Декамерон (Боккаччо; Трубачёв)

1898 (ДО)

Джіованни Бокаччіо

Декамеронъ

Полное собраніе ста новеллъ

съ иллюстраціями

Жака Вагреца

переводъ съ итальянскаго

подъ редакціею С. С. Трубачева.

.

Стр.

Первый день.

Второй день.

Третій день.

Четвертый день.

Пятый день.

Шестой день.

Седьмой день.

Восьмой день.

Девятый день.

Десятый день.

Джиованни Боккаччио и его «Декамерон»

Джіованни Боккаччіо и его „Декамеронъ“.

Средневѣковая итальянская литература завѣщала человѣчеству драгоцѣнное наслѣдіе: три безсмертныхъ произведенія трехъ геніальныхъ писателей, жившихъ и дѣйствовавшихъ на протяженіи ста съ небольшимъ лѣтъ. Мы говоримъ о «Божественной комедіи» Данте Алигьери (1265—1321), «Canzoniere» Франчески Петрарки (1304—1374) и «Декамеронѣ» Джіованни Боккаччіо, близкаго друга пѣвца Лауры и оффиціальнаго публичнаго толкователя «Божественной комедіи» по порученію флорентинскаго правительства. Въ этихъ трехъ произведеніяхъ такъ ярко отразилась духовная жизнь средневековой католической Европы, съ одной , и такъ глубоко, правдиво и художественно изображены, подъ реальными чертами средневѣковыхъ характеровъ, чувства и страсти людей всѣхъ временъ и народовъ — съ другой, что интересъ къ нимъ никогда не изсякнетъ, забвеніе никогда ихъ не коснется, значеніе ихъ никогда не утратится. Но если Данте цѣликомъ принадлежитъ Среднимъ вѣкамъ, если его «Комедія» является поэтической энциклопедіей средневѣкового міросозерцанія, если, наконецъ, Данте поэтъ — доступенъ каждому, а Данте мыслитель требуетъ руководителя-толкователя въ темныхъ дебряхъ схоластики и аллегоріи, то Петрарка и особенно Боккаччіо являются двумя провозвѣстниками новой жизни, новой исторіи, двумя геніальными дѣятелями на занимавшейся зарѣ итальянскаго Возрожденія или гуманизма. Петрарка въ своей лирикѣ пересоздалъ поэзію въ откровеніе человѣческой души съ ея борьбой, скорбями и противорѣчіями, придавъ самостоятельное значеніе внутреннему, душевному міру. Наблюденіе, тонкій анализъ и правдивое воспроизведеніе сокровенныхъ изгибовъ человѣческой души и движеній человѣческаго сердца со временъ Петрарки сдѣлались задачами и цѣлями лирической поэзіи. Первый итальянскій гуманистъ и одинъ изъ ученѣйшихъ людей Италіи, Боккаччіо въ своемъ «Декамеронѣ», объединивъ, какъ въ фокусѣ, въ ста разсказахъ средневѣковую повѣствовательную литературу и собравъ въ одно цѣлое все, что издавна наполняло художественную фантазію его народа, впервые внесъ въ литературу новой Европы художественный реализмъ, открылъ новую дорогу европейской повѣствовательной литературѣ, которая, идя по слѣдамъ Боккаччіо, въ современномъ романѣ достигла значенія популярнаго выразителя общественной и душевной жизни въ ея разнообразнѣйшихъ проявленіяхъ. Прошло болѣе — и «Декамеронъ» не утратилъ своего обаянія: столько въ немъ художественной искренности и правдивой наблюдательности, такъ необыкновенно жизненны дѣйствующія въ немъ лица. Давая первое общедоступное изданіе всѣхъ ста новеллъ великаго итальянскаго прозаика, считаемъ нелишнимъ вкратцѣ познакомить читателя съ жизнью и дѣятельностью автора безсмертнаго «Декамерона» .

Сынъ флорентинскаго купца и француженки, Джіованни Боккаччіо родился въ 1313 году. Относительно мѣста рожденія біографы великаго писателя до сихъ поръ не могутъ придти къ соглашенію: одни говорятъ, что будущій авторъ «Декамерона» увидѣлъ свѣтъ въ Парижѣ, другіе настаиваютъ на Флоренціи или ея окрестностяхъ, на тосканскомъ городкѣ Чертальдо, гдѣ Боккаччіо провелъ свое дѣтство. Отецъ его происходилъ изъ крестьянъ и занимался торговлею. Будучи участникомъ и представителемъ торговаго дома Барди, имѣвшаго на югѣ Италіи обширныя дѣла, Боккаччіо-отецъ въ 1310—1313 годахъ проживалъ въ Парижѣ, познакомился тамъ съ одной дѣвушкой, по имени Жанной, изъ хорошаго, но обѣднѣвшаго рода, прижилъ съ ней сына, затѣмъ бросилъ ее и вернулся во Флоренцію, куда по смерти скончавшейся съ горя Жанны выписалъ сына и гдѣ женился вторично. Даровитый ребенокъ семи лѣтъ почувствовалъ свое писательское призваніе и, будучи въ школѣ, увлекался поэзіей въ томъ возрастѣ, когда обыкновенныхъ дѣтей совсѣмъ не интересуетъ чтеніе. По собственному сознанію, едва познакомившись съ первыми началами грамотности, Боккаччіо почувствовалъ желаніе творить и «написалъ нѣсколько поэтическихъ произведеній, хотя и ничтожныхъ, ибо въ столь нѣжномъ возрастѣ (семи лѣтъ) на такое дѣло не хватало духовныхъ силъ». Отецъ Боккаччіо, практическій дѣлецъ, не придавалъ значенія идеальнымъ стремленіямъ сына, и старался направить его умъ «на прибыльное занятіе, на прибыльную науку», намѣреваясь сдѣлать изъ сына образованнаго торговаго дѣятеля. Взявъ его изъ школы, Боккаччіо-отецъ отдалъ мальчика-мечтателя въ науку къ «состоятельному купцу». Это было въ 1326 г. Однако, къ торговлѣ будущій авторъ «Декамерона» не имѣлъ ни малѣйшей склонности, и шесть лѣтъ торговой выучки пропали даромъ. Тогда отецъ, какъ бы дѣлая уступку сыну, предоставляетъ ему возможность заниматься наукой, но опять-таки прибыльной, обезпечивающей карьеру, — каноническимъ правомъ, открывавшимъ тогда доступъ къ доходнымъ церковнымъ должностямъ. Шесть лѣтъ провелъ Боккаччіо противъ воли у какого-то знаменитаго профессора, но дѣльнаго юриста изъ него не вышло. Въ это время Боккаччіо жилъ въ Неаполѣ, куда пріѣхалъ 14-лѣтнимъ подросткомъ и гдѣ провелъ лучшіе годы юности. Подъ голубымъ небомъ Неаполя, бывшаго въ началѣ 14 вѣка крупнымъ политическимъ центромъ, окончательно сложился умственный и нравственный обликъ Боккаччіо. Его страстная, впечатлительная натура не могла остаться равнодушной къ блестящему, окружавшему дворъ короля Роберта, обществу поэтовъ и ученыхъ; шумная, веселая, съ безконечными интригами придворная жизнь влекла къ себѣ молодого человѣка, тѣмъ болѣе, что онъ влюбился въ незаконную дочь короля Роберта, Марію, которую изображалъ въ своихъ произведеніяхъ подъ именемъ Фіамметты. Почувствовавъ, что его призваніе — поэзія и наука, Боккаччіо посвятилъ имъ всѣ свои силы. На поэтическіе и ученые труды, главнымъ образомъ, по изученію классической древности, его вдохновляла идеальная любовь къ Маріи-Фіамметтѣ, которую Боккаччіо впервые увидѣлъ 11-го апрѣля 1338 года, въ страстную субботу, за обѣдней въ храмѣ св. Лаврентія. Съ тѣхъ поръ до своей кончины, послѣдовавшей въ 50-хъ годахъ, она была для Боккаччіо такимъ же источникомъ поэтическаго вдохновенія, какъ Лаура для Петрарки или Беатриче для Данте. Цѣлый рядъ произведеній автора «Декамерона» такъ или иначе связанъ съ ея именемъ.

По желанію Маріи, Боккаччіо написалъ свой первый романъ «», переработавъ въ немъ весьма популярную въ Средніе вѣка старофранцузскую поэму «Flore et Blanchefleur»; Маріи-Фіаметтѣ онъ посвятилъ свои романтическія поэмы: «Тезеиду», въ 12-ти книгахъ, первую попытку романтическаго эпоса въ октавахъ, изобрѣтателемъ которыхъ считается Боккаччіо, и «Филострато», въ 10 пѣсняхъ, въ которой подъ видомъ взаимныхъ отношеній Троила и Хризеиды поэтъ хотѣлъ изобразить свою любовь къ Маріи; онъ сдѣлалъ ее героиней перваго въ западной литературѣ психологическаго романа «Фіамметта», наиболѣе значительнаго произведенія послѣ «Декамерона», этой трогательной исторіи душевныхъ страданій покинутой женщины, едва не доходящей до самоубійства; въ буколической идилліи «Амето», содержащей разсказы семи нимфъ о любовныхъ приключеніяхъ, фигурируетъ и Фіаметта, разсказывающая Амету о своей любви къ пастуху Калеону; въ аллегорической поэмѣ «Amorosa Visione» («Любовное видѣніе») начальныя буквы терцетовъ образуютъ акростихъ все той же Фіаметты; поэма «Ninfale Friesolano» («Нимфы Фьезоле») и даже «Декамеронъ» преисполнены похвалами, обращенными къ неизмѣнной возлюбленной геніальнаго писателя.

Проведя четыре или пять лѣтъ во Флоренціи, Боккаччіо въ 1344 или 1345 г. снова вернулся въ Неаполь. Не занимая тамъ никакой нравительственной должности, онъ исполнялъ иногда обязанности секретаря при неаполитанскомъ сенешалѣ короля Роберта, игравшемъ при его преемницѣ, королевѣ Іоаннѣ, большую роль. Высоко цѣнимый въ высшемъ неаполитанскомъ обществѣ, какъ блестяще образованный человѣкъ и превосходный разсказчикъ, Боккаччіо въ то же время съ увлеченіемъ занимался древне-классической литературой и съ любовью отдавался творчеству, обнаруживъ удивительную плодовитость: большая часть только-что перечисленныхъ произведеній написана имъ во время вторичнаго пребыванія въ Неаполѣ.

Въ 1348 г. умеръ отецъ Боккаччіо, и поэтъ принужденъ былъ переселиться во Флоренцію для устройства дѣлъ по унаслѣдованному состоянію. Въ это время, какъ полагаютъ, онъ началъ величайшее и главнѣйшее изъ своихъ произведеній, «Декамеронъ», надъ которымъ работалъ около шести лѣтъ, до 1353 года. Начало второй половины 14 вѣка еще для Боккаччіо тѣмъ, что онъ сталъ принимать дѣятельное участіе въ политической жизни родины, неоднократно совершая, по порученію гражданъ, дипломатическія поѣздки и занимая различныя должности, и близко подружился съ Петраркою, который только одного автора «Декамерона» допустилъ въ интимный кругъ своей незаконной семьи. Эта дружба прекратилась только со смертью Петрарки, несомнѣнно ускорившей смерть и самого Боккаччіо, въ послѣдніе годы жизни постоянно хворавшаго и скончавшагося 21-го декабря 1375 года, въ Чертальдо, гдѣ 29-го іюня 1879 г. открытъ ему на Сольферинской площади памятникъ.

Кромѣ «Декамерона» и вышеназванныхъ романовъ и поэмъ, перу Боккаччіо принадлежитъ: сатирическое произведеніе «Il Corbaccio» («Лабиринтъ любви»), въ которомъ онъ зло осмѣиваетъ какую-то флорентинку, не отвѣчавшую на сильную страсть къ ней, и попутно пишетъ рѣзкую сатиру на женщинъ вообще; нѣсколько ученыхъ трактатовъ, писемъ и 16 эклогъ на латинскомъ языкѣ; благочестиво-назидательная новелла «Urbano», съ сюжетомъ, заимствованнымъ изъ распространенной въ Средніе вѣка легенды о Константинѣ Великомъ и, наконецъ, нѣсколько посланій и три сочиненія, составляющія плодъ изученія Данте. Начиная съ 23-го октября 1373 г., Боккаччіо, по порученію флорентинскаго правительства, въ церкви св. Стефана, по воскресеньямъ, читалъ, вѣроятно, до весны 1375 г., старательно обработанныя толкованія на «Божественную комедію». Смерть, къ сожалѣнію, прервала этотъ полезный трудъ, извѣстный подъ названіемъ «Il Commento», и Боккаччіо остановился на 17 стихѣ 17 пѣсни «Ада». Совершенно законченными являются два труда о творцѣ «Божественной комедіи» — «Жизнь Данте» (Vita di Dante) и «Origine, Vita e Costumi di Dante».

Произведеніемъ, обезсмертившимъ Боккаччіо, былъ «Декамеронъ», быстро пріобрѣвшій огромную популярность, сдѣлавшійся любимымъ чтеніемъ итальянскаго народа, распространившійся въ переводахъ и передѣлкахъ по всей Европѣ, проникшій даже въ старинныя русскія повѣсти и сказки, вызвавшій длинный рядъ новеллистовъ-подражателей (до 250) и давшій не мало сюжетовъ Чосеру и Лопе-де-Вега, Шекспиру и Мольеру, Лафонтену, Лессингу и Мюссе.

Легенды, баллады, жившіе въ устахъ народа и занесенные съ Востока разсказы, происшествія, изложенныя въ итальянскихъ хроникахъ, французскія фабльо и старыя итальянскія новеллы, а также современныя Боккачіо событія — все это прошло сквозь горнило его творческаго генія и явилось въ «Декамеронѣ» совершенно обновленнымъ, художественно обработаннымъ, облеченнымъ въ изящную, колоритную форму. Огромная наблюдательность, тонкость психологическаго анализа, здоровый и веселый смѣхъ, неподдѣльный юморъ и остроуміе придаютъ «Декамерону» неувядаемую прелесть. Предъ глазами читателя — словно пестрый калейдоскопъ лицъ, сословій, типовъ, характеровъ, взятыхъ изъ живой дѣйствительности. Тонкими, правдивыми чертами геніальный разсказчикъ возсоздаетъ умственную и нравственную физіономію современнаго ему общества и въ безпритязательной передачѣ старинной сказки-анекдота умѣетъ найти и выпукло изобразить неизмѣняемыя черты человѣческой природы.

Какъ произведеніе классическое, «Декамеронъ», конечно, не нуждается въ защитѣ, но всетаки считаемъ нелишнимъ сказать нѣсколько словъ по поводу его кажущейся «безнравственности». Если, по временамъ, Боккаччіо пересаливалъ въ своемъ реализмѣ и доходилъ до крайностей, о которыхъ только и слышали многіе, знающіе «Декамеронъ» исключительно по заглавію, то эти темныя стороны слѣдуетъ извинить автору: онѣ вполнѣ понятны, если стать на современную Боккаччіо точку зрѣнія, если припомнить, что при средневѣковой грубости общественныхъ и семейныхъ отношеній неизбѣжны неустойчивость нравственныхъ понятій, преобладаніе физической силы и животныхъ инстинктовъ, если, наконецъ, принять во вниманіе темпераментъ южанина, отъ котораго авторъ «Декамерона» не могъ избавиться, какъ отъ своей натуры.

Если заняться подсчетомъ новеллъ фривольныхъ, пикантныхъ и сопоставить ихъ съ новеллами скромнаго содержанія, то значительный численный перевѣсъ окажется на сторонѣ послѣднихъ: первыхъ не наберется и четверти всего количества. Въ самомъ дѣлѣ, только новеллы третьяго дня, въ которыхъ повѣствуется о томъ, какъ изворотливостью и хитростью люди достигали желаемаго или возвращали себѣ потерянное, причемъ желаемое и потерянное относится почти исключительно къ удовлетворенію физической страсти, да новеллы седьмого дня, посвященныя разсказамъ о женщинахъ, обманывавшихъ своихъ мужей во имя любви или ради собственнаго спасенія, могутъ быть названы пикантными, но отнюдь не скабрезными, неприличными, оскорбляющими чувство стыдливости. Ничего подобнаго нѣтъ. Боккаччіо настолько большой художникъ, что умѣетъ самый рискованный сюжетъ облечь въ форму остроумнаго иносказанія. Кромѣ третьяго и седьмого дня, въ остальныхъ едва ли наберется и пять новеллъ, въ которыхъ потребовалось бы дѣлать выкидки, смягчать рѣзкія выраженія, прикрывать флёромъ наготу. Въ остальныхъ дняхъ самый строгій ригористъ не найдетъ ничего предосудительнаго: послѣ высокохудожественнаго описанія флорентинской чумы, въ большинствѣ новеллъ перваго дня разсказывается о плодотворныхъ послѣдствіяхъ сильнаго, мѣткаго слова; второй день посвященъ разсказамъ о тѣхъ, кто, сверхъ всякаго ожиданія, избавляется отъ разныхъ затрудненій; четвертый — высоко трагическимъ разсказамъ о жертвахъ несчастной любви; пятый — судьбамъ счастливой любви, тѣмъ приключеніямъ и препятствіямъ, которыя побѣждаются влюбленными; шестой — разсказамъ, въ которыхъ наглядно рисуется спасительная сила остроумія и находчивости; восьмой и девятый полны разсказовъ о различныхъ проказахъ и забавныхъ продѣлкахъ и, наконецъ, десятый даетъ цѣлый рядъ высоконазидательныхъ примѣровъ щедрости и великодушія въ дѣлахъ любви и въ другихъ случаяхъ жизни.

Итакъ, скабрезный элементъ въ «Декамеронѣ» совсѣмъ не играетъ главной роли; кромѣ того, онъ не производитъ того вреднаго, отравляющаго и одурманивающаго впечатлѣнія, какъ въ произведеніяхъ хотя бы французскихъ реалистовъ. Въ новеллахъ Боккаччіо «бойкія» мѣста вызываютъ только веселый, здоровый смѣхъ, не оставляя въ душѣ никакого мутнаго, ядовитаго осадка. Творецъ «Декамерона» смѣялся надъ распущенностью католическаго духовенства, которое вполнѣ того заслуживало, смѣялся надъ молодящимися стариками, смѣялся надъ глуповатыми, довѣрчивыми мужьями, которыхъ такъ легко обманываютъ плутоватыя и легкомысленныя жены, — что же тутъ безнравственнаго? Если по временамъ Боккаччіо допускалъ отдѣльныя, грубыя фразы и черезчуръ откровенныя подробности, то онѣ легко устранимы, безъ малѣйшаго нарушенія смысла и значенія той или другой новеллы. Лицемѣрнымъ порицателямъ «Декамерона» можно только посовѣтовать внимательно прочитать и вдуматься въ слова, взятыя эпиграфомъ къ этому очерку и принадлежащія нашему геніальному поэту, котораго лицемѣры и при жизни, и послѣ смерти обвиняли въ легкомысліи и мнимой безнравственности за его склонность къ «шуткѣ, вдохновенной сердечною веселостью и минутною игрою воображенія», — къ шуткѣ, придающей своеобразную прелесть и безсмертному «Декамерону».

Примѣчанія

Предисловие

Предисловіе.

книга „ Декамеронъ“, иначе называемая „Принцъ Галеотто“, въ которой заключается сто повѣстей, разсказанныхъ въ теченіе десяти дней семью дамами и тремя молодыми людьми.

Состраданіе къ несчастнымъ свойственно человѣку, и если оно приличествуетъ каждому, то тѣмъ болѣе должно быть присуще тому, кто самъ нуждался въ утѣшеніи и встрѣчалъ его въ другихъ. А я принадлежу именно къ числу тѣхъ, кому дружеское участіе особенно необходимо, дорого и пріятно. Съ самой ранней юности я былъ исполненъ благородной и возвышенной любви и до сихъ поръ храню ее. При моемъ низменномъ происхожденіи, мнѣ, быть можетъ, не приличествовало бы даже и разсказывать о такой любви; но я увѣренъ, что каждый скромный человѣкъ, до котораго дошелъ бы такой разсказъ, похвалилъ бы меня и одобрилъ. Великое и тяжкое горе доставила мнѣ эта любовь; но причиною тому было не жестокосердіе любимой женщины, а излишняя пылкость моего духа, порожденная слишкомъ разнузданными желаніями, которыя препятствовали мнѣ удовлетворяться настоящимъ и причиняли гораздо больше горя, чѣмъ слѣдовало бы. Въ этомъ великомъ горѣ благожелательныя бесѣды и утѣшенія одного изъ моихъ друзей послужили для меня столь могучею поддержкою, что, не будь ихъ, я не пережилъ бы своего горя. Но по незыблемому закону, установленному Тѣмъ, Кто Самъ безконеченъ, все земное должно имѣть свой конецъ; такъ и моя страсть, какъ безмѣрно жгуча ни была она, какъ ни противилась здравому разсудку, стыду и гибели, которые мнѣ изъ-за нея грозили, все же, силою всемощнаго времени, понемногу унималась, пока отъ нея не осталось одно чувство удовольствія, испытываемое каждымъ, кто не рискуетъ пускаться въ кипучія пучины страсти; тяжко мнѣ было, но печали отлетѣли, и остались одни пріятныя воспоминанія.

Печаль исчезла, но не можетъ до гробовой доски исчезнуть признательная память о благодѣяніяхъ, оказанныхъ мнѣ тѣми, кто, по глубокому сочувствію ко мнѣ, страдали моими страданіями. По моему, нѣтъ чувства благороднѣе чувства благодарности; она заслуживаетъ, между всѣми добродѣтелями, наибольшей хвалы, равно какъ противоположное ей качество — наибольшаго порицанія. Движимый чувствомъ признательности, я хотѣлъ бы, въ той мѣрѣ, въ какой способенъ, и въ воздаяніе за то, чѣмъ самъ воспользовался, теперь, когда я сталъ свободенъ, принести хоть нѣкоторое посильное облегченіе если не тѣмъ, кто мнѣ благотворилъ, и кто, по счастью, въ этомъ, пожалуй, и не нуждается, то тѣмъ, кто можетъ въ этомъ нуждаться. И хотя моя поддержка и помощь оказалась бы и не великою, все же, какъ мнѣ думается, я долженъ ее направить туда, гдѣ въ ней является особенная надобность и гдѣ поэтому она и лучше будетъ оцѣнена, и принесетъ больше пользы. А кто же будетъ спорить, что такое утѣшеніе слѣдуетъ обращать по преимуществу къ прекраснымъ дамамъ, что оно гораздо нужнѣе для нихъ, чѣмъ для мужчинъ? Лишь онѣ однѣ хранятъ, робѣя и стыдясь, въ своей нѣжной груди любовное пламя; а насколько это скрытое пламя сильнѣе явнаго, про то знаютъ всѣ, испытавшіе его. Покорныя волѣ, прихоти, приказанію отцовъ, матерей, братьевъ, мужей, онѣ все время остаются заточенными въ своихъ комнатахъ, почти въ полной праздности; волей-неволей имъ приходится о многомъ думать, и не можетъ же быть, чтобы ихъ мысли были постоянно веселыми. Иной разъ пылъ желаній можетъ сообщить ихъ мыслямъ меланхолическое настроеніе, и если его не разсѣять бесѣдою, то оно останется и обратится въ тяжелую тоску; а женщинамъ ее гораздо труднѣе переносить, чѣмъ мужчинамъ.

Не трудно убѣдиться, что съ влюбленными мужчинами этого не бываетъ. Если ихъ, случается, и пригнетутъ меланхолія и мрачныя мысли, то сколько у нихъ есть средствъ разсѣяться и развлечься: они могутъ пойти куда угодно, гулять, видѣть и слышать что угодно, охотиться, удить рыбу, ѣздить верхомъ, предаться игрѣ или торговлѣ. Всякое такое занятіе можетъ вполнѣ или отчасти занять умъ и хоть на время разсѣять тяжелыя думы, а затѣмъ придетъ и утѣшеніе, и развѣется печаль.

Судьба совершила несправедливость: она дала меньше опоры тамъ, гдѣ меньше силы, какъ это мы видимъ на примѣрѣ слабыхъ женщинъ. И вотъ, желая отчасти поправить эту ошибку Фортуны, въ помощь и поддержку тѣмъ дамамъ, которыя познали любовь (для прочихъ достаточно ихъ иголокъ, веретенъ и мотовилъ), я намѣреваюсь разсказать сотню новеллъ, т. е. побасенокъ, притчъ, исторій, какъ ихъ обыкновенно называютъ, пересказанныхъ въ теченіе десяти дней обществомъ изъ семи дамъ и трехъ молодыхъ людей, во время минувшаго чумнаго мора; сообщу также нѣсколько пѣсенокъ, которыя для своего развлеченія распѣвали помянутыя дамы. Въ новеллахъ этихъ содержатся разныя забавныя и печальныя любовныя исторіи и другія приключенія временъ прошедшихъ и нынѣшнихъ. Дамы, которыя прочтутъ ихъ, испытаютъ удовольствіе при описаніи забавныхъ исторій и въ то же время получатъ полезный совѣтъ, чему можно слѣдовать и чего надо избѣгать. Полагаю, что и то и другое поможетъ разогнать скуку. Если такъ случится (и дай Богъ, чтобы такъ случилось), то пусть мои читательницы воздадутъ благодареніе Амуру, который выпустилъ меня изъ своихъ путъ и далъ возможность потрудиться на общее удовольствіе.

Пролог

Прологъ.

Начинается первый день Декамерона, въ которомъ, послѣ разъясненія автора, по какому случаю лица, имѣющія появиться въ повѣствованіи, собрались для совмѣстныхъ переговоровъ, эти лица, подъ предсѣдательствомъ Пампинеи, ведутъ бесѣду, о чемъ кому вздумается.

Дорогія дамы! Каждый разъ, какъ подумаю о вашемъ врожденномъ состраданіи, мнѣ тотчасъ представляется, что настоящее сочиненіе должно быть вашимъ судомъ признано мрачнымъ и тоскливымъ. Оно начинается воспоминаніемъ о минувшемъ чумномъ морѣ, глубоко тягостнымъ для каждаго, кто былъ его свидѣтелемъ или инымъ путемъ знаетъ о немъ. Но я не хотѣлъ бы, чтобы вы испугались прежде, чѣмъ начнете читать, и не подумали бы, что и дальше вамъ придется продолжать чтеніе, прерывая его вздохами и слезами. Пусть это начало сослужитъ для васъ такую же службу, какъ для усталыхъ путниковъ крутая и мрачная гора, за которою скрывается прекраснѣйшая равнина: чѣмъ труднѣе и тягостнѣе подъемъ въ эту гору, тѣмъ сладостнѣе будетъ ихъ отдыхъ, когда желанная цѣль достигнута. Чрезмѣрная радость кончается печалью, а за печалями идутъ радости. За этою кратковременною грустью (говорю кратковременною потому, что она исчерпывается немногими словами) скоро послѣдуютъ услажденіе и веселье, которыя я вамъ заранѣе обѣщалъ: безъ предупрежденія вы за такимъ мрачнымъ началомъ и не ожидали бы такого удовольствія. Если бы можно было, я, конечно, охотно повелъ бы васъ, куда мнѣ хочется, совсѣмъ инымъ путемъ, а не по такой скучной стезѣ, какъ теперешняя. Но, не касаясь этого воспоминанія, я не могъ бы объяснить, какимъ образомъ совершались тѣ событія, о которыхъ вы будете читать; такимъ образомъ, писать именно такъ, а не иначе, меня побуждаетъ необходимость.

Итакъ, повѣдаю, что въ лѣто отъ воплощенія Сына Божія тысяча триста сорокъ восьмое, въ красѣ итальянскихъ городовъ, славномъ городѣ Флоренціи, случился чумный моръ, причиненный вліяніемъ свѣтилъ небесныхъ, или ниспосланный справедливымъ гнѣвомъ Божіимъ за наши беззаконія, ради нашего вразумленія. Чума началась за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ въ восточныхъ странахъ и причинила тамъ гибель безчисленнаго множества народа. Мало-по-малу, подвигаясь съ мѣста на мѣсто, эпидемія достигла и Запада, гдѣ и разрослась въ губительный моръ. Человѣческая предусмотрительность не принесла противъ него никакой пользы; были изданы постановленія объ удаленіи изъ населенныхъ мѣстъ всяческихъ нечистотъ, черезъ особо приставленныхъ для того людей; запрещали ввозъ въ нихъ больныхъ, предписывали всевозможныя правила для сохраненія здоровья; наконецъ, умиленныя молитвы, крестные ходы, всяческія богоугодныя дѣла, исполненныя богобоязненными людьми — ничто не помогало!

Съ весны помянутаго года моръ началъ производить опустошенія ужасающимъ образомъ. Болѣзнь шла не такъ, какъ на Востокѣ, гдѣ вѣрнымъ признакомъ приближавшейся смерти заболѣвшаго служило кровотеченіе изъ носа; она начиналась, одинаково какъ у мужчинъ, такъ и у женщинъ, съ того, что подъ мышками или въ паху появлялись опухоли, то достигавшія величины яблока, то бывшія не болѣе яйца и прозванныя въ народѣ шишками. Вскорѣ послѣ того смертоносныя опухоли появлялись и на другихъ частяхъ тѣла; съ этой минуты характеръ болѣзни начиналъ измѣняться: появлялись черныя мертвенныя пятна, во множествѣ покрывавшія руки, бедра и другія части тѣла, у иныхъ больныхъ крупныя и разсѣянныя, у другихъ — мелкія и слитныя. Какъ опухоли, такъ и зловѣщія пятна были явнымъ признакомъ неизбѣжной смерти.

Повидимому, въ этой болѣзни нечего было ждать помощи ни отъ врача, ни отъ лекарствъ. Быть можетъ, сама натура болѣзни была такова, а, быть можетъ, и по невѣдѣнію врачей — которыхъ тогда вдругъ появилось безчисленное множество, и мужчинъ, и женщинъ, не имѣвшихъ, собственно говоря, никакого понятія о врачебномъ искусствѣ — никто ничего не могъ понять ни въ причинахъ возникновенія болѣзни, ни въ ея леченіи. По этому только весьма немногіе изъ заболѣвшихъ выздоравливали, другіе же умирали на третій день послѣ появленія описанныхъ признаковъ, при чемъ у большинства не обнаружилось никакихъ общихъ явленій, вродѣ, напримѣръ, лихорадки. Чумная зараза проявляла большую силу: отъ больныхъ она легко передавалась здоровымъ, которые приходили съ больными въ общеніе, подобно тому, какъ передается огонь въ кучѣ горючихъ предметовъ. Но зло шло гораздо дальше; болѣзнь передавалась не только черезъ непосредственныя сношенія здоровыхъ съ больными, но даже простое прикосновеніе къ одеждѣ или вещамъ, къ которымъ ранѣе прикасался больной, и то могло часто повлечь за собою зараженіе. То, о чемъ я сейчасъ сообщу, можетъ показаться почти чудеснымъ, да я и не сталъ бы передавать этого, если бы не былъ самъ тому очевидцемъ; я не повѣрилъ бы самъ, хотя и слышалъ бы о томъ отъ достовѣрныхъ людей. Прилипчивость болѣзни была до того сильна, что она легко передавалась не только отъ человѣка къ человѣку, но появлялась часто на виду у всѣхъ въ еще гораздо болѣе внушительномъ видѣ: именно, случалось, что если къ вещи, бывшей въ употребленіи у чумнаго, прикасалось какое-нибудь животное, то зараза не только легко овладѣвала имъ, но и губила его въ самое короткое время. Какъ сейчасъ сказано, я самъ былъ этому очевидцемъ. Однажды, напримѣръ, я наблюдалъ такое происшествіе. Клочья одежды одного бѣдняка, погибшаго отъ чумы, были выброшены на дорогу; къ нимъ подошли двѣ свиньи и, по своему обыкновенію, начали рыть и трепать эти клочья рылами и зубами; и вотъ, черезъ нѣсколько времени свиньи, точно наѣвшись отравы, закружились на мѣстѣ и тутъ же пали мертвыми.

Всѣ подобныя и еще болѣе ужасныя вещи породили невѣроятный страхъ и разстроили воображеніе у оставшихся въ живыхъ. У всѣхъ было одно безпощадное стремленіе насколько возможно избѣгать всякаго общенія съ зачумленными; это казалось всѣмъ единственнымъ средствомъ спасенія. Иные думали, что можно спастись отъ бѣды, ведя правильную жизнь, остерегаясь всякаго излишества. Они собирались кружками, заботливо избѣгая всякихъ сношеній съ остальнымъ міромъ, въ замкнутыхъ жилищахъ, гдѣ не было заболѣваній и гдѣ можно было жить поудобнѣе; они питались изысканнѣйшею пищею, пили лучшія вина, притомъ въ самомъ умѣренномъ количествѣ, избѣгая малѣйшаго излишества. Они совсѣмъ отрѣшались отъ внѣшняго міра, даже не вступали въ разговоръ ни съ кѣмъ изъ постороннихъ, не хотѣли ничего слышать о заболѣваніяхъ и умершихъ и все время проводили въ разныхъ развлеченіяхъ. Другіе впадали въ противоположную крайность; они твердили, что лучшее лекарство отъ такой болѣзни — не думать о ней и жить въ свое удовольствіе: сытно кушать, веселиться, распѣвать пѣсни, да трунить надъ всѣмъ, что совершается вокругъ. Такъ они и поступали. День и ночь толкались по трактирамъ, пьянствовали безъ мѣры и милосердія. Охотнѣе всего устраивали они кутежи въ чужихъ домахъ, многіе изъ которыхъ были покинуты бѣжавшими отъ мора обывателями, такъ что кто хотѣлъ, тотъ и могъ занимать ихъ жилища, распоряжаясь въ нихъ на правахъ хозяевъ. Однако, и эти скотоподобные прожигатели жизни все же тщательно избѣгали всякаго соприкосновенія съ чумными.

При такомъ бѣдственномъ положеніи нашего города ослабла и даже почти исчезла сила какъ человѣческихъ, такъ и Божескихъ законовъ; сами ея стражи и исполнители распустили ея бразды, и вдобавокъ, наравнѣ съ прочими, либо перехворали, либо перемерли, а ихъ подчиненные разбѣжались, такъ что все равно ничего не въ состояніи были подѣлать. Каждый, что хотѣлъ, то и творилъ.

Многіе другіе придумали себѣ образъ жизни какъ бы средній между двумя указанными выше. Они не ограничивали себя въ питаніи, какъ дѣлали первые, не пьянствовали и не распутничали, какъ дѣлали вторые, а жили въ свое удовольствіе, сообразно съ своими желаніями. Не запирались въ уединенныхъ домахъ, ходили всюду, нося въ рукѣ цвѣты или душистыя травы и часто нюхая разныя снадобья, которыя считали полезными средствами для укрѣпленія мозга; воздухъ въ то время былъ тяжелымъ и промозглымъ отъ множества гніющихъ труповъ и повсюду употребляемыхъ лекарствъ. Иные держались хотя и болѣе эгоистичныхъ, но зато и болѣе безопасныхъ мѣръ: они порѣшили, что нѣтъ лучшаго средства отъ чумы, какъ бѣжать отъ нея. Думая только о себѣ, множество народа обоего пола покинуло родной городъ, собственные дома, имущества, родныхъ, побросали всѣ дѣла и поселились въ своихъ имѣніяхъ или у знакомыхъ; должно быть, они думали, что гнѣвъ Господень, обрушившійся на людей за ихъ беззаконія, постигнетъ исключительно только тѣхъ, кто останется въ стѣнахъ города, а другихъ пощадитъ, какъ будто все населеніе города было обречено на гибель и пришелъ его послѣдній часъ.

Конечно, люди, державшіеся всѣхъ этихъ разнообразныхъ взглядовъ, не всѣ перемерли, однако, не всѣ и пережили чуму; повсемѣстно были заболѣванія среди державшихся всѣхъ этихъ особыхъ мнѣній. Сами они, пока здоровы, покидали своихъ заболѣвшихъ ближнихъ безъ помощи и этимъ подали примѣръ другимъ, которые, въ свою очередь, бросали ихъ на произволъ судьбы, когда они заболѣвали. И пусть бы еще оставляли безъ помощи сосѣдъ сосѣда, пусть бы знакомые и родственники избѣгали встрѣчъ и взаимныхъ посѣщеній. Но общее бѣдствіе породило такой ужасъ въ умахъ мужчинъ и женщинъ, что стали покидать братъ брата, дядя племянника, сестра брата, а зачастую даже жена мужа. Мало того и что еще невѣроятнѣе, даже отцы и матери бросали своихъ дѣтей, не хотѣли ихъ извѣщать и ухаживалъ за ними, словно они были имъ чужіе. Неимовѣрно большое число заболѣвшихъ обоего пола не могло получить ни откуда никакой помощи, развѣ только отъ сострадательныхъ друзей (а такихъ находилось очень немного) или отъ нанятыхъ слугъ, которые, движимые жадностью, принимали на себя уходъ за чумными за значительную плату. Но и такихъ охотниковъ находилось немного; притомъ же все это былъ народъ неотесанный и совершенно непривычный къ уходу за больными: они только и умѣли принять да подать, что требовалъ больной, да прибрать его, когда онъ умиралъ; многіе изъ нихъ заработывали хорошія деньги, но зато и сами умирали. Вслѣдствіе того, что больныхъ покидали ихъ родственники, друзья и сосѣди, а прислугу было трудно достать, вошла въ обычай неслыханная дотолѣ вещь: женщины, даже самыя красивыя, изъ хорошихъ семей, нимало не стѣснялись, заболѣвая, брать въ услуженіе мужчинъ, не разбирая, старъ человѣкъ или молодъ, и передъ ними, словно передъ женщинами, обнажали, въ случаѣ если болѣзнь къ тому побуждала, любую часть тѣла; у многихъ это послужило даже къ нѣкоторому упадку нравственности въ послѣдующее время, если только онѣ выздоравливали. Сколько умирало такихъ, которые, будь за ними надлежащій уходъ, вѣроятно, остались бы въ живыхъ. Между тѣмъ отъ недостатка ухода, при страшной силѣ заразы, въ городѣ умирало ежедневно такое множество народа, что страхъ бралъ даже слышавшихъ объ этомъ, а не только очевидцевъ.

Среди пережившихъ поневолѣ появились даже новые обычаи, шедшіе въ разрѣзъ съ прежними. Такъ, по давнему обычаю (и теперь еще соблюдаемому), въ жилище умершаго собирались женщины, родственники и сосѣди и оплакивали его вмѣстѣ съ домашними; передъ домомъ его сходились вмѣстѣ съ родными сосѣди и знакомые изъ согражданъ и духовенство, сообразно съ общественнымъ положеніемъ покойнаго; собравшіеся брали усопшаго на плечи и съ зажженными свѣчами и пѣснопѣніями несли его въ церковь, заранѣе имъ указанную. Какъ только чума вошла въ силу, это обыкновеніе было мало-по-малу совсѣмъ оставлено и замѣнено другимъ, новымъ. Умершаго не только не окружала толпа сошедшихся женщинъ, но многіе умирали и совсѣмъ одни-одинехоньки; рѣдкихъ покойниковъ сопровождали слезы и рыданія родственниковъ. Вмѣсто этого вошли въ обыкновеніе смѣхъ и шутки, да веселыя сборища; это обыкновеніе особенно пришлось по вкусу женщинамъ, которыя приняли его себѣ на здоровье, въ ущербъ ихъ врожденной сострадательности. Рѣдко чьи-либо останки провожали до церкви десять-двѣнадцать сосѣдей; но это были не почетные и уважаемые сограждане, а простые носильщики, вербовавшіеся среди простого народа, называвшіе себя могильщиками (becchini) и работавшіе за плату. Они поспѣшно относили покойника въ ближайшую церковь, а не въ ту, въ которой онъ самъ назначалъ свое отпѣваніе; четверо или шестеро духовныхъ съ немногими свѣчами провожали тѣло до первой попавшейся порожней могилы и, не особенно утомляя себя молитвословіями, предавали покойника землѣ. Народъ бѣдный, да и средняго достатка, имѣлъ самую жалкую участь; заболѣвали они тысячами и почти всѣ сплошь умирали, потому что частью бѣдность, частью упованіе на милость Божію побуждали ихъ оставаться въ своихъ жилищахъ, среди сосѣдей; помощи же и ухода имъ неоткуда было ожидать. Многіе умирали днемъ и ночью прямо среди улицы; иные — въ своихъ домахъ, и сосѣди только по трупному зловонію догадывались о ихъ смерти; и тѣхъ, и другихъ было повсюду множество. Сосѣди, побуждаемые не менѣе страхомъ заразы, чѣмъ состраданіемъ, примѣняли къ покойникамъ однообразный пріемъ: они собственными руками или съ помощью могильщиковъ, если могли ихъ достать, выволакивали мертвыя тѣла изъ жилищъ и клали у входовъ, гдѣ прохожіе могли ихъ видѣть во множествѣ, особенно по утрамъ. Являлись носилки, а если не было ихъ, то клали трупы на первыя попавшіяся доски; случалось, что на однѣ носилки накладывали по два, по три трупа, а бывало и такъ, что на однѣ носилки попадали мужъ и жена, двое или трое братьевъ, отецъ съ сыномъ и т. п. Сплошь и рядомъ случалось видѣть, какъ за двумя духовными, шествовавшими съ крестами, двигались три, четыре партіи носильщиковъ; священники думали, что они хоронятъ одного, а оказывалось вмѣсто одного шесть, восемь и болѣе покойниковъ. Этихъ-то ужь не сопровождали ни свѣчи, ни рыданія, ни люди, собравшіеся отдать послѣдній долгъ усопшему. Дошло, наконецъ, до того, что мертвый человѣкъ сталъ пользоваться отнюдь не большимъ вниманіемъ, чѣмъ издохшая коза. Тутъ-то и обнаружилось воочію, что если при обычныхъ условіяхъ мелкія и рѣдкія несчастія не имѣютъ ничего поучительнаго даже для мудрыхъ, то при тяжкихъ общественныхъ бѣдствіяхъ люди немудраго ума и тѣ набираются смѣтливости. При громадномъ наплывѣ мертвыхъ тѣлъ на церковныхъ кладбищахъ стало не хватать освященной земли, такъ что нечего было и думать, чтобы, по исконному обычаю, каждый покойникъ имѣлъ особую могилу. Поэтому на переполненныхъ кладбищахъ рыли огромныя ямы, въ которыя и валили трупы цѣлыми сотнями, какъ тюки товаровъ на торговомъ суднѣ, пересыпая ихъ землею, пока яма не наполнялась до-верха.

Не буду распространяться о подробностяхъ минувшаго бѣдствія, касающихся собственно нашего города, а добавлю только, что оно распространилось съ тою же безпощадностью и на окружающія мѣстности. О замкахъ не говорю, потому что это тѣ же города, только въ маломъ видѣ; что же касается владѣльческихъ хозяйствъ и полей, то тамъ несчастные, нищіе земледѣльцы и ихъ семьи мерли днемъ и ночью не какъ люди, а совсѣмъ какъ безсловесныя животныя: безъ врачебной помощи и безъ всякаго присмотра и ухода, повсюду на поляхъ, дорогахъ и въ домахъ. И тутъ повторялось то же, что въ городахъ: настало то же растлѣніе нравовъ, та же беззаботность о своемъ добрѣ и о своихъ дѣлахъ. Люди какъ будто ждали смерти и потому не прилагали никакихъ заботъ къ сбору и сбереженію произведеній земледѣлія и скотоводства, плодовъ ихъ тяжкаго труда, а, напротивъ, всячески старались израсходовать имѣвшіеся запасы. Дошло до того, что рогатый скотъ, ослы, козы, свиньи, куры, даже вѣрнѣйшіе друзья человѣка — собаки выгонялись со дворовъ и слонялись безъ присмотра по полямъ, гдѣ безъ толку пропадалъ не сжатый хлѣбъ. Иныя животныя, вдоволь наѣвшись за день на заброшенныхъ поляхъ, къ вечеру возвращались безъ пастуха, будто разумныя существа, къ своимъ дворамъ.