе замечали нечто подобное, предполагая там существование небесных владык, и приходили к заключению, что мир создан какой-то личной человеческой силой (антропоморфическое, очеловеченное представление о боге, как о родоначальнике мира). Почти у всех народов эти представления потом претворились в сказки и легенды, которые самым точным образом, объясняли сотворение мира, у одних народов в очень наивной, первобытной и грубой форме, у других — в поэтической, глубокомысленной; в большинстве случаев, эти легенды сплетались с неясными воспоминаниями о пережитых человечеством в далеком прошлом событиях в жизни земли, а именно о потопе. Исследователи собрали не менее 68 таких сказаний о потопе, среди разных народов, в одной Америке (Северной и Южной) — 37. Все эти представления о сотворении мира исходят из одной основной мысли, очень свойственной человеку первобытной культуры, дикарю, не имеющему никаких научных сведений: все, что движется, что проявляет себя в деятельности, кажется следствием усилий одаренного волей разумного существа. Эти представления называются анимизмом (animus — дух, разум, душа). Дикарь знает, что если другой дикарь, прежде всего вождь, намеревается причинить ему добро или зло, то он может на него повлиять просьбой, подарками или угрозой, или каким-нибудь другим воздействием: точно так же и теми же средствами он действует на воображаемого небесного вождя. Он приносит ему жертвы, молится или угрожает своему боженьке. Кто лучше всего умеет это делать или в состоянии заставить своих соплеменников уверовать, что обладает особым уменьем влиять на божество, тем самым возвышается над своими соплеменниками. Таким образом появилась каста священных врачей и жрецов, обладавших недоступным прочим смертным умением влиять на творца небес и на младших богов, дававшим им основание требовать для себя особых привилегий. Конечно, даже для первобытных дикарей одного утверждения этих привилегированных людей, будто они обладают таким уменьем, было недостаточно, чтобы внушить им доверие. Чересчур явная ложь всегда имеет мало шансов на успех, но ложь хотя бы с одним процентом правды часто может оказаться бессмертной. Каста жрецов ужо потому должна была уверовать в свое особое превосходство, что она присоединила к распространяемым ею учениям первые зачатки науки. Жречество всех первобытных народов всегда было связано с обладанием научными познаниями, хотя весьма недостаточными, главным образом, в области толкования звездного неба и искусства лечения болезней. Все более вступала в свои права устная передача, сохранившая для нас рассказы жрецов, начиная от варварских времен и до более культурных. По выражению известного шведского астронома Сванте Аррениуса, сохранению такого рода преданий способствовало, главным образом, естественное благоговение потомков перед миросозерцанием, унаследованным от предков, — благоговение, препятствовавшее людям более высокого образования отнестись критически к этим жреческим преданиям.

Все рассказы о сотворении мира, — будь то у халдеев из Передней Азии или у евреев, которые переняли их у халдеев или в классических греческих или римских «библиях», —сходятся в одном, а именно, что в начале мира было не безусловное ничто, а хаос (бесформенная сплошная масса, от греческого слова chein—лить). «Земля была бесплодна и пустынна, и мрак царил над ней». Из этих слов библии ясно видно,,что даже евреи, а с ними и христиане, вовсе не признавали, будто началом всему было ничто, но верили в существование первоначального хаоса, служившего господу-богу лишь материалом для дальнейшего творчества. Просвещенный фараон Аменготеп IV, в некотором роде египетский король Эдуард, еще в 1400 году до Р. Х. сделал первую историческую попытку приноровить все эти ребяческие понятия о сотворении мира к требованиям науки того времени. И этот смелый человек приступил к делу весьма радикально. Он признавал только одного бога, а именно солнце. Старые идолы были им разрушены, и он перенес свою резиденцию из древней столицы Фив в другое место, потому что там торчало слишком много идольских рож. Из того, что Аменготеп признавал солнце, как нечто высшее, можно заключить, что он тогда уже, в сущности предугадывал в основном наши современные воззрения на мир. (Ведь, мы в настоящее время признаем, что солнце — источник жизни и причина всякого движения на земле, за исключением морских приливов). Если принять это во внимание, мы, несомненно, не откажем в уважении этому древнему фараону-идолоборцу. Но добрый фараон не принял в расчет как жрецов, так и возбужденной ни слепой массы. Они оказали ему энергичное сопротивление. После его смерти было уничтожено все, что было им создано. Его преемник и зять Аи говорил с горечью про себя самого: «Я должен преклонять колени перед идолами, которых я презираю». Двумя столетиями позже, в 1300 году до Р. Х., появилось в Персии мировоззрение Заратустры, не менее возвышенное, чем воззрение упомянутого фараона; и для Заратустры солнце (Ормузд) являлось источником жизни, движения и всего мирового строя. С тех пор многие народы постепенно инстинктивно переходили от старого грубого многобожия к поклонению солнцу, как высшей религиозной форме. Раньше всех перешли японцы, что отчасти понятно, принимая во внимание их способность вообще быстро приспособляться к современной цивилизации. Учение о вечности, также весьма близкое к современным воззрениям, в особенности к понятию о постоянстве силы и материи, было создано древними индусами. Они видели в мире вечную и периодически, время-от-времени «повторяющуюся смену явлений природы». Именно в этом правильно конструированном понятии о вечности заключается особенное величие этой древне-индусской религиозной и естественнонаучной философии; отсюда много раз воспетая поэтами «мудрость браминов». Подобные же чудесные сказания о мире находим мы у северо-германских народов, живущих в теперешних Дании, Швеции и Норвегии. «Эдда», — так называется собрание их саг, — производит мир из двух источников: холодного вечного льда (Нифлгейм) и теплого солнца (Урсбрун). Новейшая наука изменяет только названия: вместо Нифлгейм — туманные пятна, вместо Урсбрун — солнце. Эдда учит, что от смеси Нифлгейма с Урсбрун происходят основные элементы. Во всяком случае, установлено, что народы Севера большую часть своих саг о мире переняли от других культурных народов.

Отличительные свойства сказаний о происхождении мира в их дальнейшем развитии — и сущность уже нездоровой теологии — состоят в вере, что бог создал мир не из хаоса, который он приводил в порядок, придавая ему форму и являясь как бы ваятелем, а из ничего. Так гласят теперешние религиозные учения. Подобные взгляды на происхождение мира мы находим раньше других у индусов, от них эти взгляды, естественно, вошли в богословию современных культурных пародов до настоящего времени включительно. Философ Спиноза, но еще резче английский мыслитель Герберт Спенсер доказали, как нелепа мысль о происхождении мира из ничего; они основывались не только на естественнонаучных положениях, что материя не пропадает и не возникает вновь, но исходили из чисто-философских обоснований. Вот что Спенсер говорит в своем сочинении «Основы биологии»: «Многие верят, может-быть, что новый организм может возникнуть из ничего. Если бы это было так, то надо допустить происхождение его из вещества, которое не существует, а это совершенно бессмысленно. Это допущение предполагает наличность известного соотношения между двумя частями, из которых одна не существует. Такое соотношение совершенно бессмысленно». Действительно, если предположить, что бог создал мир из ничего, то надо допустить, что он более или менее усердно занимался чем-то, чего, к несчастью, еще нс было. Это все равно, как если бы ему поручили съездить в несуществующий город или заниматься гимнастикой на несуществующей трапеции.

Первые чисто-научные понятия о вселенной, независимо от религиозных и жреческих представлений, должны были развиться вместе с успехами земледелия. Необходимость обрабатывать поля к известному времени года должна была усилить потребность в изучении связи между солнцем и землей; в этом взаимодействии люди видели причину перемены времен года. Чем больше человек отдавался земледелию, чем больше оно развивалось, тем более росла эта потребность. И уже халдеи в Азии за 4—5 тысяч лет до Р. Х. имели правильное летоисчисление и могли предсказывать движения небесных тел с совершенной точностью. По тени, бросаемой землей при затмениях луны (сущность этого явления была им, значит, известна), они заключали, что земля должна быть шарообразна, так как она всегда бросала кругообразные тени, что, как мы знаем, может дать в любом положении только шар. Понятия и знания халдеев о взаимоотношениях небесных тел были значительно правильнее тех представлений, которые много времени спустя, в эпоху классической греческой или римской культуры, были достоянием только образованных людей. О произвольных понятиях «слепой черни» и говорить не стоит. И, по правде сказать, даже и теперь ни один сельский поп из Тюрингии, хотя и считается в своем приходе великим ученым, не вполне уверен в шарообразности земли, так как об этом не говорится в библии. От греческих писателей мы знаем, что, по расчету халдеев, надо употребить целый год, чтобы, выйдя из одной точки земного шара и идя по прямому направлению вперед со скоростью 30 стадий (греческая мера, равняется 5 километрам), притти к тому же месту с противоположной стороны. Окружность земли, на основании этих исчислений, равняется 34.380 километрам, что отклоняется от действительной цифры на 6.000 километров. Еще более точно, пожалуй, даже точнее, чем у нас, исчисление времени у египтян. Они делили год на 12 месяцев, считая по 30 дней в каждом месяце; к концу прибавлялось еще 5 дней, чтобы год равнялся 365 дням. У нас происходит путаница от коротких и длинных месяцев, при чем нужно заметить, что вначале, в нашем августовско-юлианском календаре, февраль имел 30 дней, впоследствии, в честь Юлия Цезаря, из придворной лести, пристегнули к «царскому месяцу» июлю еще один день, отняв его от февраля, и точно таким же образом сделано было позже в честь царя Августа и его месяца августа. Обширность астрономических познаний египтян станет нам понятна, если вспомним, что этот народ впервые вступает в историю, как народ моряков. Существование моряка теснейшим образом связано с астрономическими познаниями. Очень много научных и практических знаний египтяне проявили при постройке пирамиды Хеопса. Еще до знакомства с компасом они воздвигали стены пирамиды с севера на юг и с востока на запад с точностью до 1/750. Коридор, ведущий к северу, составляет с горизонтом угол в 30° и идет почти параллельно земной оси. Астрономические познания у египтян были еще более, чем у халдеев, привилегией жреческой касты, которая из эгоистических целей всеми средствами препятствовала просвещению народа. Наибольшей высоты достигла эта наука, вероятно, тогда, когда греческая культура постепенно смешивалась с египетской, и молодые греки считали для себя честью удовлетворить свою жажду знания в этой стране, так-сказать, у самого источника. Это тесное взаимодействие египетского разума и греческой фантазии в особенности имело место при династии Птолемеев в главном городе Александрии. Научные понятия о вселенной воплотились у александрийских ученых в представление о том, что вокруг земного шара, состоящего из земли и воды, имеется оболочка воздуха, затем огня, а дальше, на определенном расстоянии, планеты Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн движутся вокруг земли, каждая по своим орбитам. Эта Птолемеева система вселенной (названа так по имени ученого Птолемея в 130 г. до Р. Х.) стала впоследствии общепризнанной, она господствовала до наших дней; христианская наука, считающая себя «служанкой теологии», охотно признала Птолемееву систему, поскольку ею пользовался греческий философ Аристотель, которого в средние века церковь причислила к лику святых. Горе тому, кто осмелился бы сомневаться в этой системе, считающей землю центром всего бытия.

Гонения на инакомыслящих наступили раньше, чем Птолемеева система действительно стала господствующим догматом позднейшей христианской эры. Еще во времена Птолемея греческий философ и естествоиспытатель Аристарх, несомненно, человек великого ума, доказывал, что звезды и солнце неподвижны, и что земля движется вокруг солнца. Прямой предтеча Коперника! Сочинения Аристарха были забыты, по уже современник Аристарха Плутарх открыто предъявлял ему обвинения в богохульстве. Во времена христианства действительно преследовали и сжигали всякого, кто осмеливался сомневаться в Птолемеевой системе; и знаменательно, что не только римляне-язычники, но и следующие за ними римляне-христиане, не обладавшие большими познаниями, и, может-быть, именно поэтому, считали последнего великого классического философа Аристотеля универсальным святым средних веков (о чем было уже упомянуто); сомневаться в нем было таким же смертным грехом, как сомневаться в священном писании. А, между тем, учение Аристотеля есть ни что иное, как повторение мировоззрения Птолемея. Несмотря на то, что этот мыслитель проявил в области мышления и формальной логики в высшей степени тонкий ум и сделал много остроумных наблюдений над явлениями природы, он в области астрономии высказывал, например, такую мысль: «Планеты уже потому не могут двигаться, что у них нет органов движения». Но что же из этого? Аристотеля долго спустя после его смерти тревожили в его гробу, что ему, вероятно не нравилось, и сделали его попом над попами, за что горько платились последующие самостоятельные мыслители.

Нельзя сказать, чтобы бешеные преследования догматиков начались с возникновением папства. Масса, руководимая попами во все времена, и даже в классическую греческую эпоху, когда сияло солнце Гомера, всегда следовала той глупости, которая была наиболее вопиющей. Даровитые афиняне считали звезды божественными существами, как учили жрецы, а поэтому Анаксагор, утверждавший, что звезды состоят из четырех основных элементов, был заключен в темницу, и только благодаря тому, что либеральный народный вождь Перикл, его ученик, был его родственником, этот мудрец мог провести конец своей жизни в добровольном изгнании. Сократ должен был выпить в темнице чашу цикуты, потому что он презирал богов, которым поклонялась толпа, и учил «познавать самого себя» вместо того, чтобы погружаться в жреческие хитроумные софизмы о существовании богов. Великий Платон, идеалист и спиритуалист, после смерти Сократа должен был 12 лет находиться в добровольной ссылке, чтобы не разделить участи Сократа; сам Аристотель, ученик Платона, был, несомненно, в сильной степени проникнут спиритуалистическим духом и мог бы без опасности для христианских душ сделаться руководителем и хранителем догматов католичества даже при господстве средневековой церкви, но и он, по доносу какого-то жреца, был приговорен в Афинах большим советом к смерти и спасся только бегством на один из греческих островов. Диагор, отрицавший существование богов, покончил жизнь на костре. Сочинения философа Пифагора были публично сожжены, и сам он изгнан из города. Наконец, был осужден Продик, утверждавший, что боги суть не что иное, как очеловеченные силы природы. Таким образом, гонения на еретиков и сожжение ведьм производила не только христианская церковь, хотя, несомненно, первенство в этом отношении принадлежит ей. Поповская система во все времена одинакова.