Сионистские статьи

Оглавление

Теодор Герцль. Статьи:

Автобиография

(Написана 14 января 1898 г. По предложению журнала "Jewish Chronicle").

Я родился в Будапеште, вблизи той синагоги, в которой раввин в самых строгих словах меня недавно порицал за то, что я вздумал добиваться для евреев бо́льшего почета и бо́льшей свободы, чем им выпадает на долю в настоящее время. Но на входной двери дома на Табачной улице, в котором я узрел свет солнца, через 20 лет будет прибита дощечка с надписью: "отдается в наем". *)

Я не могу отрицать, что я посещал школу. Сперва меня посылали в еврейскую начальную школу, где я пользовался известным уважением, потому что мой отец был состоятельным купцом. Самое раннее мое воспоминание об этой школе касается колотушек, которые мне достались за то, что я не знал подробностей исхода евреев из Египта. В настоящее время многие учителя хотели бы меня колотить за то, что я слишком много вспоминаю о том исходе из Египта. В возрасте 10 лет я поступил в реальное училище, где, в противоположность гимназиям, усматривающим центр тяжести в древних классических языках, более обращают внимания на современные знания. Лессепс был тогда героем дня, и я задался планом прорыть другой перешеек, Панамский. Но я вскоре потерял свою страсть к логарифмам и тригонометрии, потому что в реальном училище тогда господствовало резко-антисемитическое направление. Один из наших учителей объяснил значение слова "язычник", сказав: "к этим относятся идолопоклонники, магометане и евреи". После этого удивительного объяснения я пресытился реальным училищем и захотел посещать классическое заведение. Мой добрый отец никогда не стеснял меня в выборе науки и благодаря этому я стал учеником гимназии. Не смотря на это, с моим панамским проектом не было еще покончено. Много лет спустя на мне, как парижском корреспонденте "Neue Freie Presse", лежала обязанность писать о позорных событиях этого скандального эпизода французской истории.

В "евангелической гимназии" евреи составляли большинство, и потому нам не приходилось испытывать травли евреев. Когда я был в VII классе, я написал свою первую газетную статью, конечно, без подписи; иначе я бы попал в карцер. В бытность мою в последнем классе гимназии, скончалась моя единственная сестра, девушка 18 лет; моя добрая мать была так удручена горем, что в 1878 г. Мы переехали в Вену.

В течение траурной недели нас навестил раввин Кон и спросил меня, какие у мен планы для моего будущего. Я ему сказал, что хочу быть писателем; в ответ рабби покачал головой с таким же неудовольствием, как впоследствии по поводу сионизма.

-- Карьера писателя это, собственно говоря, не профессия -- заключил недовольный раввин.

В Вене я изучал право, участвовал во всех студенческих занятиях и носил разноцветную шапочку корпорации до того дня, когда она решила, что отныне евреи не будут принимаемы в качестве сочленов. Те, которые уже состояли ее членами, получили любезное позволение остаться в корпорации. Я же пожелал всего лучшего этим благородным молодым людям и взялся серьезно за работу. В 1884 г. Я был уже доктором juris и вступил в судебную практику в качестве чиновника без жалования, под руководством одного судьи. Я практиковал при судах Вены и Зальцбурга. В Зальцбурге эта работа казалась мне привлекательнее: окрестности этого города, как известно, отличаются особенной красотой. Моя канцелярия помещалась в старинном укрепленном замке, как раз под колокольней, и трижды в день приятно звучал в моих ушах колокольный звон.

Я, конечно, писал больше для театра, чем для суда. В Зальцбурге я провел несколько счастливейших часов моей жизни. Я бы охотно остался в этом красивом городе; но, как еврею, мне бы здесь никогда не удалось добиться судейского положения. Поэтому я тогда попрощался с Зальцбургом и с юридической премудростью.

Будапештскому раввину я опять причинил большое огорчение; вместо того, чтоб взяться за какую-нибудь настоящую профессию, я начал путешествовать и писать для театра и газет. Много моих пьес было поставлено в разных театрах: некоторые имели большой успех, другие проваливались. До сего дня я еще не понимаю, почему некоторые мои вещи имели успех и почему другие исчезли со сцены. Однако эта разница в судьбе моих пьес меня научила не обращать внимания, аплодирует ли публика моему произведению или освистывает его. Нужен свой личный суд, все остальное безразлично. Я осуждаю в настоящее время все мои пьесы, даже те, которые имеют еще успех в императорском Burg-театре в Вене, и ими больше не интересуюсь.

В 1889 г. я женился и имею трех детей, одного мальчика и двух девочек. По моему мнению мои дети ни уродливы, ни глупы. Но я могу, конечно, ошибаться.

Во время моего путешествия по Испании, в 1891 г. Венская газета "Neue Freie Presse" предложила быть е корреспондентом из Парижа. Я принял этот пост, хотя до того времени презирал политику и питал к ней отвращение. В Париже я имел возможность узнать, что мир понимает под политикой и я высказал мои воззрения в небольшой книге "Palais Bourbon". В 1895 г. Париж мне уже надоел и я вернулся в Вену.

В течение последних двух месяцев моего пребывания в Париже я написал книгу "Еврейское Государство", благодаря которой вы мне оказали честь, прося меня доставить вам некоторые биографические данные о моей скромной персоне. Не помню, чтоб я что-либо писал в таком возвышенном настроении, как эту книгу. Гейне говорит, что в те моменты, когда он писал некоторые из своих строф, он слышал над своей головой витание орла. Мне также чудилось нечто вроде шелеста над моей головой, когда я писал эту книгу. Я работал над ней ежедневно, пока не истомился; единственное мое развлечение вечером было слушать вагнеровскую музыку, особенно Тангейзер, оперу, которую я слышал столько раз, сколько ее ставили. Только в те вечера, когда не было оперы, я испытывал сомнение в правильности моих мыслей.

Сперва я думал, чтоб это маленькое сочинение о решении еврейского вопроса циркулировало только частным образом среди моих друзей. Опубликование этих взглядов я задумал лишь впоследствии; я не имел в виду лично заняться агитацией в пользу еврейского дела. Большинство читателей с удивлением узнают об этом первоначальном моем отношении к делу. На все это дело я смотрел так, что надо действовать, но не диспутировать. Публичная агитация должна была служить мне последним средством, на случай, если б мой, частным образом высказанный, совет не был услышан или исполнен.

Когда я окончил свою книгу, я попросил одного из моих старейших и лучших друзей прочитать рукопись. Во время чтения он вдруг вскрикнул. Мне это показалось вполне естественным, потому что он был евреем: ведь и я, когда писал, не раз громко вскрикивал. Но, к моему разочарованию, он дал мне совсем иное объяснение. Он убеждал, что я рехнулся и, как друг, он опечалился постигшим меня несчастьем. Он убежал от меня, не сказав мне более ни слова. После бессонной ночи он вернулся и настаивал, чтоб я все это бросил, так как я рискую, что меня сочтут за помешанного. Он был так возбужден, что я обещал ему все, что угодно, лишь бы его успокоить. Затем он мне посоветовал спросить мнения Макса Нордау, можно ли считать мой план продуктом нормального человека. "Я никого не спрошу, -- ответил я ему: -- раз мои мысли производят такое впечатление на просвещенного человека и преданного друга, то я откажусь от этого плана". После этого мне пришлось пережить очень тяжелый кризис. Я могу сравнить это только с тем, что до бела раскаленное тело бросают в холодную воду. Конечно, если это тело по случайности железо, то оно превращается в сталь. Друг, о котором я здесь рассказываю, составлял однажды мой счет расходов на телеграммы. Когда он мне дал готовый счет, состоявший из большого ряда разных статей, я сразу заметил, что сложение сделано неверно. Я обратил на это его внимание, и он еще раз сосчитал; но только к третьему или четвертому разу его суммы совпали с моими. Этот незначительный вывод вернул мне мою веру в себя. Я ведь в состоянии был вернее считать, чем он; и я заключил, что рассудок меня еще не совсем оставил.

С того дня начались мои заботы о еврейском государстве. В течении следовавших затем лет я пережил много, много грустных дней и я опасаюсь, что еще более грустные дни ожидают меня в будущем. В 1895 г. я начал вести дневник; в данный момент уже заполнено четыре толстых тома. Если я их когда-нибудь сделаю достоянием публики, то мир будет удивлен, когда узнает, что мне пришлось пережить, кто были враги моего плана и, с другой стороны, кто мне содействовал.

Но одно я считаю несомненным. Движение будет жизненно. Не знаю, когда я умру, но сионизм не умрет. Со времени базельских дней еврейский народ опять имеет свое народное представительство; впоследствии возникнет "Еврейское Государство" в его собственной стране. Я теперь работаю над созданием Банка и ожидаю, что он будет иметь такой же большой успех, как и Конгресс.

Пер. под редакцией Л. Паперин

) Герцль этим намекает, что через 20 лет цель сионизма будет осуществлена.

«Национальное еврейство» д-ра Гюдемана

Обер-раввин Вены, д-р Гюдеман, взял на себя труд написать брошюру о сионизме, или лучше сказать, против сионизма. Никто так охотно, как я, не признает компетентности его преподобия в этом вопросе. Он знает его хорошо. Он знал — по крайней мере, до известного времени — все, что происходило в нашем движении. И, может быть, некоторым покажется любопытным, что я свой труд «Der Judenstaat» («Еврейское Государство«) представлял в черном оттиске его преподобию. Я знал, что, выпуская эту вещь, я предпринимаю нечто чреватое событиями, и не хотел легкомысленно пустить в свет книгу, которая, хотя и написанная с самыми лучшими намерениями принести пользу моим единоплеменникам, все же могла бы, пожалуй, по причинам, не зависящим от моего желания, повредить еврейству. Потому я вошел в соприкосновение с некоторыми людьми, которых считал серьезными и рассудительными. К ним принадлежал и д-р Гюдеман. Я уже из Парижа вел с ним переписку относительно еврейского вопроса, а потом часто обменивался с ним мнениями устно. Д-р Гюдеман знал мое сочинение «avant la lettre», и когда он 2 февраля 1896 г., по прочтении чернового оттиска, написал мне: «Я почел все и не нахожу ничего, на что сделать указания«, то это было успокоением для моей совести. Я цитирую здесь только одно место из его писем, в которых заключается много воодушевления идеей и дружественных отзывов о моих намерениях.

Этим упоминанием я нисколько не желал бы отрицать право его преподобия изменять свои взгляды. Этим правом обладает всякий. Так же, как и правом ошибаться. Не решаюсь только судить, когда он наиболее воспользовался последним правом. Мы ведь не верим в непогрешимость людей. Достаточно, если мы стремимся к истине, а это я, конечно, предполагаю у моего противника. Но имею ли я право на борьбу? Мне кажется, — да! Сионизм, которому я служу по мере своих сил, задет д-ром Гюдеманом очень сильно. Правда, нападающий оперирует со смутными неопределенностями, но все знают, кого и что подразумевает автор «Национального еврейства».

А господин, который принял на себя заботу возвестить в «Österreichische Wochenschrift» о выходе в свет произведения д-ра Гюдемана, ясно сказал: «книжка в своих трех первых отделах посвящена прошлому, а в четвертом будущему. Первая группа могла бы быть озаглавлена: «Израиль, как естественный враг национальной идеи», вторую можно было бы назвать: «Д-р Гюдеман против д-ра Герцля». Это указание вполне правильно. Правда, д-г Гюдеман не первый из обер-раввинов, публично заявивший себя противником национального еврейства. Почтенный chief-равви, д-р Адлер — человек, явившийся в Англию из Германии и наверное желающий вести свое происхождение от англо-саксов. Но в то же время другой chief-равви, д-р Гастер, так же решительно высказался за сионизм. Дело это спорное.

Но все же я только удивлен, а не огорчен нападением, которым д-р Гюдеман удостоил наше дело. Ведь это настоящее наслаждение иметь противника, который высказывается или молчит не из угождения кому-либо. Господин обер-раввин занимает такое независимое положение, что мысль о том, что он, подобно многим другим, ведет дело богатых против бедных — совершенно исключена. Только внутренние побуждения могли привести его к этому выступлению. Но почтительно констатируя это, мы все же должны выразить сожаление, что он умолчал о наиболее сильных мотивах своего теперешнего мнения.

А те мотивы, которые он приводит в своей книжке, слабы.

Не надо вчитываться долго, чтобы натолкнуться на странное противоречие. Уже в самом начале (стр. 4) автор, авторитет которого в этом пункте никто отрицать не станет, говорит, что «еврейская религия никогда не имела ничего общего с политическими обстоятельствами момента». Это утверждение он забывает, однако, уже на следующей странице (стр. 5) и пишет: «Но в борьбе, которую различные партии ведут за будущие судьбы евреев, еврейская религия почти совершенно забыта. А ее голос во всех еврейских вопросах не только должен быть выслушанным первым, но и быть решающим».

Но сионизм, как между тем совершенно справедливо указал д-р Гюдеман, возник именно из политических условий и стремится к тому, чтобы создать для евреев другие политические условия. Национально-еврейское движение является насквозь политическим. Итак, или-или! Или еврейская религия никогда не имеет ничего общего с политическими условиями, или же ее голос должен быть выслушан первым. Но, чтобы она в одно и то же время и не имела ничего общего и была преобладающей при решении — это я считаю трудно совместимым.

Допустим на миг, что правильно второе утверждение. Религия должна иметь преобладающее решение. Что же это значит? Это значило бы передать все дело на спор теологов, а эти почтенные господа слишком учены, чтобы когда-нибудь прийти к согласному решению. Один chief-равви скажет «нет», другой chief-равви скажет «да», не говоря уже о просто раввинах, которые говорят и «да», и «нет». Правда, д-р Гюдеман выстраивает в боевом порядке ряд цитат против сионизма, но я думаю, что по меньшей мере столько же их найдется и за сионизм. Я конечно, слишком не сведущ, чтобы доставить их, это смог бы сделать д-р Гюдеман. Он сумел бы, по крайней мере, сделать это 2-го февраля 1896 г., ибо тогда он не нашел «ничего, на что сделать указания». Зато в одной недавно появившейся брошюре ученого купца Арона Маркуса из Подгоржа я нахожу место, которое может прийти нам на помощь:

«Колонизационное движение уже более пятидесяти лет назад было вызвано к жизни в самых благочестивых кругах самыми видными раввинами и с ясно выраженной тенденцией образования государства. Труд «Schibas Zion»заключает в себе выше ста согласных мнений наших величайших раввинов». Как может д-р Гюдеман связать этот факт с своим заявлением (стр.40): «но никогда ни от одной призванной партии не исходил ко всему еврейству призыв к, так сказать, бескровному крестовому походу, к обратному завоеванию своей национальной независимости».

А тот же Арон Маркус в другом месте говорит, что «самые ортодоксальные евреи с готовностью принимают предложения государственного возрождения еврейства, которые делаются самыми современными вольнодумцами». Этому Арону Маркусу из Погоржа это должно быть хорошо известно, — он сам «хассид», хотя и высокообразованный и умный писатель, написавший замечательную книгу о новейшей философии. Но по своему гражданскому происхождению он купец. «Он не живет от еврейства», как говорит наш друг Леон Кельнер, «а для еврейства».

Что последовательные свободомыслящие в сионизме могут идти рука об руку с последовательными ортодоксами, не поймет только тот, кто не знает, что такое сионизм.

Сионизм объединяет всех сыновей еврейской нации. Одним из основных положений нашего сионизма является полная свобода совести. Те, убеждения которых цельны, те, кто высказывают свои убеждения, не взирая на врагов и друзей, с большой сердечностью уважают друг друга в сионизме. Мы предоставляем каждому быть праведным по-своему. А мы, свободомыслящие, в особенности уважаем ортодоксию, которая под неслыханными страданиями оберегала религию без уклончивого оппортунизма, без угодничества перед могучими и богатыми, оберегала крепко, верно, неуклонно.

Но разве это petitio principii, когда я говорю, что сионизм охватывает всех сынов еврейской нации? Эту нацию надо ведь доказать еще? В этом пункте д-р Гюдеман набрасывается на нас с новой силой. Тот факт, что евреи — народ, я и буду доказывать сначала его собственными словами, а потом уже своими. Он говорит (стр.7): «Что евреи, или, как они назывались первоначально, израильтяне были некогда народом, есть факт исторический». Но тут он опять забыл то, в чем упрекал сионистов двумя страницами раньше. Там (стр.5) он думает, «что толкование еврейства по масштабу требования момента не научно».

На чем же мы остановимся? Исходим мы из исторического факта, или «толкуем по масштабу требования момента?» Далее его преподобие говорит (стр. 7):

«Исследуем, однако, как у них (евреев) выражается то, что делает скопище людей народом, скажем, народную душу или национальный дух; насколько они в этом отношении походят на другие народы, или же от низ отличаются! От поселения в Палестине до разрушения храма, то есть, в продолжение всего существования израильско-иудейского народа, в нем замечаются все те явления, которые мы встречаем и у других народов и на которых покоится народное самосознание: единство отечества, языка, религии, законов и обычаев».

Но, действительно ли народное самосознание покоится только на этих единствах, как думает он? Оно не покоится на единстве отечества — это доказывают рассеянные по всему свету части других народов, а еще в большем размере колонии. Ибо все народы живут теперь некоторым образом в диаспоре, и только нашей privilegium odiosum является, что мы повсюду колонисты без родной земли. У нас есть «отечества», это те, где мы являемся гражданами — насколько нам это дозволяется, — но у нас нет родной земли. И к этой родной земле сионизм стремится душой.

Но далее. Народное самосознание не покоится также на единстве языка — доказательство: Австрия и Швейцария. Не на единстве религии — доказательство: Германия до объединения. Не на единстве обычаев — доказательство: каждая страна, где есть классовые различия. Народное самосознание вообще не покоится на этих явлениях, а только вызывает их после того, как само уже стало очень сильным.

На чем же покоится народное самосознание и чего д-р Гюдеман доказать не умеет?

Оно покоится на сознании известного числа людей, что они объединены историческими условиями и в настоящем должны рассчитывать друг на друга, если не хотят погибнуть.

То, насколько сознание пользы такого объединения постепенно заменяется более высокими идеями и постепенно очищается от низменного, было бы прекрасной темой для исследования, но теперь это нас завело бы слишком далеко. Во всяком случае все это можно высказать без эзотерического важничанья и обыденными словами, ибо это есть простая вещь и может быть понято самыми простыми сердцами.

Мы — нация. Кто в противоречии с историей? Те, которые отрицают, или те, которые утверждают это? Мое определение нации я давал уже многократно: нация есть историческая группа людей, которые явственно связаны друг с другом и держатся вместе, благодаря общему врагу.

Впрочем д-р Гюдеман (стр. 13) и сам допускает, что всякий народ возникает, благодаря врагу. Одна из прелестей его писания это то, что он часто противоречит себе. Не думает ли он, что мы больше не должны быть народом, хотя или потому, что мы исторически были им? Мы могли бы ему сказать, что мы даже без тех старых уз имели бы не подлежащее давности право создать новые узы. Беру его слова со страницы 13: «факел войны возжег национальное воодушевление, в его пламени были выкованы узы, которые связали массы и сделали их нацией».

В действительности же эти узы древних времен еще существуют, и это знает каждый еврей. А господину обер-раввину неужели это неизвестно? О, он также ссылается на общность, насколько это ему удобно, он говорит о наших общих задачах и общих целях, о нашей «миссии». Ах, эта миссия! Под этим не следует подразумевать работу бедных монахов, направляющихся к людоедам в дикие страны для обращения их в христианство. Еврейство не желает прозелитов, это я знаю достоверно. Я сам слышал это от д-ра Гюдемана. Еврейская «миссия» есть нечто сытое, удобное, хорошо устроившееся. Уже многие дни и годы я смотрю на тех людей, которые приводят мне в ответ миссию, когда я им говорю о возрастающей нужде наших бедняков. Все эти миссионеры чувствуют себя превосходно. Д-р Гюдеман говорит, однако, о евреях-националистах с иронией превосходства: «при этом может случиться, что при намерении помочь евреям погибнет еврейство».

Какое еврейство? То, представителем которого он является теперь, или то, которое он представлял в феврале 1896 г. Похоже на то, будто он защищает религию от нации. Но кто защитит религию от господина обер-раввина? То, что он говорит на страницах 40 и 41, принадлежит к самым тяжелым самообличениям, которые только потому не падают на всех раввинов, что именно не все раввины держатся его мнения. Он говорит: «Сион представлял и представляет собою для евреев символ их собственной, но и охватывающей также и все человечество будущности. В этом менее всего национальном смысле надо понимать моление о возвращении в Сион в наших молитвенниках, в котором оно потому и занимает вполне законное место».

Так! Значит, когда молятся о возвращении в Сион, то под этим следует понимать нечто противоположное? Слова молитвы имеют, значит, не то значение, которое община, твердо придерживаясь слова, придает им? И в тот момент, когда положение мировых соотношений, выступивший после эмансипации и, следовательно, бесповоротный антисемитизм, возрождающееся национальное еврейство, положение на Востоке и технические завоевания способствуют тому, чтоб сделать возвращение в Сион возможностью — в этот момент обер-раввин говорит: «не обращайте на это внимания, это был только «символ»!

И после этого его преподобие хочет еще поучить нас тому, что такое «истинный сионизм»? «Ибо истинный сионизм нельзя отделить от будущности человечества» (стр. 49). Да, мы знаем это и так мыслим мы наш сионизм с его социальными реформами (семичасовой рабочий день и т. д.), с его терпимостью и любовью к беднейшим из отверженных.

Я отказываюсь сегодня от дальнейшего возражения. В глубине души я сожалею, что д-р Гюдеман вынудил меня на полемику, в которой я не мог пощадить его настолько, насколько хотел бы этого, ибо он человек пожилой и мы раньше поддерживали дружеские отношения. Я думаю, что он по добродушию дал себя обойти закулисным советчикам, конец которых уже близок. Эти люди плохо поняли умеренность, к которой сионизм до сих пор прилагал и будет прилагать все старания, если его не будут ожесточать и отравлять вероломствами. Эти люди, о которых говорят-то по поводу скандалов их метресс, то по поводу триумфов их скаковых лошадей или биржевых маневров, которыми они превращают в бедняков среднюю биржевую публику, или же по поводу порчи, которую они распространяют вокруг себя, подобно чуме; эти люди, которых видишь повсюду, но не там, где бедняки-евреи стоят в тяжелой борьбе — эти люди пусть примут к сведению, что не за их спиной подымается против них второе народное движение, численно меньшее, но именно потому гораздо отчаяннее. Ах да, среди них есть еще так называемые «благотворители». Это, значит, они воспитывают шнореров, то есть, наносят вред еврейскому народу еще и короткими дарами из тех богатств, которые возникли иногда самым компрометирующим образом. Да, эти господа достаточно ловки для того, чтоб самим откупиться от антисемитизма: угодничеством, деньгами и жертвой своих убеждений — последнее им стоит менее всего. Но с сионистами возможна только одна сделка — и это Сион!

«Если тем евреям, которым на их прежней родине борьба за существование слишком затруднительна, дать возможность поселиться в другом месте, то это в высшей степени похвально и заслуживает уважения». Кто это говорит? Тот же самый д-р Гюдеман на странице 39-ой данного сочинения (у него можно найти все!). Но то, что наш сионизм хочет вооружить этих поселенцев достаточной международной и государственной защитой, ведь, не бессмысленно же. Уже и предыдущие попытки показали, что почва Палестины хороша, а «человеческий материал превосходен». А труднее всего ведь создать земледельческие формы жизни. То, что не удалось барону Гиршу в Аргентине, удастся в Палестине. Почему? Потому что «национальное еврейство» удобряет старую почву. Это может показаться удивительным. Но все естественное удивительно. И все произойдет быстро и скоро, когда проснется вся нация, которую мы, сионисты, встряхиваем. Она увидит свою старую родину, великолепно расположенную на Средиземном море, с ее холодным, умеренным и теплым климатом, страну, удобную для всякой культуры, с долго отдыхавшим богатством почвы, но все же малоценную для других, ибо те не могут направить туда те оплодотворяющие потоки людей, которые повинуются сионизму. И если мы теперь не смотрим более, мечтательно и заблуждаясь, в облака, но спокойным взором указываем на тот пункт, который, действительно, обозначает собой спасение, то это не нуждается ни в каких тайных искусствах толкования. Там именно Сион бедных, молодых, а также благочестивых.

«Минувшие» времена

Когда мы, сионисты, с тяжёлым сердцем указываем на бедственное положение евреев в той или иной стране и пытаемся расшевелить разум и совесть более счастливых евреев, нас обычно обвиняют в сгущении красок. Не так уж все это худо, мы, дескать, преувеличиваем бедствия, да и замечаем мы лишь то, что подходит для нашей политической лавочки — таковы эти и многие другие дешевые речи. Мы вовсе не намерены исследовать, кто такие те люди, которые нам так возражают, о каких удобствах они заботятся, какое дельце они хотят сделать, или какое местечко заполучить. Вокруг сионизма сгруппировались люди, серьёзно озабоченные судьбой своих единоплеменников. Они хотели ли бы оказать долгожданную и с каждым днём необходимее становящуюся помощь и спокойно проходят мимо непонимания, которым их по глупости или злонамеренно окружают.

Во всяком случае по отношению к Австрии мы последнее время несколько сдерживали свои замечания, которые напрашивались изо дня в день. Здесь евреи положительно непостижимым образом приняли участие в политических распрях национальностей, особенно в Богемии. С близорукостью, заслуживающей, собственно, более сострадания, чем гнева, рассчитывали они добиться постоянной признательности борющихся народностей, если они примут участие в борьбе. Мы были и остаёмся, конечно, при том мнении, что ассимиляторы лишь тогда заслуживают уважения, когда они соглашаются принять на себя справедливую долю опасностей, грозящих тому народу, к которому они хотят примкнуть. Однако, это прискорбно: евреи даже в таких случаях, когда дело доходит до крайности, пренебрежительно рассматриваются своими союзниками, как нечто вроде иностранного легиона. К победным торжествам они не допускаются, как полноправные участники, а понесенные поражения вымещают на них и с той и с другой стороны. Чем бы дело ни кончилось, побитыми всегда являются они.

Несколько недель тому назад мы на этих страницах говорили о положении чешских евреев. Не нужно было обладать большой проницательностью, чтобы предсказать развитие вещей так, как это ныне в действительности имело место. Напротив, нужно было быть пораженным слепотой, чтобы ожидать чего-нибудь другого. Не будем же оценивать наши предсказания, что настоящее положение завершится ужасами, выше, чем они того заслуживают. Только то, что это так спорно стало истиной, наполняет нас… печалью. Да, такие уж мы плохие политики, что не испытываем никакого удовлетворения от наступления событий, которые должны подтвердить нашу правоту и, без сомнения, увеличить число наших единомышленников. Окончательное торжество нашей идеи хотели бы мы праздновать не на развалинах храмов. И если еврей, стоявший до того вдали от нашего движения, пускается по миру, то нашу скорбь о его несчастии не может утешить то обстоятельство, что отныне он стал убежденным другом Сиона. Почему это, однако, так трудно, почти даже невозможно, заставить людей оценить доводы естественного разума? Они не хотят слушать, они должны это непременно почувствовать.

Сами по себе эксцессы над евреями в Богемии едва ли заметно отличаются от эксцессов в Персии, России и Румынии. И мы, которые видим в евреях всех стран всегда только своих братьев, будем не менее скорбить об антисемитском реве в Тегеране, чем о подобном же грабеже в Праге. Однако, при обозрении этих печальных событий нельзя не обратить внимания на то, где и при каких обстоятельствах они могли разыграться. Когда нам, например, приходилось извлекать кой-какой исторический аргумент из времён средневековья, в частности, из Испании до великого изгнания евреев; когда мы указывали на то обстоятельство, что всегда перед проявлением юдофобских народных страстей на долю евреев выпадал период особенного благополучия; что, следовательно, не следует недооценивать эпизоды равноправия — то сверх-умники, с чувством превосходства, прямо в глаза смеялись над нами. То, ведь, были ныне уже давно пройденные стадии народного невежества, безвозвратно минувшие времена. А теперь перед нами лежит письмо одного образованного, спокойного человека, датипованное из современного города Праги 3-м декабря 1897 г. Письмо это гласит, между прочим, следующее:

«Я не стану давать вам описание пражских событий. Это была, ведь, только старая двухтысячелетняя еврейская песня, которую здесь вновь затянули. Ty kluku zidovsky — звучал припев, и под аккомпанемент грабежа, поджога и зверских истязаний повторяли его. Не хватило только убийства для полноты картины «минувших» времён средневековья. Были также разгромлены разного рода немецкие школы, которые здесь помещаются преимущественно евреями. Дома выдающихся немцев бомбардировались камнями. Последние, однако, достаточно состоятельны, чтобы преодолеть убыток нескольких разбитых оконных стёкол. Мелкий же еврейский торговый люд, все имущество которого разграблено или уничтожено, доведён до сумы.»

Все это звучит весьма просто, в письме нет никаких преувеличений, никакой декламации. Отчёты ежедневных газет содержат гораздо больше волнующих подробностей и картинок настроения. А что и газеты также далеки от прикрас, это следует с официальной ясностью из введения военного положения в будущем вследствие возмущения городе. И что военное положение было провозглашено в минуту кровавой серьезности, это мы можем заключить по бегству многих, которые, к своему счастью, оказались так же состоятельны, как и трусливы. Они переполнили поезда и, благодаря изобретению нового времени, поспешно удалились за пределы выстрела. Только бедняки остались там. У этих, конечно, было более настоятельное дело. Они должны были оставаться в своих квартирах и лавках, ибо двери и окна были сорваны грабящей чернью. Впрочем, в опустошенных помещениях не особенно уж много было, что и охранять. Для этих людей это, действительно, были «минувшие» времена, как печально и справедливо замечает наш корреспондент.

Что же собственно сделал этот мелкий еврейский люд Праои, эти честные торговцы среднего сословия, эти тишайшие из всех мирных граждан? Чем заслужили они грабежи, поджоги и насилия? В Праге их обвиняли в том, что они — не чехи, в Зааце и Эгере, что они — не немцы. Бедные евреи, за что же им ухватиться? Были среди них такие, которые старались быть чехами — этим влетело от немцев. Были и такие, которые хотели быть немцами — этим досталось от чехов и… от немцев. Здесь положительно можно потерять рассудок… или, наконец, приобресть его.

Мы сделали сводки всех эксцессов. В Праге свирепствовала чернь, главным образом, в округах Weiberge и Zizkov. В Иозефштадт разгромлены три синагоги настолько, что, как сообщает «Narodni Politika», представляют собою зрелище «предназначенных к снесению балаганов. » Олин профессор немецкого университета в Праге рассказывает: «Вначале носили демонстрации национальный характер, но потом все вопило: «Pojdme an zidi!» — «Пойдем на жидов!» Христиане выставили в своих окнах распятия… Грабежи и избиения евреев были совершены чехами ещё в Хрудиме, Находе, Крамуте, Мельнике, Нейбидшове, Таборе, Кеннигретце, Гичине и Лауне, где начиная прахом ракета была взорвана перед магазином одного еврея. Но если были так озлоблены чехи, то почему же в Эгере и Зааце буйствовали против евреев немцы! Вот где загадка.

И, однако, здесь нет ничего загадочного. Если рассмотреть совершенно ложное поведение чешских евреев, то становится понятным, почему за свою службу они были вознаграждены побоями. Обе спорящие народности в Богемии придумали новый своеобразный вариант к старой истории о почтальонах. В этом анекдоте встречаются две почтовые кареты на узкой дороге. Ни тот, ни другой почтальон не хочет свернуть, а в каждой карете сидит по еврею. Тогда каждый из возни начинает стегать своим длинным кнутом по седоку своего противника: «раз ты бьешь моего еврея, то я побью твоего еврея». Впрочем, в Богемии добавили: «а также и моего», так что чешские евреи за одну поездку получили двойную взбучку. Правда, была ими сделана попытка прошмыгнуть, как слепые пассажиры, мимо национальных раздоров. Этот номер, однако, не прошел. Здесь была сделана ошибка, на которую мы часто указывали, не будучи, к сожалению, услышанными. Занятие открытой, разумной позиции по отношению к немецко-чешской распре было бы единственно правильным. Евреи должны были просто сослаться на свою еврейскую национальность, и обращение с ними обеих сторон сразу бы изменилось. Они не являлись бы более комичными и проверенными Mitlaufer’ами во время раздоров и козлами отпущения за каждое поражение той и другой стороны.