История физики

Содержание

Предисловие автора к немецкому изданию

IV. История физики за последние сто лет (1780 - 1815 г.)

1. Период невесомых (1780 - 1815 г.) 2. Теория теплоты (1780 - 1800 г.) 3. Животное электричество(1790 - 1800 г.) 4. Механика (1790 - 1810 г.) 5. Тепловое расширение, теплопроводность (1800 - 1815 г.) 6. Батарея Вольты (1800 - 1820 г.) 7. Акустика Хладни (около 1800 г.) 8. Волновая теория, поляризация света, учение о цветах (1800 - 1815 г.)

V. Второй период физики за последние сто лет (1815 - 1840 г.)

1. Период превращения сил (1815 - 1840 г.) 2. Волоновая теория света (1815 - 1830 г.) 3. Электромагнетизм (1815 - 1840 г.) 4. Учение о теплоте (1820 - 1840 г.) 5. Механика (1815 - 1840 г.) 6. Учение о волнах и акустика (1820 - 1840 г.) 7. Фарадей. Исследования по электричеству (1830 - 1850 г.) 8. Оптика (1830 - 1840 г.)

VI. Третий период физики в последнее столетие (1840 - 1860 г.)

1. Установление закона сохранения силы 2. Сохранение силы. Майер, Джоуль, Гельмгольц (1840 - 1850 г.) 3. Преобразование теории теплоты (1840 - 1860 г.) 4. Механика (1840 - 1860 г.) 5. Оптика (1840 - 1860 г.) 6. Теория электричества (1840 - 1860 г.)

VII. Четвертый период физики в последнее столетие (1860 - 1880 г.)

1. Возникновение кинетической физики (1860 - 1880 г.) 2. Философия материи (1860 - 1880 г.) 3. Молекулярная механика (1860 - 1880 г.) 4. Механика тепловых движений (1860 - 1880 г.) 5. Спектральный анализ, взаимодействие между световым эфиром и весомыми молекулами (1860 - 1880 г.) 6. Физика звуковых ощущений, механика звуковых движений (1860 - 1880 г.) 7. Теория электричества, электротехника (1860 - 1880 г.)

Издания

Предисловие к первой части

Автор предлагаемого сочинения поставил себе главной целью изложить историческое развитие физики таким образом, чтобы, с одной стороны, было удобно установить состояние этой науки в каждый данный момент времени, а с другой стороны, — определить общее направление ее развития. Для осуществления своей цели он применял три приема в отличие от предыдущих работ по истории физики, но в этом автор как раз надеется найти оправдание для появления в свет своего труда. Насколько автору известно, прежние сочинения представляют собою, собственно, не историю физики как единой науки, а истории отдельных физических дисциплин, распределенные на большие и меньшие периоды и изложенные в большей или меньшей взаимной связи. При таком изложении общий обзор состояния всей науки в целом до того затрудняется, что читатель, не сделавший изучения истории физики своей специальностью, не может получить понятия об общем характере науки за то или другое время. К тому же нередко случается, что как раз те писатели, которые ставят своей главной целью изложить развитие этой науки, относятся слишком легко к хронологическому порядку и перескакивают вперед и назад через промежутки в сотни лет. Если и можно допустить законность подобных скачков там, где дело идет об одном ряде развития, следует, однако признать, что этот метод делает почти невозможным сравнение различных рядов и изучение их параллелизма и взаимодействия; кроме того, конечно, для истории важно знать также и пробелы, и периоды застоя научной жизни.

Автор старался избежать этих недостатков, строго придерживаясь хронологического порядка и разбирая все физические открытия по времени их появления. Он сознает, конечно, что такая внешняя последовательность во времени может идти в ущерб внутренней связи, создавая впечатление мнимых перерывов в ходе развития там, где их в действительности нет. Поэтому, в целях облегчения, каждому отделу предпосланы введения, в которых наперед отмечаются руководящие параллельные и перекрестные нити и дальнейшее их направление.

Для полного понимания развития физики требуется, однако, еще кое-что, сверх знания одних исторических данных. Быть может, ни одна наука на всех ступенях своего развития в такой степени не стояла в зависимости от других знаний, как именно физика. Первое место принадлежит здесь неоспоримо философии, которая не только притязала, но и действительно имела на физику некоторое влияние. Правда, со времени господства экспериментального метода, физика большею частью отрицала это влияние, и ее летописцы оставляли последнее в большей или меньшей степени вне поля своего зрения. Автор считает, однако, и то и другое неправильным и потому старается, по крайней мере, обращать внимание читателя на развитие философии во всех тех случаях, где последняя соприкасается с физикой.

И, наконец, автор пытается учесть влияние на физику других наук с помощью синхронистических таблиц; в последних приведены те факты из области математики, химии и естествознания, а также исторические события, знание которых полезно для уяснения хода развития нашей науки.

Читатель, основательно знакомый с историей физики, не будет, конечно, ждать после всего сказанного от этой книги много нового материала; но если при просмотре ее он найдет, что знакомые ему области в новом освещении представлены верно и соответственно действительности, автор сочтет себя счастливым. Физику же, только приступающему к изучению истории этой науки, автор желал бы предложить свой труд в виде поощрения и основы для дальнейших исследований, в соответствии с чем он охотно назвал бы свою книгу «Введением в историю физики», если бы не имел в виду еще другой цели. Появление многочисленных сочинений по истории культуры, рассчитанных на обширный круг читателей, указывает на возрастание в образованной среде интереса к этим вопросам; равным образом и в популярных физических работах историческим сведениям теперь обыкновенно отводится довольно значительное место. Однако полного изложения истории физики, доступного общему пониманию, пока не существует. Автор был бы поэтому очень рад, если бы его труд пополнил указанный пробел и способствовал распространению сведений о ходе развития нашей науки в широких кругах. Это-то и побудило его заменить упомянутое только что заглавие, подразумевающее дальнейшее изучение предмета, нынешним, не заключающим в себе подобного указания.

Сказанным выше автор свои намерения изложил. О том, чего он достиг, будет судить читатель. Трудность поставленной задачи была автору ясна; в своих силах он тоже был не слишком уверен. Прося снисхождения читателя к своему труду и к себе лично, он представляет свою работу на его благожелательный суд.

Если приговор окажется не слишком суровым, то вслед за этим первым выпуском появятся два других. В первом будет изложена история физики примерно до 1750 г., а во втором — до новейшего времени.

Франкфурт, март 1882 г.

Д-р Фердинанд Розенбергер.

Литература

Автор по многим причинам воздерживался от излишних цитат в тексте. Чтобы восполнить этот пробел, он приводит перечень сочинений, которыми он преимущественно пользовался:

Montucla, Histoire des Mathematiques, 1758 und 1802.

Kastner, Geschichte der Mathematik, 1800.

Fischer, Geschichte der Physik, 1805 bis 1808.

Poggendorff, Geschichte der Physik, 1879.

Whewell, Geschichte der inductiven Wissenschaften, ubers. v. Litrow, 1840

Wilde. Geschichte der Optik, 1838.

Duhring, Geschichte der Principien der Mechanik, 1877.

Libri, Histoire des sciences math. en Halie, 1835 du 1841.

Suter. Geschichte der mathematischen Wissenschaften, 1873 bis 1875.

Cantor, Vorlesungen uber Geschichte der Mathematik, 1880.

R. Wolf, Handbuch der Mathematik und Physik, 1869 bis 1872.

Lange, Geschichte des Materialismus, 1876 bis 1877.

Lewes, Geschichte der Philosophic, 1880 bis 1881.

Ueberweg, Grundriss der Geschichte der Philosophie. 1880 bis 1881.

Draper, Geschichte der geistigen Entwickelung Europas, 1865.

Kopp, Geschichte der Chemie, 1843.

Kopp, Beitrage zur Geschichte der Chemie, 1869 und 1875.

Предисловие ко второй части

1

Древняя физика является почти исключительно физикой греков. Индийцы, халдеи, египтяне, правда, раньше их начали размышлять над явлениями природы, но до θεωρια, до науки о природе, они не могли дойти, потому что их религиозно-мистические воззрения не могли их привести к мысли о естественной закономерности явлений. Египтяне и халдеи передали грекам ценные астрономические наблюдения и несколько важных математических положений, но только греки применили эти данные для развития реальных наук. Учителя не сумели извлечь пользы из своих открытий, невзирая даже на пример греков, и ни разу не пытались объяснить явлений природы в их причинной связи. Напротив, везде, где восточные ученые сталкивались с греческой наукой, они примешивали к ней мистические элементы, таинственные сверхъестественные силы. В числовой мистике пифагорейцев сказывается халдейское происхождение; неоплатоническую философию, основанную александрийским евреем Филоном, признают смесью учения Платона с восточным мистицизмом, а первоначальное развитие астрологии и алхимии прямо приписывается халдеям и египтянам. Только свободному гению греков, искавшему всюду познаваемую связь явлений, оказалось по силам основать науку о природе, и ему же исключительно принадлежит создание древней физики. Римляне, этот второй культурный народ древности, очень мало сделали в области естествознания. Ум их был сам по себе достаточно трезв, чтобы уберечь усвоенную ими науку от темных, сверхъестественных влияний, но им недоставало теоретического интереса, стремления к истине ради нее самой. Занятие науками, не приносившими непосредственной пользы, казалось истым римлянам пустой тратой времени. Поэтому они предоставили разработку естествознания своим учителям — грекам, стараясь только извлекать возможную выгоду из добытых последними результатов. То, что Цицерон в своих «Тускуланских беседах» высказал по поводу греческого взгляда на математику, наглядно показывает отношение римлян и к другим наукам: «В величайшем почете была у греков геометрия, и никого не ставили они выше математиков; мы же преимущественно ценим в этой науке искусство счисления и измерения».

При обсуждении заслуг греков в области физики не следует забывать, что мы имеем здесь дело с начатками науки. Иначе, как это много раз случалось, наше суждение будет ошибочным. Между физикой греков и нашей — целая пропасть, не столько по материалу, сколько по способу его обработки. Замечательно, что у древних мы находим все специальные отделы физики разработанными до известной степени или, по крайней мере, намеченными; на первом месте стоят у них рассуждения об общих свойствах материи, механика и оптика; на втором — акустика и учение о теплоте; относительно магнетизма и электричества им известен, по крайней мере, факт притяжения магнитной руды и натертого янтаря. Только метод исследования у них совсем не тот, который мы ныне называем физическим в собственном смысле.

Греков наводят на физические исследования привлекательное для всех зрелище звездного неба, смена времен года, атмосферные явления; значительно развитая и занимавшая выдающееся место на всех национальных торжествах музыка; доведенная до значительного совершенства живопись; машины, употребляемые при художественных сооружениях, и, наконец, в не меньшей степени, вся совокупность загадочной жизни органической природы. Их изумительно сильный ум побуждает их искать и дает возможность найти объяснение для всех явлений природы и открыть между ними закономерную связь.

К своей цели они стремятся двояким путем. Либо они пытаются дать общие законы, из которых с логической последовательностью может быть выведена естественная закономерность явлений, — это метод натурфилософии, господствовавшей до Аристотеля включительно. Или же они пытаются уяснить себе свойства сложных явлений при помощи математической дедукции, приняв за исходную точку простые и не требующие доказательств положения, — таков метод математической физики, главным представителем которого является Архимед. Вернейший путь ускользнул, однако, от их внимания, именно метод физического наблюдения в собственном смысле. Изучая физические явления в том виде и в том месте, где они их находили, греки никогда не думали о надежном способе воспроизведения этих явлений, не давали себе труда проверить свои выводы новыми наблюдениями и не пробовали расчленять сложные явления посредством опытов, расположенных по известному плану и подчиненных известным условиям, с целью найти прочное основание для своих объяснений. Короче сказать: опытное исследование — вот, что отделяет новейшую физику от древней. Пояснения этого положения будут приведены в нижеследующих отделах.

1

Первыми физиками были греческие натурфилософы, которые пытались разрешить старую проблему о происхождении мира и о совершающихся в нем изменениях не прежними мифологическими баснями, а естественным путем. Доискиваясь начала всех вещей, т. е. материи или вещества, из коего произошло все видимое, и деятеля, обусловливающего все видимые изменения, они с детской доверчивостью надеялись сразу изгнать все загадочное из мироздания. Предприятие это, конечно, безнадежное, но заманчивое. Невзирая на многочисленные неудачи, даже и в наши дни смелые философы пробуют рассечь узел одним взмахом, и масса по-прежнему идет к ним с надеждою и сочувствием. Для науки древних эта высокая цель принесла положительную пользу, возбуждая живой интерес к природе, но вместе с тем и положительный вред, отклоняя внимание от правильного пути, ведущего от изучения частного к объяснению целого.

Греческий ум отличается особенной силой творчества в области гипотез. Он, можно сказать, почти исчерпал все мыслимые теории для объяснения вселенной, так что наши современные гипотезы можно признать как бы непосредственным продолжением неудавшихся попыток древних. Я, конечно, не имею в виду Иделера, открывшего у Аристотеля волновую теорию света, или Швейгера, который на мифе о диоскурах строит предположение о точном знакомстве древних с обоими видами электричества, и т. д. Мне хотелось бы здесь только указать на учение пифагорейцев о движении земли и ни атомистику Демокрита. Тем не менее, и в древности уже успели убедиться, что философия неспособна оправдать возлагаемых на нее надежд, и за этим последовала двоякая реакция. Философия отвернулась от природы и стала, с одной стороны, скептицизмом, провозгласившим устами софистов невозможность познания, с другой — идеалистической философией, относившейся с презрением к изучению природы. Платон, страстный поклонник чистой математики, не хочет слышать даже о практической астрономии, заявляя: «Истинных астрономов я признаю мудрецами, но к ним причисляю не тех, которые, подобно Гезиоду и другим сходным с ним звездочетам хотят служить науке, наблюдая восход и закат светил, а людей, исследующих восемь сфер небесных и великую гармонию вселенной — единственный предмет, достойный и приличный для человеческого ума, просвещенного богами».

Однако греческий ум, полный живого интереса к естественным явлениям, не мог долго оставаться вне общения с природою. Уже в лице Аристотеля, величайшего из учеников Платона, греки вернулись к ней с обновленными силами — правда, все еще со старой манерой объяснять мир, исходя из определенных начал, но зато с бо'льшим против прежнего стремлением руководиться данными наблюдения. Аристотель олицетворяет собой величайший триумф греческой натурфилософии, но, с другой стороны, с ним и прекращается единовластие философии в области естественных наук. Его преемники проявляют мало творчества; они довольствуются развитием и изложением существующих теорий; вся натурфилософия приходит в постепенный застой и заканчивает свое существование в виде простой истолковательницы древних мыслителей. Зато в физику проникает новая наука — математика. В школах пифагорейцев и платоников, по преимуществу, последняя достигла такого развития, что математики не только отделились от философов, но и успели захватить другие области для приложения своей науки. Невзирая на протест Платона, видевшего в прикладной математике унижение чистой науки, математикою пользуется астрономия, и вскоре после Аристотеля начинается ее приложение к физическим проблемам, обозначающее собою наступление второго периода греческой физики.

ФАЛЕС МИЛЕТСКИЙ (640—550 до н. э.) — первый греческий физик, один из семи мудрецов Греции и основатель ионийской философской школы. Уже в немолодых летах он отправился в Египет для изучения египетской мудрости и умер в 550 г. от старческой слабости, присутствуя на олимпийских играх. Его известное изречение: «Начало всех вещей — вода, из воды все происходит и все возвращается к воде», по замечанию Аристотеля, вызвано, вероятно, наблюдением, что пища и семя по своей природе влажны. Льюис в своей истории философии замечает, что изречение это согласуется с теогонией Гезиода, по которой Океан и Фетида считаются родоначальниками всех богов, имеющих отношение к природе. По мнению Дрэпера («История умственного развития Европы»), подобное учение могло, всего скорее, возникнуть в Египте, где плодородие земли находится в прямой зависимости от нильских вод.

Аристотель приписывает Фалесу знание притягательной силы магнита. Другие утверждают даже, что ему было известно притяжение янтаря при трении. Этим ограничиваются наши сведения о физических познаниях Фалеса. Что касается его астрономических открытий, то никто не решит, конечно, сколько из них следует отнести на долю его учителей — египтян, сколько принадлежит лично ему и сколько его преемникам. До нас не дошло ни одного из сочинений Фалеса или его учеников, и все сведения о нем почерпнуты из позднейших источников. Фалесу при-писывают: разделение небесного свода на пять поясов; открытие наклонения эклиптики; определение видимой величины луны, которая, по его наблюдениям, составляет 1/720 целой окружности; учение о шаровидности земли и ее неподвижном положении в центре меленной. Несомненно одно, что он предсказал солнечное затмение (585 до н. э.), для чего, по всей вероятности, он воспользовался так называемым саросом, периодом затмений в 65851/2 дней, вычисленным вавилонянами на основании долголетних наблюдений.

Льюис оспаривает пребывание Фалеса в Египте и вообще сомневается в египетском источнике его знаний, но вряд ли основательно. Философия могла, пожалуй, иметь в нем своего единственного родоначальника, но невероятно, чтобы он, без всяких предшественников в математике и астрономии, один мог приобрести все те познания, ко-торые приписывает ему древность. Во всяком случае, против Льюиса говорит то обстоятельство, что Египет был открыт для чужеземцев в 670 г. Псаметихом и что в конце того же столетия в Греции как бы внезапно расцвели три новые науки — философия, астрономия и математика — в лице одного человека. Преемником Фалеса по ведению ионийской школы был АНАКСИМАНДР (610—547 до н. э.), тоже милетский уроженец. Анаксимандр считал началом всех вещей первичное вещество, качественно неопределенное и бесконечное, из коего выделяются первона-чальные противоположности тепла и холода, сухости и влажности. Из влажного начала произошла земля, и из него же развились постепенно, под влиянием тепла, растения и животные; последние были сначала рыбообразными и лишь с постепенным высыханием земли они приняли другие формы.

Второй преемник Фалеса, АНАКСИМЕН МИЛЕТСКИЙ (около 550 г. до н. э.) возвращается к качественно определенному, но зато количественно бесконечному первоначальному веществу, а именно — к воздуху. Все тела произошли из воздуха, потому что от сгущения воздух превращается в воду, а вода в землю, через разрежение же из воздуха происходит огонь. Все существа вдыхают воздух, живут им и в него, в конце концов, возвращаются. При всех разногласиях, старшие натурфилософы ионийской школы имеют между собою то общее, что они признают единое первоначальное вещество, которое превращается во все другие вещества и из которого развивается все. Эта идея развития тем интереснее, что в скором времени должно возникнуть противоположное ей учение элейской школы.

Относительно астрономических заслуг двух последних философов существует та же неопределенность, как и относительно Фалеса. Некоторые приписывают им множество открытий, очевидно, заимствованных у египтян и халдеев. Таковы: изобретение гномонов (отвесных столбов на горизонтальной плоскости, тень которых служит для определения полудня) и связанное с этим изобретение солнечных часов; построение глобусов Сна которых были начертаны астрономические круги) и географических карт. Другие, наоборот, отрицают у древних ионийцев всякое здравое понятие о физической астрономии, приписывая им представление о фигуре земли в виде диска или цилиндра, который, по Фалесу, плавает на воде, по Анаксимену, — в воздухе и окружен хрустальным небосводом, на котором звезды прикреплены наподобие золотых гвоздей.

ПИФАГОР САМОССКИЙ (582—500 до н. э.) был, по-видимому, учеником Фалеса или Анаксимандра, или, по крайней мере, знал их обоих. После долгих путешествий, преимущественно по Египту, он основал в Кротоне, у Тарентского залива, школу и философско-политический тайный союз. В этот союз не допускался никто без продолжительного и строгого испытания. Поступающий осуждался на пятилетнее молчание, и только когда его способность самоотречения бывала достаточно доказана, он мог быть введен в святилище науки и принят в общество. Невзирая на такие суровые условия, общество быстро разрасталось и приобрело политическую власть над Кротоном и многими греческими городами, чем и возбудило зависть и вражду противных партий. Пифагорейцы и их владычество были, наконец, низвергнуты после сильных смут. По мнению одних, сам Пифагор погиб в этих столкновениях; по мнению других, он бежал в Метапонт и здесь в храме муз умер добровольной голодной смертью.

Характер тайного союза был причиной того, что сохранилось мало достоверного об учении Пифагора и его школы. Все наши сведения заимствованы из позднейших источников, ненадежны, смутны и содержат много сказочных примесей. Судя по тому, что дошло до нас, учение пифагорейцев трактовало не столько первоначальное вещество, сколько распределение вещей в природе, их число и меру. Аристотель, который всегда приводит мнения предшественников, говорит, что пифагорейцы искали и думали найти аналогию всего существующего и происходящего скорее в числах, чем в огне, земле или воде; они пришли к заключению, что элементы чисел тождественны с началами вещей. Эта основная мысль заставляла их искать всюду числовые законы и распределять все согласно последним, но в то же время она побуждала их приписывать известные свойства (каковы совершенство, несовершенство, бесконечность и конечность) самим числам. Таким-то путем пришли они к тому мистическому числовому учению, которое впоследствии в соединении с астрологией продержалось до средних веков. Пифагорейцы имеют перед физикой меньше заслуг, чем этого можно было ожидать, судя по их математическому направлению; их философия была математической, но их математика находилась под слишком сильным влиянием мистического начала.

Один только физический закон неоспоримо принадлежит школе Пифагора, хотя и здесь способ открытия его искажен баснями. Проходя милю кузницы, где несколько рабочих ковали железо, Пифагор подметил, что молоты издавали гармонические тоны, именно: октаву, квинту и кварту. Войдя в кузницу, он убедился, что различие тонов зависело от различного веса молотков, именно, что самый легкий имел 1/2, следующий 2/3 и, наконец, последний 3/4 веса наиболее тяжелого молота. По возвращении домой, Пифагор подвесил четыре шнура равной толщины и к ним привязал гири одинаковых весовых отношений с молотками кузницы. Шнуры эти при ударах давали те же музыкальные интервалы, как и молоты, и Пифагор мог, таким образом, свести гармонические интервалы к числовым отношениям. Последнее, по свидетельству древних, не подлежит сомнению, так как гармонические отношения играют у пифагорейцев выдающуюся роль; но описание, конечно, неверно. Во-первых, наковальня, как и колокол, при ударах различными молотами издает постоянно один и тот же тон, во-вторых, струны издают указанные выше тоны, когда их длины, а не натягивающие их гири, находятся в указанном выше отношении. Впрочем, у других можно найти прямые указания на то, что пифагорейцы верно определили связь между гармоническими интервалами и длинами струн и тем положили научное основание для одной части акустики, именно для учения о гармонии. Пифагора даже упрекают в том, что он признавал созвучиями только октаву, квинту и кварту, отвергнув столь приятно звучащую терцию, вследствие большей сложности ее числового отношения. Первая рукопись из среды самих пифагорейцев принадлежит Филолаю, современнику Сократа (470—399). К сожалению, от нее уцелели лишь отрывки, подлинность которых притом довольно сомнительна. Из этих отрывков можно, тем не менее, составить себе довольно ясное представление о системе мира пифагорейцев. Они первые учили (если не принимать в расчет притязаний представителей ионийской школы), что земля шарообразна, «но не на основании математического убеждении, а на основании требований геометрической гармонии; доискиваясь совершенства в творении, они и земле придали наиболее совершенную форму». В центре вселенной пифагорейцы поместили чистейшее из всех веществ — огонь, а вокруг этого центрального пламени заставили вращаться на гармонических расстояниях противоземлю, луну, солнце, Меркурия, Венеру, Марса, Юпитера, Сатурна и сферу неподвижных звезд. Так как обитаемая половина земли была постоянно отвращена от центрального огня и противоземли, то последние оставались невидимыми для людей; солнце же и луна отражали им образ центрального пламени. По примеру Аристотеля, пифагорейцев обвиняли в том, что они придумали противоземлю для пополнения мистического числа десяти мировых сфер. Пешель («История географии») обращает внимание на то, что вследствие преломления лучей сияющее солнце и затемненная луна могут, по-видимому, наблюдаться стоящими друг про-тив друга (при так называемых горизонтальных затмениях), причем затмение луны не может быть объяснено без знания рефракции, и полагает, что пифагорейцы прибегли к центральному пламени и противоземле для объяснения затмений. Одновременно с Филолаем пифагореец Гикет из Сиракуз пропагандировал ту же систему вселенной. На счет воззрений Платона спорили много, но без надежных результатов. Один из учеников его Гераклид Понтский и пифагореец Экфант снова признали землю центром вселенной и стали объяснять вращение сферы неподвижных звезд движением земли вокруг своей оси. Гелиоцентрическая система в собственном смысле слова установлена впервые только Аристархом.

Третья из древнегреческих философских школ — элейская, начинающаяся с КСЕНОФАНА (569—477) и достигшая высшего развития при Пармениде (V век до н. э.), направлена против ионийского учения о развитии; она принимает в природе единое неизменно сущее и считает всякое возникновение и множественность призраком. Для нас элейцы заслуживают внимания по своему влиянию на последующих, так называемых младших натурфилософов, принимавших, в отличие от ионийской школы, неизменяемость первоначального вещества, а в отличие от элейской — множественность элементов его.

Первым из этих младших натурфилософов считается АНАКСАГОР (500—428 до н. э.) из Клазомен в Лидии. Любовь к науке рано заставила его покинуть родину для Афин, где он весь отдался изучению философии, причем до такой степени пренебрег имущественными своими интересами, что имел полное право сказать: «Я обязан философии своим материальным разорением, но зато душевным благополучием». К числу его учеников принадлежали знаменитейшие люди Греции — Перикл, Еврипид, Сократ. Это, быть может, и вооружило против него завистников, которые обвинили его в безбожии и приговорили к смерти. Периклу стоило большого труда добиться, чтобы смертная казнь была заменена Анаксагору ссылкой. Философ прожил до самой кончины в Лампсаке, утешая себя мыслью: «Не я лишился афинян, а афиняне лишились меня». Лампсакийцы поставили в честь его памятник с громкой надписью: «Здесь покоится Анаксагор, который достиг крайнего предела истины, познав устройство вселенной».

От главного сочинения Анаксагора: «О природе» до нас дошло лишь несколько отрывков. Он не признает превращения вещества при видоизменении предметов и объясняет эти видоизменения соединением и разъединением мельчайших, невидимых глазу, частиц материи. «Греки ошибочно предполагают, будто что-либо начинается или прекращается; ничто не возникает вновь и не уничтожается; все сводится к сочетанию или разъединению вещей, существовавших от века. Вернее было бы признать возникновение сочетанием, а прекращение разъединением». Мельчайших, невидимых глазу частиц (, семенами называет их Анаксагор,  называет их позднее Аристотель) существует бесконечное множество, и все они — непреходящие и неизменные первоначальные вещества, отличающиеся друг от друга по форме, цвету и вкусу. Всякое вещество состоит из особых однородных между собой начал — огня, золота, крови и т. д. Вначале элементы эти были беспорядочно перемешаны; вселенная возникла после того» как No, т. е. дух, разум, распределил и соединил между собой незримо малые частицы. Место No в природе темно: это — движущее начало, сила, в противоположность материи. При этом Анаксагор, однако, принимает, что простые движения могут быть выполнены материей самостоятельно; поэтому Платон и Аристотель обвиняют Анаксагора в том, что он призывает No на выручку, когда другие объяснения не приводят его к цели. Одно замечание в платиновом «Федоне», которое он влагает в уста Сократу, настолько характерно, что мы приведем его здесь: «Я слушал человека, читающего книгу, которая, по его словам, была написана Анаксагором. Когда он читал, что разум всем управляет и все созидает, я был весьма утешен этим объяснением и был рад признать разум причиною всего. Так думал я и готовился приветствовать в Анаксагоре учителя, который объяснит мне смысл явлений; научит, во-первых, плоска ли или шаровидна земля, и докажет, почему это так, указав цель, с точки зрения которой всего лучше, чтобы земля имела данную форму. Если же он скажет, что она лежит в центре, то он и докажет, что действительно это положение всего целесообразнее. В таком случае мне не придется дальше искать никакой другой причины. Однако, друг мой, мне пришлось расстаться с этою отрадною надеждой после того, как дальнейшее чтение открыло мне, что Анаксагор не делает никакого употребления из разума, не указывает истинных причин для распределения отдельных явлений в строгом порядке, а напротив того, признает воздух, эфир, воду и много других неподходящих вещей причиной всех вещей».

Весьма интересны и до сих пор не разъяснены с точки зрения их происхождения воззрения Анаксагора на строение мира. В центре вселенной, по его мнению, покоится земля; солнце и звезды — раскаленные каменные массы, которые удерживаются от падения только вращением небосвода. Солнце гораздо больше всего Пелопоннеса, да и луна настолько велика, что на ней умещаются горы и долины; свет свой она получает от солнца. Обманчивость наших чувств была уже известна элейцам. Анаксагор приписывает цвета тел только нашему ощущению, и, чтобы выразить это как можно резче, он провозглашает парадокс: «снег черен».

ЭМПЕДОКЛ ИЗ АГРИГЕНТА (492—432 до н. э.), молодой современник Анаксагора, разделяет отчасти взгляды последнего. В книге «О природе» он говорит: «Безумцы полагают, что может возникнуть что-либо никогда не бывшее или погибнуть, исчезнуть без следа что-либо существующее. Я постараюсь открыть вам истину. В природе нет возникновения того, что может умереть; нет полного уничтожения; ничего, кроме смешения и разъединения сочетанного. Только невежды называют это рождением и смертью». В основу этих изменений Эмпедокл we кладет, однако, подобно Анаксагору, бесконечного множества первичных веществ, а лишь четыре стихии или «корня»: землю, воду, воздух, огонь. Стихии эти неизменны и не способны ни возникать одна из другой, ни переходить друг в друга. Из их-то смешения и разъединения происходит все. Движение стихий обусловливается двумя противоположными силами: любовью и враждой. «То все стремится к слиянию воедино силой любви, то единое расторгается непримиримой враждой». В этих соединяющих и разъединяющих влияниях любви и вражды некоторые были склонны видеть прообраз понятия о центростремительной и центробежной силе или, по крайней мере, соединить эту теорию с аристотелевским представлением о легкости и тяжести тел. Однако, и то и другое неосновательно. На самом деле, Эмпедокл только потому разделил надвое единую вседвижущую силу Анаксагора, что ему казалось невозможным объяснить действием одной и той же силы два совершенно противоположных движения.

Чувственные восприятия Эмпедокл объяснял существованием тончайших истечении из тел и существованием в органах чувств скважин, воспринимающих те или другие эманации, смотря по своей форме. От светящихся тел направляются истечения к глазу, а из глаза исходят истечения по направлению к телам. От встречи обоих истечении возникает изображение предметов. Звуки возникают вследствие проникновения истечений в трубообразный слуховой проход, запахи и вкусы — вследствие проникновения мельчайших частиц в соответственные органы.

О жизни Эмпедокла известно мало определенного. На основании позднейших источников рассказывают, будто он увлекался ролью чудотворца и пророка, любил расхаживать в одежде жреца: он появлялся в золотом поясе и дельфийской короне, окруженный многочисленной толпой слушателей. Гораций говорит: «Эмпедокл хладнокровно бросился в пылающее жерло Этны, чтобы прослыть божеством, существом бессмертным». Но легенда прибавляет, что гора извергла назад железные сандалии, показав этим, что исчезло мнимое божество.

ДЕМОКРИТ АБДЕРСКИЙ (460—370 или 360 до н. э.) и его старый друг и учитель Лейкипп обыкновенно упоминаются вместе. Лейкипп, как уверяют, еще в 500 г. создал атомистическую теорию мира, которую окончательно разработал Демокрит. Согласно этому учению, вселенная состоит из пустого пространства и бесконечного множества неделимых мельчайших частиц — атомов, отличающихся не качественно (как у Анаксагора), а лишь по своему очертанию, положению и распределению. Тела возникают и исчезают лишь путем сочетания и разъединения атомов, так как из ничего не может произойти ничего, и ничто существующее не может исчезнуть. Движение атомов обусло-вливается не влиянием какой-либо внешней, независимой от них, силы, а действием силы, присущей им самим от века. А именно все атомы находятся в состоянии постоянного падения в бесконечном пространстве; при этом движении крупные атомы падают быстрее мелких, наталкиваются на них и производят боковые движения, или вихри, при посредстве которых атомы сплачиваются в тела. Эти вихри лежат в основе образования вселенной. Что касается спорного вопроса о пустоте пространства, то Демокрит (по словам Аристотеля) приводит в его пользу следующие доказательства: возможность движения в пространстве; возможность разрежения и сгущения тел; рост тел, происходящий благодаря проникновению пищи в скважины тела, и, наконец, странным образом, неправильное наблюдение, будто стакан, наполненный золой, вмещает в себе воды меньше объема, незанятого золою.

В вопросе о чувственных восприятиях Демокрит разделяет взгляд Эмледокла. Только по поводу зрения он еще резче восстает против господствовавшего тогда учения о лучах, исходящих из глаза и как бы ощупывающих предмет. Демокрит говорит определенно, что зрение обусловливается падением ни поверхность глаза мелких атомов, исходящих от светящегося предмета; он полагает, что предметы дают постоянно изображения (), применяющиеся к окружающему воздуху и проникающие в душу через поры органов чувств. Теория истечения света пользовалась этой мыслью до новейшего времени для объяснения обращения изображений при зеркальном отражении.

Демокрит употребил свое значительное состояние на продолжительные путешествии по Египту и Азии, так что он имел право говорить о себе: «Среди своих современников я объездил наибольшее число стран, исследовал отдаленнейшие явления, видел обширнейшие пространства неба и земли, слышал наибольшее число ученых, а в сочета-нии линии и в относящихся к тому доказательствах меня не превзошел никто, даже египетские землемеры, с которыми я в течение пяти лет имел постоянное общение на чужбине». После этих путешествий Демокрит, удалившись от всяких дел, жил до самой смерти в своем родном городе. От многочисленных сочинений его до нас дошли лишь не-значительные отрывки.