Сын рыбака, Михаил Васильевич Ломоносов

I. Дом родительский

Из сочинений Ломоносова

Ода

Преложение псалма 14

Господи, кто обитает В светлом доме выше звезд? Кто с тобою населяет Верьх священный горних мест?

Тот, кто ходит непорочно, Правду завсегда хранит И нелестным сердцем точно, Как языком говорит.

Кто устами льстить не знает, Ближним не наносит бед, Хитрых сетей не сплетает, Чтобы в них увяз сосед.

Презирает всех лукавых, Хвалит Вышнего рабов И пред ним душею правых, Держится присяжных слов.

В лихву дать сребро стыдится, Мзды с невинных не берет. Кто так жить на свете тщится, Тот вовеки не падет.

В Архангельской губернии есть город Холмогоры. Не в дальнем расстоянии от него лежит Куростровская волость.

Около 1711 года у одной из красивейших изб этой волости сидел крестьянин средних лет. Он с любовью смотрел на ребенка, которого покачивал на коленях своих; и точно, ребенок был красавчик, темно-русые волосы кудрились вокруг беленького, румяного и полного личика; карие глаза его сверкали понятливостию и умом.

За избой, на самом берегу Северной Двины были развешены для просушки сети; две опрокинутые лодки, или чайки, как их называют тамошние рыбаки, лежали на чистом песке; мережи и сетки различных видов и размеров были расставлены в порядке. По этим подробностям легко можно догадаться, что хозяин этой избы занимался рыбной ловлей.

Из окна, под которым сидел рыбак, глядела на него с улыбкой крестьянка красивой и чрезвычайно приятной наружности.

— Смотри, хозяйка, — сказал рыбак жене своей, подняв ребенка, который протягивал пухленькие ручонки к матери, — смотри, какой у нас Миша будет молодец!

Мать молча обняла и поцаловала малютку.

— Он будет славный рыбак! — продолжал отец, — я его смолоду приучу к волнам и ветру; смолоду приучу его править парусами или веслом; поверь, жена, он будет у нас первый рыбак во всей волости!

— Кто знает, Василий! — отвечала жена вздохнув, — мы все под Богом! К чему его Господь поведет, тем ему и быть.

— Да чем же ему и быть, как не рыбаком? Я сам, отец мой, дед и прадед, все были рыбаки, и — слава тебе Господи! — нужды не знали, да и не знаем, — сказал Василий.

— Оно так, возразила жена, — да все-таки, это ремесло неверное…

— Полно, жена!

— Послушай, Василий, — ласково сказала ему жена, — пусть будет наш Миша и рыбаком, да почету ему большого никогда не будет, если мы его ничему не научим… Надо его выучить грамоте…

— Что же ему, дьячком, что ли, быть?

— Не то ты говоришь, Василий; вот хоть бы, примером сказать, ты сам: мужик умный, работящий, зажиточный, а ведь не выбрали же тебя ни в старосты, ни в сотские; а все потому, что грамоте не знаешь.

— Больше почету, больше хлопот! — отвечал Василий. — Ну, да уж ладно, вы бабы только за почетом гонитесь; вам хоть нечего есть, да была бы честь… грамоте-то мы выучим Мишу, однако все-таки он будет рыбаком!

И с последними словами, которые Василий произнес твердо, он встал, передал сына жене, и отправился осматривать сети.

Человек предполагает, а Бог располагает… Твердо было намерение Василия, но он забывал, что есть высшая воля, премудрая и обширная, управляющая не только всем миром вообще, но и судьбою каждой былинки этого мира!..

Время течет скоро, годы идут за годами. Миша не обманул надежд отца — он рос молодцом и умницей. Когда ему минуло семь лет, Василий, отец его, пошел к дьячку с поклоном, и попросил взять Мишу в науку для обучение грамоте.

Прошло еще три года, и Мише более нечему было учиться у дьячка: ученик был также учен, как и учитель.

Около того времени у избы Василья была особенная суматоха. Жена его укладывала в корзину разную провизию. Батраки, т. е. работники, спускали лодки на воду, укладывали сети; сам Василий ходил от одного к другому, поощряя всех словом и делом.

Рыбаки собирались на промысл.

Когда все было приготовлено, Василий отыскал Мишу, который сидел в углу, и в десятый, может быть, раз перечитывал старинную славянскую церковную книгу. Рыбак взял сына за руку, подвел его к жене, и сказал:

— Ну, жена, благослови-ка Мишу, он подрос, и теперь, кажись, ему пора в работу.

— Куда его в работу, — отвечала мать, несколько встревоженная, — ведь он еще слишком молод; дай срок — подрастет, тогда с Богом!..

Ее тревожила мысль об опасностях, которым любезный ее Мишенька будет подвергаться.

— Что за молод? — возразил отец. — Ведь ему минуло уже десять лет; нет! как хочешь, жена, а ему пора за работу, а то, что он без дела шатается…

— Не грех ли тебе это говорить? Сидит ли наш Миша без дела? Разве не выучился он грамоте у приходского дьячка, так, что читает теперь лучше учителя своего? Ведь он почти наизусть знает все книги, которые ему попадались в руки…

— Да какой прок в книгах? — отвечал, несколько рассердившись, Василий. — Выучился по складам разбирать, писать, да считать, и слава Богу! будет с него! К чему ему вся эта премудрость? Я уж тебе не раз говорил, что ему не дьячком же быть? По-моему бы, поменьше читал, да принялся бы за дело… Как хочешь, жена, а мы едем теперь на промысл к Белому морю, и я возьму Мишу с собой, а не то, пожалуй, он совсем избалуется без дела!

— Помилуй, кормилец, — вскричала испуганная мать. — Ты возьмешь его с собой к Белому морю? Как же это можно тащить в такую даль ребенка… да он, бедняжка, и не снесет, захворает… Родимый ты мой, ведь Мишенька у нас один сын, а ты уморить его хочешь!

— Полно, жена, Миша у нас, слава Богу, силен и здоров; что ему сделается? Притом же надо когда-нибудь начать, так лучше рано, нежели поздно!

Жена хотела еще что-то сказать, но Василий был тверд в своем намерении, и не дав ей выговорить слова, проговорил:

— Он поедет, и дело с концом!

Бедная мать знала, что когда муж ее что-нибудь захочет, то уж не собьешь его, а потому замолчала и со слезами на глазах смотрела на Мишу.

Наконец настала минута разлуки… крепко обнимала мать любезного сынка своего… ей казалось, что она никогда более с ним не увидится… мальчик утешал ее…

— Не плачь, родимая, говорил он, утирая слезы матери, я ведь недолго буду; мы с тятей много — много рыбы наловим… привезем к тебе, и ты сваришь нам уху! А ведь ты на это мастерица!.. Ну, полно же плакать!

А мать все крепче и крепче прижимала его к сердцу своему, потом благословила, сотворила над ним молитву, еще раз поцаловала и посадила в лодку…

Рыбаки отплыли…

Долго стояла опечаленная мать на берегу и, смотря вслед за отплывавшими, горько плакала… Быстро летела лодка на широких парусах, оставляя по себе полосу, медленно сглаживавшуюся… белый парус виднелся еще вдали, но и тот вскоре исчез…

Только тогда мать Миши воротилась домой…

Лодка быстро неслась. Василий сам правил парусом. Миша сидел задумчив на одном краю лодки — он думал об матери, с которою только что расстался. Наконец Василий прервал молчание, и обратившись к сыну, сказал:

— Что загрустился, Миша? Полно, ведь мы едем только на недельку, много на две; так чего ж тут?.. Будь же повеселей, а то, право, смотришь такой бабой!

Миша поднял голову, улыбнулся отцу и тогда только стал осматриваться. Прежде всего, взор его обратился в ту сторону, откуда они уехали; он надеялся еще увидеть мать свою… но нет! Земля исчезла уже у них из виду, только вдали виднелась синяя полоса…

— Ах, тятя! — вскричал наконец Миша как бы невольно. — Ах, как прекрасно!

— Что прекрасно? — спросил отец.

— А вот облака вокруг заходящего солнышка! Эк горит, глядеть больно! Посмотри, вон то облачко какое сизенькое, там другое красненькое, а вот поближе к солнцу, там словно жар горит!

— Эка невидаль какая! — сказал один из батраков. — Да где же ты тут видишь сизенькое да красненькое? По-моему, так книзу все желто, а кверху сине!

Миша, нахмурив брови, посмотрел на него; но неудовольствие его было непродолжительно, красота природы вскоре опять овладела всем вниманием его:

— А тут — гляди, гляди, тятя! какими яркими, светлыми звездочками отсвечивается в волнах ясное солнышко… Ах! как все это прекрасно Господом создано!..

— Вишь, — сказал смеясь отец. — Тотчас видно, что разных книжек начитался; вестимо, что все хорошо создано, да чего ж ты рот разинул, будто в первый раз все это видишь? Чего ты беспрестанно ах да ах!

Хотя Михайло был еще очень молод, но Господь даровал ему особенный ум; ему самим Небом была уже назначена дорога, по которой он должен был идти, а потому ему больно было слышать слова отца. Он радовался от души, потому что душа его создана была к тому, чтобы понимать и любить все прекрасное в природе, а отец, родной отец его, говорил, что он книжек начитался! Он восхищался величием Всевышнего, проявлявшимся в деяниях Его, а его не понимали, над ним даже смеялись! Это оскорбило Мишу, и он решился любоваться природой молча, чтобы не слышать грубых замечаний.

Но тогда насмешки удвоились. Работники отца его никак не могли постигнуть, зачем он иногда по целым часам засматривался на небо, на воду или любовался деревом, кустарником, даже листочком. Если бы Василий знал, как горьки были Мише эти насмешки, то, верно, запретил бы их.

Рыбаки наши после нескольких дней довольно успешной рыбной ловли остановились переночевать на маленьком островке, потому что Василий, как человек опытный и бывалый, предсказывал сильную бурю. В недальнем расстоянии от берега, под защитой частого кустарника, был раскинут шалаш: там рыбаки наши развели огонь, поужинали и улеглись спать.

Несмотря на все признаки приближавшейся бури, здоровые и усталые работники вскоре захрапели… один Миша не мог уснуть…

Он слышал вой ветра, слышал далекие раскаты грома; сердце его сжималось невольным страхом, но несмотря на то, он не мог преодолеть желания поближе посмотреть на картину страшной бури. Он не вытерпел, потихоньку встал и вышел на чистый воздух…

Невозможно описать, что чувствовал Миша, когда взглянул на море, по которому пенились громадные волны, которые, далеко набежав на берег, расстилались широкою, черною пеленою или, ударяясь о камни береговые, рассыпались в мелкие брызги!.. Как радовался он, когда вдруг светлая молния, вылетавшая из черных туч, на минуту освещала море… ему приятны был свист, вой ветра и страшные раскаты грома!.. Во всем этом ему виделось и слышалось что-то особенное, необыкновенное, чего он своим необразованным умом не понимал, но что чувствовал всею душою…

Невольно преклонил он колена пред величием и всемогуществом Того, Кому и молния и гром повиновались… и сотворил тихую молитву!

Таков был десятилетний Михаил Ломоносов — сын простого рыбака!

Наловив множество всякой рыбы, Василий стал думать о возвращении домой. Михайло был вне себя от радости при мысли о свидании с любимой матерью; он впервые разлучился с нею, и две недели разлуки казались ему вечностью… но увы! радость его была непродолжительна… дома ожидало его горе и тоска… он застал добрую мать свою в сильной горячке!

Во-первых, большая помощь и не могла быть подана больной; а во-вторых, состояние ее было так опасно, что никакая человеческая сила не могла уже спасти ее!..

Прошло девять тяжких, горестных дней. На десятый больная простилась с мужем, благословила милого сына, и душа ее отлетела в другой, лучший мир!

Михайло был неутешен.

Он просиживал целые дни на могиле родимой, украшенной простым черным деревянным крестом, с белою надписью; там он горько плакал, забывая обед, ужин, даже любимые книги свои. Наконец Василий, также крепко горевавший о потере жены, заметив, что Миша худеет и хворает, запретил ему ходить на могилу.

Михайло, как добрый сын, повиновался, но чтобы рассеяться, ревностнее принялся за учение, которое состояло в том, что он беспрестанно перечитывал церковные книги. Отец только пожимал плечами, но так как после смерти жены он еще крепче полюбил Мишу, то ему трудно было отнять от него книги.

Однажды один богатый холмогорский житель, Христофор Дудин, случайно проходя мимо избы Василия, заметил Мишу, прилежно перебиравшего книгу. Так как уменье читать считалось в то время большою редкостию, то Дудин подошел к мальчику, заставил его прочесть несколько строк и, услышав, как Миша бойко прочел указанное, с изумлением погладил его по голове.

— Ай да молодец! — сказал Дудин. — Продолжай, голубчик, читай больше, и ум твой просветится!

— Ах, — отвечал Миша, — и рад бы читать, да нечего!

— Постой же, коли в тебе такое желание, то завтра я пришлю тебе в подарок пару книжонок. У меня их много!

Миша так обрадовался, что чуть не бросился в ноги благодетелю своему. Во всю следующую ночь он не мог сомкнуть глаз; ему все мерещились новые книги, которые обещал ему Дудин. Наступило утро; Миша ждет не дождется книг, но — о радость! — вот явился посланный Дудина.

— Где Михайло Ломоносов? — спросил он.

— Здесь! — отвечал мальчик и чуть не бросился на посланного, у которого под мышкой было что-то завернутое в бумагу.

— Вот тебе книги от Христофора Игнатьевича Дудина…

Как дрожали руки Миши, когда он развертывал бумагу!.. но вот перед ним открылись две тощие книжонки, напечатанные некрасивыми буквами на серой, толстой, грубой бумаге; наружность этих книжек была такова, что в нынешнее время отбила бы у всякого охоту, не только прочесть, но и взять их в руки. Несмотря на то, они показались Мише роскошнейшим изданием!

Дрожащими от радости руками он раскрыл книги — одна из них была грамматика, другая арифметика.

С удивительным прилежанием принялся Михайло за учение этих двух наук, казавшихся ему верхом познаний человеческих; но чем более он учился и читал, чем более обдумывал прочитанное, чем более развивался природный ум его, тем неудовлетворительнее были для него краткие и весьма плохие объяснения, находившиеся в этих книгах, и страсть его к учению со дня на день возрастала. В предисловии к грамматике и в самом объяснении правил ее, Михайло встречал частые ссылки на латинский язык. Он никогда не слыхивал об этом языке, а потому при первом случае попросил объяснений у бывшего учителя своего, дьячка.

— Латинский язык, сиречь латынь, — толковал дьячок, — есть такой язык, которым во время оно говорил народ, прозывавшийся римлянами. Теперь же говорят сим наречием единые ученые люди, и всякие книги на оном языке есть.

— Всякие книги? — спросил Михайло.

— Всякие, и все хорошие, — отвечал с важностью дьячок.

— А вы, Сидор Панкратьич, знаете говорить по-латыни?

— Маленько знал, да и то позабыл.

— А трудно ему выучиться? — спросил опять Миша.

— Великих затруднений стоит. Притом же оному наречию обучают только в Москве белокаменной, Киеве святом, да в Питербурхе немецком!

— А трудно туда попасть? — с грустию произнес Миша.

— Далеко кулику до Петрова дни, — заметил очень неутешительно Сидор Панкратьич.

II. Северное сияние

Вечернее размышление о Божием величестве

Лице свое скрывает день: Поля покрыла мрачна ночь; Взошла на горы чорна тень; Лучи от нас склонились прочь; Открылась бездна, звезд полна; Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах, Как мала искра в вечном льде, Как в сильном вихре тонкий прах, В свирепом как перо огне, Так я, в сей бездне углублен! Теряюсь, мысльми утомлен!

Уста премудрых нам гласят: Там разных множество светов; Несчетны солнца там горят, Народы там и круг веков; Для общей славы божества Там равна сила естества.

Но где ж, Натура, твой закон? С полночных стран встает заря! Не солнце ль ставит там свой трон? Не льдисты ль мечут огнь моря? Се хладный пламень нас покрыл! Се в нощь на землю день вступил!

Михаилу минуло пятнадцать лет. Ни время, ни занятия, ничто не могло заглушить в нем двух мыслей, вполне овладевших им. Мысли эти были: Москва и латинский язык! Ему опротивело ремесло рыбака… он был рожден не для телесного, а для умственного труда, следовательно, в кругу своих, между рыбаками, он жил как бы в пустыне… никто не понимал, никто не мог понять его, а потому он прослыл между своими большим лентяем.

Грустно было бедняку, но ему стало еще грустнее, он сделался еще несчастнее, когда узнал, что отец намерен опять жениться, и что выбрал уже себе в жены девушку, которая по всей деревне слыла глупою, злою и бранчивою.

Василий женился. Горько было Мише называть матерью другую женщину после той, которая дала ему жизнь и которая так нежно любила его, но он должен был покориться из уважения к отцу.

Первый год женитьбы Василия прошел довольно спокойно, но на второй жена взяла над ними такую власть, что он сделался почти рабом ее. Но еще более и чаще нападала она на бедного Мишу.

— Что ты смотришь сквозь пальцы на этого большого болвана, — говорила она Василию. — Смотри, как он вырос, а все за книжками сидит, да листы перевертывает, да время понапрасну убивает! Кабы он поменьше за азами сидел, да занялся бы делом, так тебе полегче было б; кто ж тебе и помощник, как не родной сын!

— Она ведь правду говорит, — говаривал отец Михайлу. — Что ты все за книгами сидишь?.. ведь это просто безделье; брось их, голубчик…

— Ну уж глуп ты, Василий, — сердито кричала жена. — Упрашивает еще! А по-моему, так поколотил бы его, да книги в огонь побросал!

Михайло невольно схватил драгоценные книги свои и крепко прижал их к себе.

Мачеха ворча ушла из избы. Василий молчал.

Чем более страдал Михайло от бранчивой, сердитой мачехи, тем драгоценнее были для него те минуты, когда он оставался один с любезными книгами своими, тем более усиливалось желание его учиться. Давно уже собирался он просить отца, чтобы отпустил его в Москву, но не решался… Теперь же минута казалась ему удобною… он был один с отцом…

Опустив голову, Михайло тихо подошел к отцу, встал пред ним на колени, поклонился в ноги, и дрожащим голосом, со слезами на глазах сказал:

— Родимый! Выслушай прошение мое, а потом реши, быть мне счастливым или нет?..

— Что ты, Миша? не провинился ли в чем? — спросил с беспокойством отец.

— Может и провинился, что задумал такую вещь… но что делать? Надо же наконец сказать тебе всю правду…

— Что ж тебе надобно?

— Батюшка, благослови, да отпусти в Москву на ученье!.. — произнес Михайло с усилием.

— Что ты! — вскричал отец, всплеснув руками. — Вишь еще что задумал!.. В Москву, и зачем? На ученье!.. В такую даль и за делом пустым и ненужным! Поди, поди, Бог с тобой! Я и слышать не хочу!

Михайло все еще стоял на коленях перед отцом и, простирая к нему руки, продолжал умоляющим голосом:

— Родимый, охота пуще неволи! Я буду учиться по дням и по ночам, пойму мудрость науки и, может быть, со временем…

— Что со временем? Поймешь мудрость, науки, а что в том проку? Полно вздор молоть, Мишка, не в свои сани не садись! Ступай-ка лучше чинить сети; весной мы опять поедем на наш промысл, который вернее и лучше всяких книжных наук!

— Воля твоя, батюшка! А мне опротивел твой промысл, и только учение…

— Негодный! — вскричал, с гневом вскочив, отец. — Ты смеешь говорить, что мой промысл тебе опротивел? Промысл, с помощию которого я нажил себе, благодаря Создателю, порядочный кусок хлеба, промысл, которым занимался дед и прадед твой! А ты, мальчишка, молокосос, смеешь говорить, что он тебе опротивел! Да как у тебя язык повернулся, чтобы это вымолвить!.. А все глупые книжки виноваты; я ж их приберу к рукам; смотри, выкинь дурь из головы и примись за дело, а не то ведь и в самом деле…

Тут он погрозил ему кулаком.

Что оставалось бедному Михаилу? Молчать и страдать! Против воли и власти отца идти нельзя. Ручьями полились слезы из глаз его, тяжелая грусть-тоска запала в сердце, пропала вся надежда!.. В избе бедному Михайлу стало душно, он вышел на чистый воздух.

Мороз был сильный. Снег хрустел под ногами молодого крестьянина, который, не чувствуя холода и на минуту забыв горе свое, смотрел как серебряная луна бросала по белому снегу нежный свет… он любовался легонькими облачками, которые то перерезывали, то совсем закрывали луну… белая степь простиралась в бесконечность, сливаясь с темно-синим сводом небесным…

Долго и в задумчивости смотрел Михайло на дивную картину северной, зимней природы… вдруг на горизонте появилась слабая полоса света, которая быстро распространялась по темному своду, становясь на горизонте все ярче и светлее… вскоре свет огромным полукружием обхватил всю северную часть неба… померкли бледные звезды в мрачной и холодной бездне неба… потускнела даже луна… вся природа покрылась ярким розовым светом…

Это было северное сияние!

Молча и с благоговением смотрел Михайло на это чудо севера. Все вокруг него было тихо… и только когда яркие лучи света стали мало-помалу бледнеть и наконец совсем угасли, он вспомнил о том, что дома его, может быть, опять ждут выговоры и брань!.. Тихими шагами и задумчиво пошел он домой.

Воротившись в избу, он увидел, что отец и мачеха его уже отужинали. Василий сердито посмотрел на сына, а по лицу мачехи видно было, что в отсутствие Михайлы она успела многое наговорить на него.

— Где ты опять шатался? — сердито спросил Василий.

— Изволит прогуливаться! — подхватила мачеха. — Вишь, барин какой! мало ему стало бродить целый день, так он и ночью нивесть где таскается; домой приходит только тогда, когда проголодается, да и то не в пору!.. Ну, Василий, послушайся ты слов моих, проучи лентяя, а то от него проку не будет!.. Сам после наплачешься!

— Полно тебе браниться! — с неудовольствием отвечал Михайло, выведенный из терпения. — По твоим словам, право, подумать можно, что я разбойник какой-нибудь!.. Ну прозевал, так не давай мне есть, я и так спать пойду!

— Ах ты бродяга! — вскричала с гневом мачеха и тяжеловесною рукою ударила Михайлу по лицу. — Еще разговаривать смеешь!

Кровь бросилась юноше в голову; сердце его сильно забилось, кулаки сжались… но он удержался, вспомнив, что она жена отца, которого он любил и уважал.

— Батюшка! — произнес Михайло тихим, дрожащим голосом, обратившись к Василию. — Если я виноват, накажи ты меня, но не вели ей безвинно обижать меня.

— Безвинно! — вскричала злая баба, и стала осыпать Михайлу оскорбительнейшими ругательствами. — Безвинно! дай же я тебе еще прибавлю! и сжав кулаки она опять хотела броситься на него, но муж удержал ее. Отцовское сердце заговорило в нем.

— Стой, баба! — вскричал он ей строгим голосом. — Не тронь! Если Мишка провинился, то мне наказывать его, а не тебе… ты ему не родная; а коли он невинен, так мне же следует защищать его — а потому я приказываю тебе не обижать его.

— Ты мне приказываешь! — кричала баба, уперев кулаки в бока. — Что ты мне за начальник? Да я тебя слушаться не стану и изобью этого мальчишку…

— Молчать! — вскричал Василий громовым голосом и сильно ударил кулаком по столу, так что неубранная еще посуда запрыгала на нем.

Мачеха прикусила губы, бросила на Михайлу злобный, ядовитый взгляд и ушла, проворчав:

— Уж я тебе отплачу! Погоди ты у меня!..

Но не суждено ей было более мучить его…

Все спали, один Михайло не мог сомкнуть глаз и горько плакал. Он вспоминал о родной матери своей. Обиды, причиняемые ему каждый день мачехой, более и более огорчали его, но тягостнее всего была для него та мысль, что он должен будет заглушить в душе своей страсть к учению, к познанию чудес природы, чтобы продолжать промысл отца!..

Он был близок к отчаянию, когда вдруг в голову его запала мысль бежать из дому родительского… Но как? Кто укажет ему дорогу? В состоянии ли он будет идти пешком, в холодную зиму? А где найти товарищей, которые бы знали дорогу в Москву?.. Тогда Михайло вспомнил о московских торговцах, приезжавших к отцу его за покупкой рыбы. Утром того дня они уехали и не могли еще далеко уйти, так что ему возможно было догнать их… но тут он опять вспомнил об отце… горько было ему оставить его, и оставить как преступнику, без его согласия, без его благословения… только мысль возвратиться со временем с честью в дом родителя, утешить старость его успехами своими в науках помогла ему перенесть тяжкую разлуку.

Он решился… тихонько слез с полатей, босиком пробрался к тому месту, где спал отец… Михайло весь дрожал, как в лихорадке… его бросало то в жар, то в холод… наконец, он легонько приложился к руке отца и встал как бы под благословение… усердно помолился иконам, пред которыми в углу теплилась лампада, и пошел к двери… дрожащею рукою снял крючок и хотел уже переступить за порог — как вдруг любимый черный кот его выскочил из-за угла, и как бы хотел преградить ему дорогу… Михайло погладил его, бросил последний прощальный взгляд в избу, и ступил за порог… Мороз был сильный, но он не чувствовал его… он весь горел…

Собаки было залаяли, но, узнав Михайлу, притихли, лизали руки его, вертелись около него и ласками своими как бы упрашивали его воротиться домой… но молодой сын рыбака упал на колени, еще раз помолился Тому, Кто управляет жизнью и всеми действиями нашими — и не оглядываясь, побежал по дороге, по которой уехали купцы московские!..

III. Москва

Ода, выбранная из Иова, глава 38, 39, 40 и 41

О ты, что в горести напрасно На Бога ропщешь, человек! Внимай, коль в ревности ужасно Он к Иову из тучи рек! Сквозь дождь, сквозь вихрь и град блистая И гласом громы прерывая, Словами небо колебал И так его на распрю звал.

Сбери свои все силы ньше, Мужайся, стой и дай ответ. Где был ты, как я в стройном чине Прекрасный сей устроил свет; Когда я твердь земли поставил И сонм небесных сил прославил Величество и власть Мою! Яви премудрость ты свою!

Где был ты, как передо Мною Бесчисленны тьмы новых звезд, Моей возжженных вдруг рукою В обширности безмерных мест Мое величество вещали, Когда от солнца воссияли Повсюду новые лучи, Когда взошла луна в ночи?

Холодная зима на Руси, а особенно на самом севере ее, не диво; но в 1728 году она была до того жестока, что нередко путешественники отмораживали себе лица, бедные птички на лету падали мертвые, а голодные волки смело подходили даже к жилищам, и унылым воем наводили страх на жителей.

В одно светлое утро зимы 1728 года, когда солнышко, высоко поднявшееся над землею, покрыло нежно-желтым светом поляны и осыпало миллионами алмазов и искр иней, покрывавший деревья, — по дороге из Холмогор в Москву, тянулись обозы с замороженною рыбой. Несколько человек, закутанных в овчинные тулупы и в меховых рукавицах, шли возле обозов, припрыгивая, помахивая руками и изредка покрикивая на лошадей, шерсть которых была покрыта инеем как бы пухом.

У последнего воза, возле извозчика шел обозный приказчик; они о чем-то разговаривали, и почти не заметили, как к ним приблизился молодой парень, лет семнадцати, приятной наружности, высокий, стройный; он дрожал от холода, потому что был одет совсем не по дорожному; на нем был один нагольный тулуп: на голове его была старая шапка; на ногах сверх онуч надеты коты; он не был даже опоясан. Только когда он молча прошел несколько шагов возле воза, приказчик заметил парня.

— Что, брат, тебе надо? — спросил он его.

— Мне? ничего, — отвечал робко молодой человек.

— Как ничего! Да куда ты идешь?

— В Москву.

— В Москву? — протяжно и с изумлением повторил приказчик, осматривая парня с ног до головы. — Далеконько, брат! Притом же ты по-летнему одет. Откуда ты?

— Из Холмогор. Вы, чай, и батюшку моего знаете.

— Мало ли мы кого знаем! А как зовут отца твоего?

— Васильем Ломоносовым.

— Как не знать! Кажись, теперь я и тебя припоминаю; ты помогал нам нагружать рыбу.

— Помогал.

— Ну, вишь ли, у меня память какая. Да зачем же ты идешь в Москву, и как дойдешь туда?

— Ваша милость! позвольте мне идти подле вашего обоза! Я вам буду служить дорогой, и в Москве готов работать; только позвольте идти с вами!

— В своем ли ты уме! Что тебе за надобность в Москве? Отец, что ли, послал? Только этому быть нельзя. Говори правду: зачем ты идешь в Москву?

— Да… так… хочется посмотреть на белокаменную…

— Эге, брат! так ты, видно, убежал от отца!

— Сказать правду, так убежал… только не за худым делом…

— Толкуй! Знаем мы вас! Без отцовского позволения на добрые дела не ходят. Вижу, брат, я, что ты малый шалун. Воротись-ка добром к отцу, а не то я тебя…

— Ваша милость!.. не гоните меня! право, я заслужу вам.

— Пошел ты! Не надо мне твоих услуг — пошел!.. — закричал грозно приказчик и хотел уже поворотить бедного мальчика назад толчками, но, заметив у него под мышкой узелок, спросил:

— А это что у тебя под мышкой?

— Это… это я взял с собою…

— Вижу, что ты это взял с собою, а попросту сказать, украл! Ну, говори: что у тебя в узелке?

— Господин купец, я не украл этого, потому что это мое добро, подаренное мне добрыми людьми.

— Ах ты деревенщина! Знаем мы, как вас дарят! Видно, из отцовского сундучка стянул!

У молодого парня выступили слезы на глазах — не мороз, а оскорбление выжало их. Он остановился и, не говоря ни слова, в недоумении глядел на приказчика, который продолжал:

— Ну? не правду ли я говорил, что ты воришка? Вишь, как оторопел!

— Оторопел от твоих слов, господин купец! Я вор! я стану обкрадывать отца!.. Господи, Боже мой!.. — С этими словами он зарыдал, и, бросив свой узелок к ногам приказчика, сказал сквозь слезы:

— На, посмотри, что я несу, и Бог с тобой! Не без добрых людей на свете: дойду и без тебя до Москвы!

Приказчик поднял узелок, осторожно развернул его и с изумлением вскрикнул:

— Что это? Книги? Да на какой прах ты несешь в Москву такую дрянь? Там, брат, не дадут гроша за это.

— Да я и не возьму за них тысячу рублей! Эти книги мне дороже всех твоих обозов… Ты смеешься? Нет, я правду говорю! Видно, они милы мне, коли я для них оставил отца и родимую сторону!..

— Чудно!.. — пробормотал приказчик. — Ну, пойдем до первого роздыха, а там увидим.

Молодой человек опять завернул книги свои в узелок и прошел несколько шагов возле приказчика в молчании. Наконец последний заговорил снова:

— Теперь я вижу, что обидел тебя; однако я все-таки не могу понять, зачем ты идешь в Москву?

В глазах юноши стало светло, хоть и не весело.

— Не знаю и сам, — отвечал он, — что со мной станется в Москве; но мне тошно стало жить в нашей нелюдной стороне, где не с кем поговорить, как бы мне хотелось, и не у кого спросить, о чем бы подумалось. По этим книгам которые видела ваша милость, выучился я грамоте, да арифметике; хочется знать еще больше, а от кого и как узнаешь? Вот я и решился идти в Москву: там, говорят, много людей ученых, и есть училища для всякого, кто вздумает учиться. Заговаривал я об этом отцу своему, да он никак не мог смекнуть, чего я хочу, и начал поносить всякие науки. К беде моей прибавилось еще и то, что от мачехи покоя не было, я и решился убежать, чтобы идти в Москву учиться.

— Я, дружок, сам человек, не хвастовски сказать, грамотный, — отвечал с важностию приказчик. — Спросил бы ты у меня, так я бы тебе дал толк. Ну, да уж теперь поздно: видно, так Богу угодно!